На мгновение я просто застыла на месте, пытаясь осознать увиденное. Почему она не в своей постели? Что-то случилось в её комнате? Проблема с потолком? Разбитое стекло? Конечно же, муж бы мне сообщил.
Я опустилась рядом с ней на колени и проверила, ровно ли она дышит. Она выглядела уставшей, но в безопасности, и я решила пока её не будить. Я выключила кухонный свет, осторожно обошла её и пошла искать мужа.
Наша спальня была пуста.
Его зарядное устройство для телефона по-прежнему лежало у кровати, но самого его нигде не было. Ближе к полуночи это не имело никакого смысла.
Затем я заметила полоску света под дверью нашей дочери. Когда я подошла ближе, я услышала приглушённые голоса и отчётливый звук передвигаемой по полу мебели. У меня внутри всё сжалось.
Я взялась за ручку, приоткрыла дверь всего на пару сантиметров и заглянула внутрь.
Я остолбенела..
Посреди комнаты стоял металлический стеллаж, наполовину собранный, и Артём, Славин приятель ещё с прежней работы, держал его за стойку, пока Слава закручивал шуруповёртом полку. Кровати Поли не было. То есть она была — разобранная, боком к стене, матрас прислонён к шкафу, а под окном, там, где у неё всегда стоял стол с наклейками единорогов, громоздились коробки. Коричневые, одинаковые, в три ряда, до подоконника. Пахло картоном и новым пластиком.
Я открыла дверь полностью.
Слава обернулся, шуруповёрт ещё жужжал секунду вхолостую.
— Ты чего так рано? — сказал он. — Ты же в пятницу.
— Я в четверг. Я тебе писала.
Артём поставил стойку на пол, аккуратно, и вдруг стал очень занят своим телефоном.
Я не стала кричать, потому что в шести метрах отсюда на кухонном полу спал ребёнок. Я сказала тихо:
— Выйди.
Мы вышли в коридор. В коридоре тоже стояли коробки, вдоль стены, я их в темноте просто обошла и не заметила, а теперь споткнулась о край и разозлилась ещё сильнее.
— Это на неделю, — сказал Слава сразу, не дожидаясь вопроса. — Максимум на десять дней. Пока отгрузим первую партию.
— Она спит на кухне.
— Она сама так захотела. Я ей в зале постелил, на диване. Она сказала, там окно дует.
— Слава. Ей девять лет. Она спит на полу, на кухне, вторую ночь.
— Первую.
— Она мне вчера писала, что спала у холодильника. Она думала, это смешно.
Он потёр лицо ладонью. Сзади, из комнаты, деликатно вышел Артём, боком, с курткой в руках, сказал «я поехал, Слав, завтра в девять созвон» и очень быстро оделся в прихожей. Замок щёлкнул.
— Что в коробках? — спросила я.
— Отпариватели.
— Сколько?
— Восемьсот.
Я посмотрела на коридор. Потом на закрытую дверь детской. Потом опять на него.
— Ты взял кредит.
— Я взял кредит, — сказал он спокойно, даже с каким-то облегчением, как будто давно ждал, чтобы это наконец произнесли вслух. — Семьсот сорок. Товар вышел по девятьсот за штуку, с доставкой из Китая. Продаём по две четыреста девяносто, минус комиссия, минус логистика — чистыми где-то по шестьсот. Это четыреста восемьдесят тысяч за сезон. Сезон — октябрь-декабрь, потом мёртво.
Он говорил цифрами, и цифры у него были наготове, он их явно повторял про себя много раз, и, наверное, кому-то уже рассказывал.
— И склад ты решил устроить в детской.
— Марин, склад — это девять тысяч в месяц минимум, а нормальный, с пандусом, пятнадцать. Это вся маржа с первой партии. У нас комната стоит пустая с восьми утра до шести вечера.
— Она не стоит пустая. В ней живёт человек.
— Десять дней.
Я пошла в кухню, посмотрела на Полю. Она лежала на боку, под щекой ладонь, одеяло сползло. Я подняла её вместе с подушкой, она пробормотала что-то, обняла меня за шею — она тяжёлая уже, девять лет, я еле дотащила, — и уложила в нашу кровать. Сама легла рядом. Слава ещё час возился со стеллажом, я слышала шуруповёрт сквозь стену и считала, во что обходится каждая полка.
Утром Поля ела хлопья и рассказывала, что папа обещал ей новую кровать, «получше, с ящиками», когда всё продастся. Ещё она сказала, что на кухне на самом деле удобно, потому что холодильник гудит и под это хорошо засыпать.
— Ты почему мне не написала, что кровать разобрали?
— Папа сказал, ты в командировке, не надо тебя дёргать. — Она пожала плечами, поболтала ложкой в молоке. — Ну а чего. Мне нормально.
Вот это «мне нормально» я потом вспоминала весь день. Я приехала на работу — у меня сеть аптек, я мотаюсь по филиалам, ревизии, обучение персонала, в тот четверг был разбор по Кирову, где кассирша два месяца пробивала скидку сама себе, — и всё время ловила себя на том, что не слушаю.
Вечером я поставила условие. Не скандалом, я вообще не умею скандалить, у меня от крика першит в горле. Я сказала: кровать собираем сегодня, Поля спит у себя, коробки — как хочешь, но из её комнаты до конца недели.
Кровать он собрал. Коробки сдвинул к стене, выстроил ровно, накрыл пледом, чтобы «не мозолило». Стеллаж остался. Поля сказала, что это похоже на склад из мультика, и ей даже интересно. Через три дня она перестала звать домой Соню из соседнего подъезда.
Дальше пошла обычная жизнь, только в ней появился картон. Картон был везде. Каждый отпариватель нужно было достать, наклеить на него штрихкод, положить обратно, заклеить, поставить в короб по двадцать штук, короб подписать. Они с Артёмом делали это по ночам на кухне, потому что днём Артём работал. К двум часам кухонный стол был липкий от скотча, в раковине стояли чашки, а утром я мыла эту кухню перед работой, потому что не могу собирать ребёнка в школу в помещении, где пахнет упаковочной плёнкой.
В воскресенье Поля делала проект по окружающему миру за журнальным столиком в зале, потому что её стол стоял в коридоре. Она не жаловалась. Она вообще удобный ребёнок, и это меня и добило: не то, что ей плохо, а то, что она приспособилась и никому ничего не сказала.
В понедельник соседка с площадки, Валентина Сергеевна, поймала меня у лифта и вежливо спросила, не переезжаем ли мы. Потому что грузовым лифтом в одиннадцать вечера, конечно, никто не запрещает, но там сложили картон, и дверь не закрывается.
Я сказала Славе про лифт. Он сказал, что уберёт. Убрал через два дня.
В четверг он объявил, что выкупает у поставщика остаток по хорошей цене, ещё двести штук, «уже без кредита, из оборотки». Оборотка — это были те деньги, которые пришли за первые продажи. Их было сто с небольшим тысяч, и на них, вообще-то, я рассчитывала как на часть ипотеки, потому что он не работал с августа.
Тогда я и поняла, что разговорами это не кончится. Мы с ним разговаривали уже две недели, каждый вечер по-новому, и каждый раз выходило, что я права, но ничего не менялось, потому что мне нужна была комната, а ему — деньги, и деньги были прямо здесь, в коробках, а комната — это, с его точки зрения, вопрос удобства.
В субботу у них с Артёмом была встреча с каким-то человеком по поводу карточек товара, на весь день, в Химках. Я в пятницу вечером нашла склады индивидуального хранения на выезде из города, позвонила, съездила утром, посмотрела. Бокс пять квадратов, четыре девятьсот в месяц, отдельный ключ, круглосуточный доступ, охрана, сухо. Я заключила договор на своё имя, оплатила два месяца вперёд. Потом заказала газель с двумя грузчиками — три с половиной за машину и шесть за людей.
Поля помогала считать короба. Мы вынесли всё: коробки из детской, коробки из коридора, коробки с балкона, разобранный стеллаж. Грузчики управились за час пятнадцать. Я вымыла пол в её комнате два раза, потому что под коробками была серая пыль, вернула на место стол, и мы переклеили на него новые наклейки, потому что старые единороги ободрались, пока стол стоял в коридоре.
Слава приехал в девять вечера. Он сначала не понял. Постоял в дверях детской, посмотрел на пустую стену, на Полю, которая раскладывала на столе фломастеры, и сказал:
— Где.
Я вышла, закрыла за собой дверь.
— На складе «Хранимо», Пятницкое шоссе, тридцать минут от нас. Бокс сто четырнадцать. Ключ в прихожей, на крючке.
— Ты в своём уме? Ты знаешь, сколько это будет стоить?
— Четыре девятьсот. Я заплатила за октябрь и ноябрь.
— Я не про деньги, — сказал он и тут же перешёл ровно к деньгам: — Каждая поездка — бензин, время, я не могу по одной коробке возить, мне надо машину под отгрузку каждый раз брать. Ты мне всю логистику развалила.
— Слава, у тебя одиннадцать лет логистики. Придумаешь.
— Ты могла спросить.
— Я спрашивала. Три недели.
— Ты не спрашивала, ты требовала.
— Хорошо. Я требовала.
Он ушёл на кухню, и там долго и громко открывал и закрывал шкафчики, как будто искал что-то очень нужное. Потом ушёл курить на лестницу, чего не делал года четыре. Вернулся, лёг в зале на диване. Утром сказал, что несколько дней поживёт у Артёма, чтобы «не мешать нам с Полей отдыхать», и уехал с сумкой. Продержался две ночи, на третью вернулся, потому что у Артёма жена, двое детей и одна комната.
Сезон пошёл не так, как в его таблице. Я это видела по тому, как он перестал произносить цифры вслух. В ноябре выяснилось, что таких отпаривателей на площадке шестьсот продавцов, и половина из них с юрлицами, которые возят контейнерами и продают по тысяче девятьсот. Потом партию в сто двадцать штук приняли на складе с ошибкой в маркировке, и она месяц висела как «неопознанный товар». Потом пошли возвраты: люди заказывали три штуки разного цвета, оставляли один. Каждый возврат — это деньги за обратную дорогу и мятая коробка, которую уже нельзя отгружать как новую.
Он ездил в бокс по два раза в неделю, брал каршеринг, возвращался в двенадцатом часу, ел холодное и молчал. Один раз сказал:
— Если бы товар был дома, я бы успевал к слоту.
Я не ответила. Мне было что ответить, но Поля делала уроки в трёх метрах.
Двадцать третьего ноября он попросил денег. Не сразу — сначала минут двадцать рассказывал про то, что декабрь всё вытянет, что перед Новым годом берут любой бытовой товар, что надо только зайти в рекламу и поднять карточку, иначе её никто не видит. Потом сказал:
— Мне нужно сто пятьдесят. На месяц. В январе верну с продаж.
— У нас нет ста пятидесяти.
— У тебя есть.
— У меня есть подушка на ипотеку. Четыре платежа. Это не «есть», это то, на что мы живём, если меня сократят.
— Тебя не сократят.
— Слава, я не дам сто пятьдесят тысяч на рекламу отпаривателей.
Вот тут он и сказал то, что, я думаю, копилось с августа.
— Ты просто не хочешь, чтобы у меня получилось.
— Что?
— Тебе удобно. Ты зарабатываешь, ты ездишь, ты вся такая при деле, а я тут. Ты меня три месяца спрашиваешь, как поиски, таким голосом. Я слышу этот голос, Марин. Я его каждый вечер слышу.
Я села. У меня правда был такой голос, наверное. Я честно попробовала вспомнить, каким тоном я спрашивала, и не смогла.
— Я не хотела, чтобы ты шёл в первое попавшееся место, — сказала я. — Я тебе это говорила.
— Ты говорила. А потом считала, сколько я потратил на бензин.
— Потому что у нас ипотека тридцать восемь тысяч, и я её плачу одна с сентября.
— Вот, — сказал он. — Вот к этому и шли.
Мы сидели на кухне, и на подоконнике стоял рулон скотча, который тут жил с октября.
— Давай так, — сказала я. — С декабря разделим. Ипотека, коммуналка, Поля, продукты — это моё, я тяну, я посчитала, я тяну. Кредит твой. Бокс твой с декабря, я заплатила за два месяца, дальше платишь сам или забираешь товар оттуда, но в квартиру ты его не занесёшь.
— Это ультиматум?
— Это расписание платежей.
Он засмеялся коротко, без веселья, и сказал, что я на работе разучилась говорить с людьми и разговариваю с ним как с филиалом в Кирове. Может, и так. Но в декабре он вышел на работу.
Не в свою логистику — в свою не взяли, там как раз шли сокращения. Взяли в контору поменьше, диспетчером в транспортный отдел, семьдесят на руки, с восьми до восьми, два через два. Он сказал об этом буднично, в машине, когда мы везли Полю на плавание: «С понедельника выхожу». Я не стала говорить ничего вроде «ну наконец-то». Я сказала: «Смены как?» — и он объяснил про смены, и мы дальше обсуждали, кто забирает Полю по вторникам.
Декабрь товар не вытянул. Продали примерно половину, и то большую часть в последние десять дней, с уценкой. Восьмого января Слава сказал, что ему предложили сдать остаток оптом — по пятьсот двадцать за штуку, забирают всё одной машиной. Триста с чем-то штук. Он сидел с телефоном в руках и считал вслух, уже не пряча цифры, и получалось, что из семисот сорока кредитных он возвращает тысяч четыреста пятьдесят, а остальное — это двадцать три тысячи в месяц ещё на два года.
— Соглашаться? — спросил он. Не меня, вообще-то, в воздух. Но в комнате была только я.
— Ты лучше в этом разбираешься, — сказала я.
— Не похоже, чтобы я в этом разбирался.
Это было максимально близко к признанию, что он был неправ, и больше он к этому не возвращался ни разу. Он до сих пор считает, что схема была рабочая, просто он зашёл поздно и не в тот товар, и, может быть, он даже прав, я не знаю. Оптовику он всё отдал одиннадцатого января, сам грузил, вернулся с разбитым пальцем — прищемил дверью бокса — и долго мыл руки в ванной.
Бокс он оплачивал сам, декабрь и январь, а потом расторг договор. Ключ отдал мне, а я отдала на стойку администратору, и та поставила галочку в журнале.
В феврале мы купили Поле новую кровать. Не он — мы, из моих, потому что у него теперь двадцать три тысячи в месяц минус свобода, но кровать с ящиками, как он обещал, и собирал он. Поля сидела на полу и подавала ему винты, и он ей объяснял, зачем в мебели эксцентрик, а она говорила «пап, ты уже говорил». Мне было слышно из кухни.
Живём мы дальше нормально. Не так, как до августа, по-другому. Деньги у нас теперь раздельные, и это оказалось не трагедией, а просто ещё одной таблицей: я перевожу на общий счёт свою часть, он свою, остальное каждый тратит как хочет, и я больше не знаю, сколько у него на карте, и не спрашиваю. Меня это устраивает сильнее, чем я ожидала. Его, по-моему, тоже, хотя он говорит, что это «формализм».
В конце марта он пришёл со смены, поел, посидел и сказал, что они с одним человеком с новой работы смотрят на сезонку — садовое, шланги, опрыскиватели, и что на этот раз всё будет иначе: склад сразу, десять квадратов на двоих, деньги пополам, кредит не берётся, заходят с малого.
— Я у тебя ничего не прошу, — добавил он быстро.
— Я знаю.
— Ты можешь сказать, что я дурак.
— Я не буду говорить, что ты дурак. — Я закрыла посудомойку и включила её. — Только в квартиру ты больше ничего не заносишь. Ни одной коробки, ни на день.
— Не занесу, — сказал он.
И не занёс.
