Моему мужу Сергею недавно исполнилось сорок. Дата серьезная, круглая, и я сразу предложила отметить ее в ресторане, чтобы не бегать с кастрюлями и не падать от усталости. Хотелось красивый зал, музыку, чтобы я тоже сидела за столом, а не жила на кухне. Но Сергей замахал руками и сказал, что все это глупости.
— Зачем тратить деньги на чужих поваров? — ответил он. — Ты у меня готовишь лучше любого ресторана. Давай соберем своих: маму, сестру с мужем, тетю Олю… Человек десять-пятнадцать, не больше. Посидим по-домашнему, спокойно.
Я уже знала, что значит это «по-домашнему». Это значит, что я двое суток стою у плиты, мою полы, натираю зеркала, закупаю продукты, режу салаты тазами, мариную мясо, а потом улыбаюсь, будто ничего тяжелого в этом нет. Но я согласилась. Почему-то всегда соглашаюсь.
К вечеру праздника я чувствовала себя так, будто меня выжали досуха. На пальце был пластырь — я порезалась, когда спешила нарезать сыр. Волосы уже не лежали так красиво, как утром, а ноги гудели так, что хотелось просто лечь на пол и не вставать. Гости пришли ровно в шесть. Свекровь, Раиса Петровна, и золовка Ирина вошли в квартиру с видом проверяющей комиссии.
— У вас тут как в бане, — сказала свекровь вместо приветствия. — Можно было бы окно открыть. Сереже нужен свежий воздух, он у меня чувствительный.
Я молча провела их к столу. Мы расселись. Я начала бегать между кухней и гостиной: подать, убрать, принести хлеб, долить сок. Сергей сидел во главе стола, принимал поздравления и улыбался, словно все это само появилось из воздуха.
Сначала заговорили о салатах.
— А соуса ты не пожалела? — спросила Ирина, ковыряя вилкой мой салат. — Он какой-то сухой получился. Я бы сделала по-сочнее, чтобы было интереснее на вкус.
Я улыбнулась и сказала, что каждый готовит по-своему.
Потом настала очередь горячего. Я вынесла запеченную свинину, которую мариновала почти сутки. Раиса Петровна отрезала маленький кусочек, долго жевала и наконец произнесла:
— Мясо можно было бы снять пораньше. Оно немного жестковато. Сережа у меня с детства не любит пересушенное. Молодым хозяйкам нужно еще учиться. Я в его возрасте такие блюда готовила, что гости добавки просили.
За столом стало тихо. Я посмотрела на мужа, ожидая, что он хоть что-то скажет в мою защиту.
— Мам, не начинай, — сказал он, но как-то вяло. — В принципе нормально, просто чуть передержала, наверное.
Слова ударили сильнее любой пощечины. Вместо «спасибо» я услышала согласие с их придирками.
Ирина тут же продолжила:
— Лена, ты бы и сама о себе подумала. Вид у тебя усталый. Кожа бледная, под глазами тени. Сергей мужчина видный, а ты рядом с ним совсем замотанная. Нужно следить за собой, а то конкуренция сейчас большая.
Они засмеялись, будто это шутка. Внутри у меня что-то щелкнуло.
И в этот момент я сделала то, после чего все гости сидели в шоке, не веря своим глазам..
Я не закричала. Я поставила блюдо со свининой на середину стола, сняла фартук, сложила его пополам и положила на спинку своего стула. На пустую спинку — я за весь вечер так и не успела на этот стул сесть.
— Ешьте, — сказала я. — Хлеб в корзинке, соль около Виталика.
И вышла в прихожую. Надела босоножки, сняла с крючка жакет, взяла сумку. Из своей комнаты выглянула Даша с телефоном в руке.
— Мам, ты куда? — В ресторан. — С кем? — Одна.
Даша посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который вдруг заговорил на другом языке, и ничего не сказала. В коридор вышел Сергей, с салфеткой, заткнутой за ремень.
— Лена. Ты что, обиделась? Из-за мяса? — Торт в холодильнике, на нижней полке. Свечи в ящике с ложками, зажигалка на подоконнике. — Лена! — Посуду можно просто сложить в раковину.
Я нажала кнопку лифта. Из-за неприкрытой двери было слышно, как Раиса Петровна спрашивает: «Сережа, куда она? Что значит — в ресторан?» — и как Ирина отвечает ей громким шепотом, который слышно на весь подъезд.
На улице было прохладно, апрель, я сразу пожалела, что не взяла плащ. Дошла до остановки, потом передумала и вызвала такси. В машине посмотрела баланс на карте — там лежало четырнадцать тысяч, мои, за два торта на прошлой неделе. Назвала водителю «Веранду». Это тот самый ресторан, куда я предлагала пойти. Я туда даже звонила в марте, узнавала про зал на двадцать человек.
Зала на двадцать человек мне не понадобилось. Девушка на входе сказала, что у окна все занято, но есть столик у бара. Я села, взяла меню и поняла, что читаю его как прайс: телятина восемьсот сорок, бокал вина четыреста двадцать. Я посчитала, что на продукты для этого праздника ушло семнадцать тысяч восемьсот, и заказала телятину с картофелем и бокал красного.
— Празднуете? — спросил официант, совсем мальчик. — Праздную, — сказала я.
Я ела сидя. Впервые за двое суток. Телятина была нормальная, не лучше моей, но ее принесли мне, поставили передо мной и потом еще раз подошли и спросили, все ли хорошо. Телефон в сумке дергался не переставая. Одиннадцать пропущенных от Сергея. Сообщения от Даши: «мам, бабушка говорит, у тебя нервный срыв», «мам, они торт резать боятся», «ты приедешь?». Я написала: «Я в порядке. Ложись не поздно, завтра в школу». Потом допила вино и еще минут двадцать просто сидела.
Домой я вернулась в половине двенадцатого. В прихожей стояли только наши тапки. В гостиной на столе — все, как я оставила, только мясо разобрано до косточек и салатницы пустые. Торт стоял на кухне на холодильнике, целый, с воткнутыми, но не зажженными свечами. Сергей сидел на кухне в футболке, перед ним была бутылка минералки.
— Они ушли в двадцать минут десятого, — сказал он. — Мать почти ничего не съела. — Мясо съели все. — Ты понимаешь, что ты сделала? Мать сказала, что я живу с истеричкой. Ира весь вечер спрашивала, не беременна ли ты. Сорок лет, Лена. Один раз в жизни сорок лет. — Да. — И ты ушла в ресторан. Ты же сама говорила, что ресторан — это дорого, что деньги на ветер. — Три тысячи шестьсот сорок, — сказала я. — Хочешь, скину чек.
Он посмотрел на меня и вдруг стал складывать вилки в кучку, зачем-то, одну к другой.
— Из-за одной фразы про мясо. — Не из-за фразы. — А из-за чего тогда?
Я хотела объяснить и поняла, что не могу нормально сформулировать. Не мясо. И даже не Ирина с ее «конкуренцией». А то, что он сказал «просто чуть передержала, наверное», сидя во главе стола, и продолжал сидеть.
— Извинись перед матерью, и забудем, — сказал Сергей. — Нет.
Посуду я вымыла утром сама. Не для него — просто не могла смотреть на эту кухню, у меня в девять была смена. Даша встала помогать, вытирала тарелки и складывала их не туда, куда надо, и я ее не поправляла. Сергей спал до одиннадцати, потом вынес три мешка мусора и сказал «вот», как будто закрыл вопрос.
Дальше пошла обычная жизнь. Я работаю администратором в стоматологии на Победы, смена через смену, и еще беру торты на заказ — сначала соседкам, потом пошло по знакомым, потом уже звонили люди, которых я в лицо не знала. К апрелю у меня было две-три заказа в неделю, иногда четыре. Двадцать-тридцать тысяч в месяц, свои, на карте, которой Сергей не пользуется. Он к этому относился как к моему хобби: «опять до двух ночи со своими розочками».
Раиса Петровна мне не звонила. Сергею звонила каждый день, я слышала из коридора: «мама, ну хватит», «мама, я разберусь». Один раз позвонила тетя Оля, попросила рецепт маринада и между делом сказала:
— Мясо было хорошее, Леночка. Я две добавки взяла, пока Рая выходила.
В начале мая позвонила Ирина. Первый раз с того вечера.
— Лена, привет. Ты торты еще делаешь? Соне двенадцатого десять лет, она хочет с единорогом. Ну, как ты умеешь. — Делаю. Двухкилограммовый — четыре с половиной. — В смысле? — Ирина помолчала. — Это же своим. — Четыре тысячи — это уже своим.
Она снова помолчала, и я приготовилась к тому, что сейчас будет про жадность. Но она сказала: «Ладно, сегодня скину», — и скинула в тот же вечер, четыре тысячи, с подписью «за единорога».
Забирала она его одиннадцатого, вечером, стояла у меня в прихожей и держала коробку двумя руками, как таз с водой. Спросила, не растает ли рог. Потом ни с того ни с сего сказала:
— Мы с Виталиком с февраля не живем. Он у брата. Соне пока не говорим, что окончательно.
Я не знала, что на это ответить, и сказала, что коробку надо держать ровно и не ставить на переднее сиденье. Она кивнула и ушла. Про тот вечер мы обе не вспомнили.
А в двадцатых числах апреля Сергей сказал, стоя в дверях кухни:
— У мамы двадцать четвертого мая юбилей. Семьдесят. Она хочет у нас — у нее в двушке пятнадцать человек не посадишь. — У нас не будет. — Лена. — У нас не будет, — повторила я. — Я не буду готовить на пятнадцать человек. И мыть после них тоже не буду.
Он сначала решил, что это торг. Что я подожду, покапризничаю и соглашусь, потому что всегда соглашалась. Он не злодей, мой Сергей. Он просто шестнадцать лет видел, что в мае на столе появляются холодец, три салата и запеченная свинина, и не задумывался, откуда. Он всерьез думал, что мне это нравится. Однажды так и сказал: «Ты же сама любишь, когда все собираются».
— Я люблю, когда все собираются, — ответила я. — Я не люблю быть официанткой у людей, которые меня обсуждают.
Неделю мы к этому не возвращались. Потом он начал звонить по кафе. Я слышала, как он разговаривает на балконе и как меняется его голос. В «Березке» посчитали двадцать пятьсот с человека, на шестнадцать вышло сорок тысяч. В столовой на Кирова дешевле, но там в субботу поминки. Он пришел с балкона и сел напротив меня.
— Сорок тысяч, Лена. За вечер. Я на эти деньги колеса менял. — Я дам двадцать, — сказала я. — У меня есть. — С какой стати я буду брать у жены деньги на мамин юбилей? — Тогда возьми из общих. — Из общих у нас ипотека и Дашке лагерь.
Он ушел курить. Он вообще-то бросил три года назад, но с того дня рождения опять покупал по одной пачке в неделю и курил на лестнице, чтобы Даша не видела. Я знала, что он курит, он знал, что я знаю, и мы про это не говорили.
Раиса Петровна про кафе сказала: «Что я, в столовой сидеть буду, как на поминках?» Ирина предложила у себя, но у нее в квартире после отъезда Виталика стоит нераспакованная стенка, и она сама это понимала. В итоге решили делать у Раисы Петровны: часть у нее, часть — за счет того, что салаты возьмут в кулинарии «Хлебосол», мясо закажут порционно в кафе, а торт купят в кондитерской на Ленина.
В середине мая мне написала женщина из Заречного: свадьба двадцать четвертого, нужен трехъярусный торт на девяносто человек, доставка в банкетный зал к одиннадцати утра. Двадцать восемь тысяч. Я посмотрела на дату, посидела минуту и написала: «Беру».
Сергею я сказала в тот же вечер, сразу.
— Двадцать четвертого у меня свадебный торт. Три яруса. Пятница и суббота до обеда заняты полностью. Он положил ложку. — Ты специально. — Да.
Он этого не ожидал. Он ожидал, что я начну оправдываться, что «так получилось», «заказ подвернулся». Он смотрел на меня, и я видела, как он ищет, за что зацепиться.
— Мать подумает, что ты назло. — Пусть думает. Я приду в четыре и просижу два часа. С подарком. — Ты хоть мясо запеки. Только мясо, а салаты Ира сделает. Ты же все равно на кухне будешь со своим тортом. — Нет.
Он встал, отнес тарелку в раковину, открыл воду и мыл эту тарелку минуты три. Потом закрыл воду и сказал в сторону окна:
— Она же старая уже. — Ей семьдесят, и она не старая, — сказала я. — Она просто привыкла, что я молчу.
Двадцать третьего я не спала до двух — собирала ярусы, потом до четырех делала цветы из крема. Даша сидела рядом, красила ногти и держала мне телефон с инструкцией. Двадцать четвертого в десять я загрузила три коробки в такси, придерживала их всю дорогу до Заречного и в зале собирала торт на месте, на подставке, под взглядом невестиной мамы, которая всерьез спрашивала, не поплывет ли он, если в зале будет жарко. В двенадцать мне перевели остаток. Я села на скамейку у банкетного зала, съела купленную по дороге булку и позвонила Даше, чтобы она гладила платье.
К Раисе Петровне мы с Дашей приехали в четыре. Сергей был там с утра, расставлял стулья и таскал стол с балкона. В квартире пахло кулинарией — тем самым узнаваемым запахом промышленного майонеза. За столом сидели тетя Оля, сестра Раисы Петровны из Ливен, Ирина с Соней, две соседки и мужчина, которого я вижу раз в пять лет и до сих пор не знаю, кто он.
Я отдала конверт — пятнадцать тысяч, мы с Сергеем сложились, — и шаль, темно-серую, хорошую, я ее выбирала три дня. Раиса Петровна пощупала шаль, сказала: «Теплая», — и положила ее на подлокотник.
— Ну садись, чего стоишь. Салаты не мои, из кулинарии, ты извиняй. — Нормальные салаты, — сказала я. — Нормальные, — согласилась она. — Только оливье у них с горошком мятым.
Через полчаса тетя Оля обвела глазами стол и сказала:
— А мяса-то твоего нет, Леночка. — У Лены заказ был, — сказала Раиса Петровна, прежде чем я успела открыть рот. — Свадебный торт. Девяносто человек.
Сказала она это без тепла, скорее как сообщают прогноз погоды. Но сказала первой. Ирина поставила передо мной чистую тарелку и положила туда кусок рыбы, не спрашивая, и потом весь вечер подкладывала мне то одно, то другое, будто отрабатывала что-то, о чем мы договорились молчать. Соня показывала на телефоне фотографию единорога, у которого рог все-таки поехал на второй день.
В шесть я встала, попрощалась и уехала с Дашей домой. Никто меня не удерживал, кроме Сергея, который вышел в подъезд и спросил:
— Полчаса не можешь еще посидеть? — Не могу. Я вчера спала два часа.
Он вернулся в квартиру. Пришел в половине двенадцатого, тихий, немного выпивший, разулся у самой двери и долго сидел на табуретке в прихожей.
— Мать под конец заплакала, — сказал он. — Что все не как всегда. — Она из-за салатов заплакала или из-за меня? — А я откуда знаю, — сказал он. — Она не объясняла.
Я налила ему воды. Он выпил и поставил стакан в раковину — не на стол, а в раковину, и это было, наверное, самое близкое к разговору, что у нас случилось за тот месяц.
— Значит, теперь так будет, — сказал он. — Теперь так. — А если они захотят у нас? Она же спросит. — Скажешь, что у нас не собираемся. Не я скажу, а ты.
Он посмотрел на меня, помолчал и кивнул. Не потому, что все понял и переродился, — он до сих пор считает, что я перегнула, и раза три за лето говорил, что «можно было по-человечески решить». Просто ему стало понятно, что дешевле согласиться, чем еще раз услышать про три тысячи шестьсот сорок.
В июне я взяла в рассрочку конвекционную печь на четыре противня. Сорок восемь тысяч, на двенадцать месяцев, четыре тысячи в месяц с моей карты. Печь оказалась больше, чем я думала по фотографии, и на кухне для нее места не было — только в углу гостиной, где стоял раскладной стол-книжка. Мы его когда-то покупали специально: разложишь — садится пятнадцать человек. В обычные дни он стоял сложенный, под скатертью, и на него складывали сумки и глаженое белье.
Я выставила его на «Авито» за три тысячи. Забрали через два дня, в четверг, двое парней, вынесли по частям и еще спросили, не продаю ли я стулья.
Сергей приехал, когда печь уже стояла в углу, а я расписывалась в накладной у курьера. Он остановился в дверях гостиной, посмотрел на пустое место у стены, потом на печь.
— А стол? — Продала. — За сколько? — За три.
Он снял ботинки, прошел по комнате, зачем-то потрогал печь сверху и спросил, сколько она жрет электричества. Я сказала, что посчитаю в конце месяца.
— Ну хоть на Новый год-то соберемся по-человечески? — спросил он уже из коридора. — Соберемся, — сказала я. — Я забронирую.
