«Вот как, значит, нашли, где я живу…» — промелькнуло у меня в голове.
— Дай Бог здоровья, мама! Хватит уже обижаться. Мы ведь не чужие. Посмотри, Остап — вылитая ты, а Назар — весь в отца. Разве не так?
На мгновение мне захотелось обнять их всех сразу, прижать к себе, но воспоминания о прошлом, о той боли, которую они причинили, поднялись из глубины и будто остановили меня.
— Я вас сюда не звала. Возвращайтесь туда, откуда приехали.
— Мама, ну что ты такое говоришь? Куда нам сумки занести? У детей каникулы, у нас с Захаром отпуск. Здесь у тебя так красиво, что никакое море не нужно. Можно нам комнату с видом на озеро и на тот лесок?
— Валентина, я не шучу. Ты меня слышишь? Немедленно уходите с моей территории, иначе я вызову полицию.
Десять лет я не видела своих близких — и ещё бы столько же не видеть. Да, мне жаль внуков, они ни в чём не виноваты. Но поступок дочери я не смогу простить никогда.
Валю я растила одна с одиннадцати лет, и, как теперь понимаю, воспитание получилось не лучшим.
Она росла упрямой, бунтаркой. Подростковый возраст дался мне с огромным трудом, а тут ещё и тяжёлый развод с мужем.
Я надеялась, что со временем всё сгладится, что она изменится, но этого не произошло.
Её характер не только не стал мягче — он, наоборот, стал ещё тяжелее.
В нашу двухкомнатную квартиру она привела своего Захара.
В собственном доме со мной перестали считаться. Меня словно не существовало. Сейчас я понимаю: и дочь, и зять делали всё, чтобы выжить меня, освободить для себя больше пространства.
У них родился сын, назвали его Остапом, а спустя полтора года Валя уже носила под сердцем второго ребёнка.
И именно тогда им пришла в голову мысль переделать мою комнату в детскую..
Сначала я сказала — нет. Целую неделю говорила «нет», а потом сама же вынесла из большой комнаты свой шкаф и перебралась в девятиметровую, где до этого стояли банки и старый мамин трельяж. Валя ходила беременная, Остап ночами кричал, зять смотрел мимо меня, как смотрят на мебель, которую давно пора выбросить. Я убедила себя, что это я так решила. Что это не меня выжили, а я уступила внукам.
Так я и прожила восемь лет за своей дверью. Вставала в шесть, варила кашу, водила Остапа в садик, потом в школу, забирала Назара с продлёнки, покупала на свою зарплату и пенсию картошку мешками. Меня это не тяготило. Мне даже казалось, что всё наладилось.
А потом Захар придумал трёшку.
Пришли оба, сели на мою кровать, разложили на коленях какие-то бумажки. Материнский капитал, ипотека, новый район, лоджия во всю стену. Двушку надо продать, она у меня была оформлена на одну меня, ещё с приватизации. Валя тогда взяла меня за руку — она редко меня за руку брала — и сказала: мам, тебе там будет своя комната, самая тихая, с окном во двор, ты же всё равно любишь тишину.
Я подписала всё, что мне подсунули, и ни одной бумажки не прочитала до конца.
Квартиру продали в апреле. В новую они заехали в мае. Комната мне досталась на словах. Валя сказала: мам, там ещё ремонта на полгода, пыль, штукатурка, у тебя же давление. Поезжай пока в Ольшаны, дом бабушкин стоит пустой, развалится же. До весны. К весне мы тебя забёрем.
Захар отвёз меня на автовокзал. Дал пять тысяч и сказал: звони. Валя не вышла. Она была занята вещами — так мне передали.
Весна пришла и прошла. За ней ещё девять.
В октябре того же года я приехала сама, без звонка, с гостинцами. В моей тихой комнате с окном во двор стояли Захаровы гантели и велотренажёр, а на стене висели два ковра, свёрнутые в рулон. Валя налила мне чаю и всё поглядывала на часы, потому что к семи должны были прийти какие-то её знакомые. Я уехала вечерним автобусом. Больше не приезжала.
Первые два года я ждала. Потом отвыкла. Поставила забор, завела двух коз, Розу и Лялю, наладила летнюю кухню, научилась делать сыр и стала носить его на базу отдыха «Заозёрье», к Марине. Яйца тоже брали. Степан Ильич с соседней улицы привозил мне сено и чинил всё, что я не могла починить сама. Мне исполнилось шестьдесят четыре, и я впервые в жизни жила в доме, где никто не решал за меня, где стоять моему шкафу.
И вот они стояли у моей калитки, все четверо, с сумками.
— До утра, — сказала я наконец. — Спать будете в летней кухне, там две раскладушки и диван. Утром уедете.
Валя тут же засуетилась, будто я сказала что-то другое. Захар понёс сумки не в летнюю кухню, а на веранду.
— Захар. В летнюю кухню.
Он остановился, подержал сумку на весу, посмотрел на Валю, потом всё-таки развернулся. Назар прошёл мимо меня, не поздоровавшись второй раз, и сразу уткнулся в телефон — связь у нас берёт только у колодца и на бугре. Остап задержался. Высокий стал, плечи широкие, а лицо и правда моё — мамино, если честно.
— Здравствуй, баба Нина, — сказал он и почему-то пожал мне руку.
Я накормила их картошкой с тушёнкой, потому что хлеб в доме был, а больше ничего готового не было. Валя ела и рассказывала: про пекарню, где она теперь администратором, про то, что Назар поступил на первый курс, на техносферную безопасность, про то, что у Захара сервис еле дышит, потому что все теперь чинятся у гаражных. Про квартиру не сказала ни слова. Захар зато ходил по двору с видом хозяина, постучал по стене баньки, потрогал наличники.
— Дом-то у тебя нормальный. Оформлен?
— Оформлен, — сказала я.
Ночью Валя пришла в дом. Села на табуретку у стола, как в детстве садилась, когда набедокурит.
— Мам. Ну сколько можно. Ты меня в полицию грозилась сдать. Родную дочь.
— Ты бы уехала, если бы я по-хорошему попросила?
— Я к матери приехала.
— Ты к дому приехала.
Она поморгала и сменила тон.
— Я тебе, между прочим, переводила. Пять тысяч в двадцатом году, у меня в приложении сохранилось.
— Спасибо.
— Мама, ты вот сидишь и считаешь мои грехи. А я в двадцать четыре года была с двумя детьми на руках и с ипотекой. Ты бы на моём месте что делала?
— Я на твоём месте была, Валя. В одиннадцать лет ты у меня осталась, и мне отец твой ни копейки не прислал. Я комнату свою у тебя не забирала.
— Никто у тебя ничего не забирал! Ты сама подписала. Ты сама в Ольшаны уехала, тебя никто за руки не тащил.
Вот это у неё было главное. Она в это по-настоящему верила, и от этого мне стало совсем пусто.
Утром я подоила коз, вынесла Остапу ведро и попросила натаскать воды в бочку под душ. Он таскал молча, а на четвёртой ходке поставил ведро и сказал, не глядя на меня:
— Баба Нина, они не уедут.
— Уедут.
— Квартиру сдали. С первого сентября жильцы заезжают, там семья какая-то с Севера. Сорок пять в месяц. Ипотека сорок восемь, мать посчитала, что если мы тут год поживём, они дом в Дубках достроят. Там коробка стоит, крыша есть, а внутри ничего.
Я стояла и слушала, как в бочке плещется вода.
— А вещи ваши где?
— В гараже у бабы Люды. Мы уже всё вывезли. Отец говорил — она мать, она не выгонит.
Потом он поднял ведро и добавил:
— Я не с ними. Я с марта в Каменске комнату снимал с пацаном одним. Меня мать уговорила поехать, сказала — тебя бабка точно пустит, ты на неё похож.
Я пошла в дом, села и просидела, наверное, полчаса. Потом сняла с гвоздя куртку и пошла к калитке, потому что сидеть было хуже.
К обеду Валя уже развесила на моей верёвке бельё и переставила на летней кухне стол — так, как ей было удобнее. Захар прикрутил петлю на калитке, которая полгода висела на одном шурупе, и с этой петлёй ходил потом весь день, как с орденом.
— Мам, — сказала Валя за обедом, — нам надо поговорить по-взрослому. Ты живёшь одна в трёх комнатах. Мы вчетвером ютимся. Давай так: мы тут зимуем, я тебе помогаю по хозяйству, Захар баню перекроет. К весне достроимся и уедем.
— Нет.
— Что «нет»?
— Вы уедете. Я дам вам три дня. Сегодня, завтра и послезавтра. Ищите, где жить.
Валя положила ложку.
— Ты нас на улицу выгоняешь? Тридцать первое августа. У Назара учёба четвёртого.
— Вы квартиру сдали в июле, Валя. Вы это решили без меня. Ко мне вы приехали не за помощью, вы приехали к готовому.
Захар хохотнул:
— Остап настучал уже.
— Мне не надо стучать, я в бумажках плохо разбираюсь, а в людях хорошо.
Тут Валя заплакала. Плакала она всегда одинаково, с детства: громко и с претензией, чтобы вокруг стало неудобно всем. Назар встал и ушёл к колодцу с телефоном. Захар налил себе чаю и сказал в сторону:
— Ну и мать. В деревне сгниёшь одна, никто стакан воды не поднесёт.
— Я сама себе ношу, — сказала я. — Вёдрами.
Три дня они прожили у меня. Я их не морила, готовила на всех, топила летнюю кухню вечером, потому что ночи уже сырые. Валя со мной не разговаривала, а сама то подметёт двор, то помоет посуду — с таким лицом, будто платит по счётчику. Захар съездил со Степаном Ильичом за какой-то трубой и вернулся уже не сердитый: видимо, решил, что я отойду. Назар ходил по бугру с телефоном и звонил друзьям, и по обрывкам я поняла, что он им говорит: «Да мы тут у бабки на даче, тут вообще ничего нет».
На второй день я поехала в Кленовку, в автобусе сорок минут. Сначала на рынок, потом в юридическую конторку рядом с почтой, куда ходят у нас все — с межеванием, с пособиями, с ДТП. Мама моя умерла двенадцать лет назад. После неё я к нотариусу не пошла: сначала не до того было, потом решила, что раз я живу в доме, значит, дом мой. За свет платила, за воду платила, а бумаг у меня никаких, кроме старого техпаспорта и маминого свидетельства о смерти.
Женщина в конторке, Оксана, всё перебрала и сказала: через нотариуса уже поздно, шесть месяцев прошли давно, надо в суд, устанавливать факт принятия наследства. Дом фактически ваш, живёте, содержите, соседи подтвердят, справку из сельсовета возьмём. Месяца три-четыре, если ответчиков нет. Восемнадцать тысяч за всё, плюс пошлина.
— А дочь моя может что-то? — спросила я. — Она внучка.
— При живой вас — никто она, — сказала Оксана и записала меня на пятницу.
Я вышла и ещё постояла у почты. Восемнадцать тысяч — это у меня отложено на зиму, на уголь. Уголь можно было брать не три тонны, а две с половиной.
На четвёртый день утром они собрались. Валя кидала сумки в багажник молча, а потом всё-таки подошла к крыльцу.
— Мы к Людмиле поедем. В однушку. Впятером, на тридцати метрах. Ты хоть представляешь?
— Вчетвером, — сказал Остап.
Он стоял у забора со своим рюкзаком за плечами и не двигался.
— Мам, — сказал он. — Я тут останусь. На базе рабочие руки нужны, я спрашивал. Баба Нина, пустишь?
Валя посмотрела на него, потом на меня, и у неё стало такое лицо, будто ей на рынке дали не ту сдачу.
— Ах вот как. Она нас — за калитку, а тебя, значит, пустит.
— Пущу, — сказала я. — В летнюю кухню. Готовишь себе сам, за свет платишь со своего, дрова колешь. Мать сюда не привозишь. И на дом не рассчитывай — я его на себя оформляю, а дальше посмотрю.
Остап пожал плечами:
— Да мне-то что. Я с шестнадцати сам.
— Ну и живи, — сказала Валя. — Только назад потом не просись. Я тебя не пущу, понял? У меня тоже гордость есть.
Назар сел в машину и хлопнул дверью. Перед этим он посмотрел на меня и сказал:
— Ты какая-то железная, баба Нина.
Я не стала объяснять восемнадцатилетнему парню, что железная я стала не сразу и не по своей воле. Он всё равно бы не услышал.
Машина уехала. Остап постоял у калитки, потом снял рюкзак и спросил, где у меня топор.
Первые две недели я всё ждала, что он заскучает. Не заскучал. Марина взяла его на базу подсобником к электрику: чинить, таскать, красить, зимой чистить дорожки — тридцать пять на руки и обеды. Он приходил в восемь, ел стоя, потом сидел на крыльце в наушниках. Мы почти не разговаривали, и мне это было удобно. Один раз он сказал: «Баба Нина, у тебя проводка в сенях как в фильме ужасов», и поменял её всю за два вечера.
Валя позвонила через десять дней.
— Как там у вас? Остап ест нормально?
— Ест.
— Мам, я подумала. Ты дом на него оформи, раз он тебе такой родной. Пусть хоть у ребёнка будет что-то своё, а то мы всю жизнь на ипотеку работаем.
Вот в этом она вся. Не «пусти нас» — а сразу бумага.
— Дом я оформляю на себя, Валя. Мне в нём жить.
— Да тебе сколько ещё жить-то?
Она это сказала не зло. Она это сказала легко, как считают чужие деньги в очереди. И тут же добавила:
— Ой, мам, ну ты поняла, я не то имела в виду. Захар говорит, у него знакомый юрист, сделает дешевле. Ты не плати всяким конторам, они дерут.
— Я уже плачу.
Она позвонила ещё дважды. Один раз просила «пятнадцать тысяч до зарплаты, Назару на общагу», и я перевела десять — не потому что простила, а потому что Назару правда надо в общагу, и потому что я хотела, чтобы это была моя десятка, а не её просьба. Второй раз рассказывала, что у Людмилы невозможно жить, что Захар спит на полу и что это всё из-за меня. Я слушала, потом сказала, что мне надо коз запускать, и положила трубку.
В конце октября они всё-таки сняли двушку в Каменске, в старом районе, за тридцать две. Мне об этом сказал Остап — ему написал Назар. Значит, жильцы платят сорок пять, ипотека сорок восемь, а они добавляют тридцать две. Я в чужие расчёты не лезу. Валя всегда считала так, будто где-то обязательно найдётся человек, который доплатит.
Суд был в декабре, в Кленовке, в кабинете на втором этаже. Всё заняло минут пятнадцать. Судья спросила, с какого года я живу в доме, платила ли за электричество, кто может подтвердить. Степан Ильич надел свой единственный костюм и сказал: «С осени пятнадцатого живёт, я ей сено вожу, она мне уколы делала, когда спина». Больше вопросов не было.
Выписку я получила в феврале. Бумага, а весила она у меня в руках как мешок.
Остап пришёл с работы, поставил у порога пакет и вытащил из него новую щеколду с шурупами — в старой калитке язычок уже не доходил, я её на зиму просто веревкой прикручивала.
— С получки, — сказал он. — Две сотни всего, чего ты.
Я положила на стол выписку.
— Дом теперь мой. По документам. Ты это знай, и мать свою предупреди, чтобы не тратилась на юристов.
Он прочитал первую строчку, потом отложил и стал разбирать щеколду из упаковки.
— Ну и правильно. А то будете вы тут все с этим домом, как с той квартирой.
— Держи шурупы, — сказала я. — И брату сам позвони, пригласи на каникулы. Я звонить не буду.
