Богдан заранее вынес из кладовки старый чемодан и поставил его возле двери. В гостиной уже ждали дети, а на столе лежала серая папка с аккуратно подготовленными документами.
Оксана вошла и сразу заметила, что сын не поднимает глаз, а дочь нервно теребит рукав кофты. Муж успел поговорить с ними без неё. Теперь оба были уверены, что мать сама разрушила семью и должна уйти, не устраивая сцен.
— Квартира останется мне. Дети тоже остаются здесь, — спокойно объявил Богдан. — Поживёшь у сестры. Вещи соберёшь сама. Давай только всё сделаем тихо.
Сын едва заметно кивнул. Дочь прошептала, что так действительно будет лучше. Богдан довольно расправил плечи, уверенный, что Оксана не станет сопротивляться.
Он не подозревал, что прошлой ночью жена проснулась и услышала его голос на кухне.
— Она подпишет. Я детей подготовил. Главное, чтобы она не успела добраться до счетов…
Оксана тогда бесшумно вернулась в комнату. Не заплакала и не стала будить детей. Утром она вышла из дома с папкой документов, а вернулась необычно спокойной.
Теперь Богдан раскрыл подготовленные бумаги и пододвинул их к ней.
— Здесь всё написано. Подпишешь, соберёшь вещи и уйдёшь. Без суда и лишнего позора.
Он положил перед женой дорогую ручку и посмотрел на детей, словно победа уже была у него в кармане. Оксана медленно взяла ручку. Сын облегчённо выдохнул, дочь подняла заплаканные глаза, а Богдан едва сдерживал довольную улыбку.
Но подписи на бумаге не появилось.
Оксана положила ручку обратно, посмотрела мужу прямо в глаза и тихо произнесла:
— Ох, дорогой мой… Как же вовремя я вчера зашла в банк…
Богдан ещё держал улыбку, но она у него как-то съехала набок.
— В какой банк?
— В наш. В тот, где вклад. Который на моё имя.
Он молчал секунды три. Потом коротко засмеялся, будто услышал плохую шутку от человека, который шутить не умеет.
— Ты его не трогала.
— Вчера в десять сорок. Мне девушка ещё чек распечатала, я его в сумке ношу, хочешь покажу.
Даша перестала теребить рукав.
— Какой вклад? Пап, о чём она?
— Ни о чём, — сказал Богдан, не глядя на дочь. — Оксана, положи обратно. Сегодня же.
— Не положу.
— Мам. — Артём поднялся с дивана. Он был на голову выше отца и в этот момент выглядел младше Даши. — Мам, ты чего? Ты же сказала вчера, что не будешь…
— Я вчера ничего не говорила. Это отец вам сказал, что я не буду.
Богдан аккуратно собрал бумаги в серую папку, как будто это что-то ещё решало. Пальцы у него подрагивали, и он это заметил и положил ладонь на стол.
— В четверг подписание по кредиту. Тебе туда прийти и расписаться. Материал надо закупать до пятнадцатого, иначе заказ уходит.
— Я не приду.
— Ты приду́т, — сказал он зло и неправильно, и сам поморщился. — Ты понимаешь, что там на шесть двести договор? Ты понимаешь, что у меня люди?
— Понимаю. Я тебе эти договоры четыре года в тетрадку сводила.
Даша встала и вышла. Слышно было, как она закрыла дверь в свою комнату — не хлопнула, а именно прикрыла, тихо, и от этого стало хуже.
— Квартира моя, — сказал Богдан. — Оформлена на меня. Ты это знаешь.
— Куплена в браке. Оформление не имеет значения. Я вчера не только во вклад ходила.
Он посмотрел на неё внимательно, впервые за вечер по-настоящему.
— Ты к юристу ходила?
— Записана на понедельник.
— Понятно.
Он взял папку и ушёл на кухню, и там долго хлопал дверцей шкафа, ища что-то, чего там не было. Артём стоял посреди гостиной и не знал, куда себя деть.
— Мам, он же не просто так. Он же тебе даже не сказал ничего при нас. Мог бы сказать.
— Что сказать?
Сын мотнул головой и ушёл к себе.
Ночью Богдан не кричал. Он вынес из спальни две свои рубашки, зарядку и подушку и лёг в гостиной на диване, который они покупали шесть лет назад и который никогда толком не раскладывался. Оксана слышала, как он несколько раз вставал и пил воду из-под крана.
Утром он уехал в цех в семь. Чемодан так и стоял у двери. Оксана обошла его, надела пальто и поехала на работу.
На работе она дважды перепутала счета в платёжке, и Вера Ивановна, главбух, посмотрела на неё поверх очков и сказала: «Оксан, иди покури, что ли». Оксана не курила пятнадцать лет. Она вышла на лестницу и простояла там двадцать минут, глядя, как грузчики из соседней двери выносят коробки с плиткой.
Сестра позвонила в обед.
— Люба, я не приеду.
— Да как не приедешь? Я уже раскладушку достала.
— Если я уеду, я потом не вернусь. Он замок поменяет и скажет, что я сама ушла. И дети подтвердят.
— Оксан. — Люба помолчала. — Он мне вчера вечером звонил.
— И?
— Сказал, что ты его обокрала.
— Я закрыла вклад, который на мне.
— Я так и поняла. Я ему сказала, что он дурак. Он трубку бросил.
Юрист, Марина Сергеевна, принимала в офисе над аптекой, консультация три с половиной тысячи, чай в одноразовом стакане. Она слушала минут десять, не перебивая, потом стала рисовать на листке столбики.
— Квартира совместная. Даже если завтра он её подарит матери, сделку развалим. Оборудование в цехе — тоже совместное, он ИП, это не отдельная вселенная. Дальше плохая новость. Полтора миллиона шестьсот сорок…
— Один шестьсот сорок.
— Да. Их вам зачтут. Это не ваши деньги, это половина ваших денег плюс половина его. При разделе суд их учтёт в вашей доле. Вы себе ничего не выиграли.
— То есть я зря.
— Нет, не зря. Вы себе купили время. Пока эти деньги у вас, он разговаривает. Как только отдадите — перестанет.
— А кредит?
— Кредит тоже общий. И вы там созаёмщик. Вот это, Оксана Петровна, самое неприятное. Из созаёмщиков банк вас не выпустит, хоть вы десять раз разведитесь. Если он перестанет платить, придут к вам.
Оксана посмотрела на столбики. Семьдесят одна тысяча в месяц. Её зарплата — шестьдесят.
— И что делать?
— Решать, что вы хотите. Деньги, квартиру или справедливость. Три сразу не бывает.
Дома установился порядок, который никто не обсуждал. Богдан переставил свои продукты на нижнюю полку холодильника и подписал маркером контейнер с котлетами: «Б». Оксана посмотрела на этот контейнер, ничего не сказала и стала покупать себе отдельно. Готовила по вечерам на троих — себя, Дашу и Артёма. Артём ел, но уносил тарелку к себе.
В субботу он пришёл к ней на кухню, когда она мыла посуду.
— Мам.
— М.
— Отец сказал… — Он не договорил, взял полотенце, повертел и положил. — Он сказал, что ты с каким-то мужиком была. С Игорем этим, который ему заказчиков приводил.
Оксана закрыла воду. Руки были в пене, и она стояла и смотрела на них.
— Было.
Артём ждал чего-то ещё.
— И всё? Ты даже…
— А что ещё? Было. Прошлой зимой. Три месяца. Потом кончилось, я сама кончила. Отец узнал в августе.
— Зачем?
— Не знаю, Тём.
— Не знаешь, — повторил он. — Отлично. Просто отлично.
Он ушёл. Через полчаса хлопнула входная дверь, и его не было до ночи. Оксана домыла посуду и поставила чайник, потом забыла про него и вспомнила, когда он щёлкнул во второй раз.
Она не собиралась ничего объяснять. Объяснять там было нечего: Игорь Владимирович, пятьдесят два года, неудачно постриженная борода, возил её обедать в одно и то же место, смешил и слушал, и полгода она чувствовала себя человеком, с которым разговаривают. Потом в марте он сказал что-то про «твоего Богдана» с такой лёгкой брезгливостью, и ей стало тошно, и она перестала отвечать. Богдану она не говорила ничего. Он узнал сам — от Игоря же, через какой-то их мужской разговор, и полтора месяца молчал, а потом начал готовить папку.
В четверг Богдан домой не пришёл ночевать. В пятницу вернулся серый и спокойный.
— Заказ порезали, — сказал он в коридоре, никому конкретно. — Взяли только первый этаж. Сорок процентов от суммы.
— Ты занял? — спросила Оксана.
— У Ромы. Под проценты. — Он снял ботинки и аккуратно поставил их носками к стене, как всегда. — Поздравляю.
Через неделю позвонила Наталья Юрьевна, репетитор по математике.
— Оксана Петровна, здравствуйте, я правильно поняла, что Даша занятия прекращает? Мне Богдан Иванович написал, что с ноября не надо.
Оксана вышла из кабинета в коридор.
— Нет, неправильно. Занятия остаются. Я вам сама переведу, сегодня.
— Хорошо. Только там за октябрь ещё девять с половиной.
— Переведу.
Вечером она спросила Дашу, почему та молчала.
— Ну а что говорить-то. — Даша сидела на полу у батареи с телефоном. — Папа сказал, деньги кончились из-за тебя. Я подумала, ну, сама позанимаюсь.
— Сама ты вторую часть не сдашь.
— Мам, отстань.
— Я заплатила. Обеим. И Наталье Юрьевне, и по русскому.
Даша помолчала.
— Из тех денег?
— Из тех.
— Он говорит, они папины.
— Они наши. Общие. И твои в том числе, если уж на то пошло.
Даша подняла голову.
— А почему тогда он не может их взять?
— Потому что я их держу.
Дочь посмотрела на неё долго, потом опять уткнулась в телефон. Но на следующий день за ужином осталась на кухне и ела за столом, а не унесла к себе.
Богдан пришёл разговаривать в середине ноября, в воскресенье. Сел напротив, положил руки на стол. Ногти были в лаке — он всегда приходил из цеха с руками в морилке или лаке, сколько Оксана его знала.
— Ладно, — сказал он. — Давай считать.
— Давай.
— Ты возвращаешь миллион шестьсот сорок. Я оставляю тебе квартиру. Прописку детям не трогаю, развод по согласию, без этих всех.
— Дальше.
— Что дальше? Всё.
— Богдан, квартира стоит шесть восемьсот. Половина — три четыреста. Я тебе возвращаю один шесть четыре и должна тебе ещё почти два. Ты мне сейчас подарок предлагаешь?
Он откинулся на стуле.
— То есть ты считала.
— Я бухгалтер. Я двадцать лет считаю.
— И сколько ты, по-твоему, мне должна?
— По-моему, у тебя цех на два четыреста и кредит два сто. Плюс «Ларгус». Если всё честно складывать, я тебе должна где-то семьсот. Может, восемьсот.
Богдан хмыкнул.
— Семьсот. У тебя их нет.
— У меня их нет. Я буду отдавать частями. Тридцать в месяц, два года.
— А кредит?
— Кредит на тебе. Платишь ты. Я из созаёмщиков не выйду, я узнавала, банк не отпустит. Но мы пропишем у нотариуса, что платишь ты, и если банк снимет с меня — я взыскиваю с тебя.
— Умная стала.
— Я к юристу сходила, Богдан. Ты бы тоже сходил, прежде чем папку делать.
Он встал, прошёлся по кухне, открыл форточку, хотя было холодно.
— Знаешь, что самое смешное? — сказал он в окно. — Я ведь эту квартиру и не хотел забирать. Я хотел, чтобы ты ушла. Просто ушла, и всё. Чтобы я вечером зашёл, а тебя нет.
— Я знаю.
— А ты сидишь.
— Сижу.
— Три месяца я с тобой за одним столом. Ты картошку чистишь, а я на тебя смотрю и думаю — как ты в декабре в этот отель ездила и потом домой приезжала и мне рассказывала, как у Веры Ивановны внучка родилась.
Оксана не ответила. Это было правдой, и ответить было нечем.
— Восемьсот, — сказал он, закрывая форточку. — Не семьсот. И деньги возвращаешь до нотариуса, а не после.
— В день подписания. Утром к нотариусу, оттуда в банк, я перевожу при тебе.
— Ты мне не веришь?
— Нет.
Он кивнул, будто она сказала что-то само собой разумеющееся.
Соглашение делали три недели. Марина Сергеевна дважды возвращала проект, потому что Богдан хотел вписать, что Артём остаётся зарегистрирован «до окончания учёбы», а потом снимается с регистрации, и Оксана на это не пошла. Спорили по телефону, через юристов, коротко и по-деловому, и это было легче, чем через стол на кухне.
Дома в это время шла обычная жизнь. У Даши был пробник по русскому, она написала на шестьдесят два и весь вечер ревела в ванной с включённой водой, а Оксана сидела на полу в коридоре под дверью и говорила через дверь, что шестьдесят два в ноябре — это нормально, что у неё самой в школе по сочинениям всегда было три, и что Наталья Юрьевна сказала: главное — не бросать. Даша вышла через час с красным лицом, села рядом на пол и положила голову матери на плечо, и они так сидели, пока не пришёл Артём и не сказал: «Вы чего в коридоре-то?»
В декабре сломалась стиральная машина, и Оксана вызвала мастера сама, в первый раз за много лет — раньше это всегда было по части Богдана. Мастер поменял помпу за четыре двести и сказал, что машина ещё лет пять походит.
Подписывали двадцать третьего. Нотариус находился в бизнес-центре на четвёртом этаже, в очереди перед ними сидела пара, которая делила дачу, и женщина громко объясняла кому-то по телефону, что теплица ей не нужна. Богдан пришёл в пиджаке. Оксана никогда не понимала, зачем он надевает пиджак в таких местах, но сегодня это почему-то показалось ей понятным.
Нотариус читала вслух. Квартира переходит в единоличную собственность Оксаны Петровны. Оборудование, транспортное средство, обязательства по кредитному договору — Богдану Ивановичу. Компенсация восемьсот тысяч рублей, график на двадцать четыре месяца, первый платёж до пятнадцатого января.
— Подписывайте здесь и здесь. И расшифровку.
Потом они спустились и поехали в банк на разных машинах. В банке Оксана перевела миллион шестьсот сорок тысяч на его счёт и показала ему экран. Богдан посмотрел, кивнул и убрал телефон.
— Ну вот, — сказал он.
— Ну вот.
— Я в субботу вещи заберу. Я на Кольцовской снял, однушку. Двадцать восемь тысяч.
— Хорошо.
Они постояли ещё немного у банкомата, потому что надо было что-то сделать, а делать было нечего.
В субботу он приехал с Ромой и «Газелью». Взял инструмент, зимние вещи, телевизор из гостиной, который сам покупал, и почему-то забрал большую чугунную сковороду, на которой жарил мясо по выходным. Даша сидела у себя и не вышла. Богдан постоял у её двери, потом постучал костяшкой и сказал: «Даш, я тебе на карту кинул на репетиторов, за декабрь и январь». Из-за двери сказали: «Спасибо».
Артём вынес отцу коробки, а потом вернулся и остановился в прихожей в куртке.
— Мам, я с ним поеду.
Оксана вытерла руки о джинсы.
— На сегодня или совсем?
— Совсем. Ну, пока. У него там комната и кухня, я на кухне. Мне всё равно в цех к восьми, оттуда ближе.
— У тебя куртка зимняя в шкафу, серая. Возьми, на улице минус двенадцать обещали.
— Ага.
Он сходил за курткой, засунул её под мышку и стоял, переминаясь.
— Ты не думай, я не из-за… Просто ему сейчас хуже.
— Я не думаю.
— Ты вообще ничего не говоришь, — сказал Артём с неожиданной злостью. — Три месяца молчишь. Хоть бы раз сказала, что тебе жалко.
— Мне жалко.
— Ну вот и всё, что ли?
— А что ещё, Тём?
Он подождал. Она видела, что он ждёт, и знала, чего именно, и не могла этого дать: он хотел, чтобы она объяснила так, чтобы стало не стыдно ни за неё, ни за отца. Такого объяснения не было.
— Ладно, — сказал он. — Я в среду за остальным заеду. И за гантелями.
— Заезжай. Я в среду с работы в шесть.
Дверь закрылась. Внизу завелась «Газель», постояла и уехала.
Даша вышла из комнаты в носках, прошлёпала на кухню, открыла холодильник, посмотрела в него и закрыла.
— Он правда совсем?
— Правда.
— А он вернётся?
— Отец — нет. Артём приедет в среду.
Даша постояла, потом сказала: «Понятно» — и ушла обратно.
Оксана прошла в комнату Артёма. Там остались стол, старый монитор, гантели у батареи и полка с учебниками по логистике, которые он так и не открыл. Она подтащила стол к окну — одна ножка царапнула паркет, ну и пусть, — протёрла его от пыли и поставила ноутбук.
Пятнадцатого января ей надо было отдать тридцать тысяч, плюс коммуналка, плюс репетиторы с февраля. В четверг она договорилась встретиться с одной знакомой, у которой две точки на рынке и бардак в документах, и ещё Вера Ивановна обещала свести её с человеком, которому нужно вести три ИП.
Она открыла таблицу и начала забивать цифры.
