Шесть лет назад моя сестра увела у меня жениха-миллионера — мужчину, за которого я уже собиралась выйти замуж. А теперь, в день похорон нашей матери, она появилась рядом с ним, демонстративно держась за его руку, сверкнула бриллиантом на пальце и с ядовитой улыбкой произнесла:
— Какая жалость... тебе уже тридцать восемь, а ты всё ещё одна. А у меня теперь есть всё: муж, деньги и роскошный дом.
Я лишь улыбнулась, спокойно посмотрела на неё и ответила:
— А с моим мужем ты уже знакома?
Когда я позвала его, сестра мгновенно побледнела.
Потому что мой муж оказался человеком, которого она меньше всего ожидала увидеть…
Шесть лет назад я готовилась к свадьбе и была уверена, что наконец нашла своё счастье. Максим был богатым, уверенным в себе, красивым мужчиной — таким, рядом с которым любая женщина чувствовала себя избранницей судьбы. Я уже примеряла свадебное платье, обсуждала с мамой цветы и меню, строила планы на жизнь, которая казалась почти идеальной.
Но эта идеальная жизнь рассыпалась в одно мгновение.
Однажды я приехала к нему в офис без предупреждения — просто хотела привезти обед и увидеть его хотя бы на несколько минут. Секретарша заметно занервничала, попыталась меня остановить, но было уже поздно. За закрытой дверью кабинета я увидела то, что невозможно забыть: моего жениха и мою младшую сестру Алину.
После этого не осталось ни свадьбы, ни семьи, ни той прежней меня. Алина заняла моё место так быстро, словно давно ждала этого момента. Она переехала к Максиму, надела кольцо, которое когда-то предназначалось мне, и вскоре стала его женой. А я уехала в другой город, чтобы научиться жить заново.
Годы шли.
Я построила новую жизнь, встретила мужчину, который не требовал от меня забыть боль, а просто помог снова поверить в себя. Я никогда не рассказывала сестре о нём. Не потому, что скрывала, а потому, что больше не хотела никому ничего доказывать.
И вот мы встретились снова — в самый тяжёлый день, на похоронах нашей матери.
Алина вошла под руку с Максимом, вся в дорогом чёрном наряде, с тем самым победным блеском в глазах. Она смотрела на меня так, будто прошлое до сих пор принадлежало ей.
Она решила ударить туда, где когда-то болело сильнее всего.
Деньги, особняк, муж, бриллиант на пальце — всё это она выставила передо мной как трофеи. Но она не знала самого главного.
Я больше не была той женщиной, которую можно унизить одним взглядом.
И когда я спокойно позвала своего мужа, улыбка исчезла с лица Алины ещё до того, как он успел подойти.
Потому что мой муж оказался человеком, которого она меньше всего ожидала увидеть..
Кирилл стоял метрах в двадцати от нас, у кладбищенской ограды, и говорил по телефону со своей матерью — Настя третий день кашляла, и он выспрашивал, дали ли ей сироп до еды или после. Он убрал телефон в карман, подошёл, кивнул мне, потом Максиму. Руку не подал.
— Здравствуй, Алина, — сказал он.
Шесть лет назад Алина уехала от него в Москву. Они тогда снимали двушку на Волоколамском, он делал кухни на заказ, она работала в салоне на Трёхсвятской. Максима она увидела у нас за столом, когда мы объявляли о свадьбе. Через четыре месяца я привезла Максиму обед в офис, а через полгода моя сестра жила в его доме в Павловой Слободе, а Кирилл спал в мастерской, потому что квартиру он отдал под её вещи, а вещи она не забрала.
Мы нашли друг друга не сразу. Он написал мне зимой, почти через два года, коротко: «Марина, ты как». Я ответила: «Нормально». Мы оба врали. Потом он приехал в Ярославль, и я варила ему макароны в съёмной студии, и мы до четырёх утра говорили о них двоих, потому что больше говорить было не о чем. Через год мы поженились. Через три родилась Настя.
Алина смотрела на него так, как смотрят на человека, которого давно вычеркнули и уже похоронили внутри себя, а он взял и пришёл.
— Ты... — она запнулась. — Вы что, вместе?
— Четыре года, — сказал Кирилл. — Соболезную.
Максим кашлянул, поправил шарф и отошёл к оградке. Он вообще весь день держался в полутора метрах от происходящего, как будто приехал по работе. Мне почему-то стало не стыдно и не горячо, а просто скучно. Я думала, что при встрече с ним у меня что-нибудь отзовётся. Ничего не отзывалось. Стоял немолодой мужчина в хорошем пальто, с одутловатым лицом и с телефоном, который он выключил, но всё равно трогал в кармане.
Мама лежала в закрытом гробу, потому что последние два года после инсульта её лицо было уже не её. Речи не было, левая сторона не работала. Ей было шестьдесят семь. Приходила Люба, соседкина знакомая из Затверечья, сидела с ней с девяти до семи, кормила, переворачивала, читала вслух программу передач, потому что мама любила слушать, какое кино вечером. Люба стояла сейчас у могилы в чёрном платке и плакала громче всех, и это было честно: она видела маму чаще, чем мы обе.
На поминки поехали в мамину квартиру. Тётя Вера, мамина сестра, командовала на кухне, доставала из шкафа те самые тарелки с синим ободком, которые ставились только по большим поводам. Пахло валокордином, потому что тёте Вере накапали, и она пролила. Соседи с четвёртого сидели у стены, ели кутью и говорили, как Нина Павловна ещё в позапрошлом году спускалась к лифту сама.
Алина села напротив меня. Максим — рядом с ней, но через раз выходил на площадку звонить. Кирилл сидел справа от меня и резал хлеб.
— Я уже позвонила риелтору, — сказала Алина, когда тётя Вера ушла за компотом. — В понедельник придёт смотреть. Тут пять двести можно взять, если не тянуть. Летом дешевле уйдёт.
Кто-то из соседок поставила рюмку.
— Сегодня-то зачем, — сказала она тихо.
— А когда? — Алина повернулась к ней с такой вежливостью, что лучше бы нагрубила. — Мы с Мариной живём в разных городах. Второй раз все вместе соберёмся когда, на годовщину?
Я подождала, пока она нальёт себе минералки.
— Продавать не будем, — сказала я. — Я выкуплю твою половину.
Она засмеялась. Не зло — удивлённо.
— Ты? На что?
— На деньги.
— У тебя есть два с половиной миллиона? — она оглядела Кирилла так, как будто пересчитывала его пиджак. — Кухни подорожали?
— Есть часть. Остальное возьму.
— Мне нужно сразу.
— Сразу не бывает, Алина. Полгода на наследство, потом нотариус. Это всем одинаково, и мне, и тебе.
Она молчала секунд десять. Потом сказала:
— Мне нужно раньше.
Вот это и было то место, после которого мы уже не могли просто разъехаться по домам и не звонить друг другу до следующих похорон.
Я не стала спрашивать, зачем. Я убрала со стола селёдку, вынесла мусор, отвезла тётю Веру к её дому на Смоленском, потому что она боится ездить одна вечером. Вернулась. Кирилл к тому времени разобрал смеситель в ванной, он там капал года три, мама писала мне об этом ещё когда могла писать. Он сидел на бортике с разводным ключом и говорил по громкой связи со своей матерью, а Настя кричала в трубку, что нарисовала кота.
— Папа, кот синий!
— Синий — это хорошо, — сказал Кирилл. — Синих котов мало.
Я легла в маминой комнате, на её диван, и не могла заснуть от того, что подушка пахла её кремом.
Максим позвонил мне во вторник, в обед. Я сидела в машине у нотариальной конторы на Новоторжской, ждала очереди на заявление о принятии наследства.
— Марина, здравствуй. Давай без предисловий.
— Давай.
— Алине нужны деньги. Мне нужны. У меня арест на счетах компании, второй месяц. Зарплата людям с задержкой, подрядчик подал в суд. Дом в залоге, продать я его быстро не могу и в залоге его никто не купит по-человечески. Машины я уже продал две.
— А кольцо у неё на пальце?
Он помолчал.
— Кольцо у неё на пальце настоящее, — сказал он ровно. — Это, наверное, последнее настоящее, что у неё осталось. Она не врёт тебе про дом, она просто не говорит, что он не наш.
Я смотрела, как из конторы выходит женщина с папкой и плачет в телефон.
— Максим, я не буду это разруливать.
— Я и не прошу. Я прошу купить её долю. Ты сама предложила. Только не через полгода.
— Я не могу оформить раньше, чем закон позволяет.
— Дай аванс под расписку, — сказал он. — Предварительное соглашение, нотариус заверит. Я не юрист по этой части, но люди так делают.
— Люди так делают и потом судятся.
— Я знаю, — сказал он. — Поэтому я звоню тебе, а не она.
И вот тут во мне впервые за шесть лет что-то дрогнуло — не жалость, а какое-то неприятное узнавание. Он всегда так делал. Всегда звонил сам, договаривался сам, а женщина рядом стояла и сверкала.
Вечером я сказала Кириллу. Он выложил на кухонный стол наши цифры, как всегда, столбиком в блокноте, потому что калькулятор в телефоне он не любит. На счёте у нас было один миллион четыреста. Ещё восемьсот я могла взять кредитом, у меня хорошая зарплата, я главный бухгалтер в фирме, где считают вагоны щебня. Ещё под мастерскую он мог занять, но мастерская — это его станки, его два человека и наш основной доход.
— Марина, — сказал он, — я не про Алину сейчас. Я про то, что мы отдаём миллион людям, у которых арест счетов, без документа о праве собственности. Формально она может через полгода сказать «я передумала» и вернуть тебе твой миллион. Через год. Или не вернуть.
— Расписка у нотариуса.
— Расписка — это бумага, по которой ты потом полтора года ходишь в суд в Твери из Ярославля. Ты сама мне про такое рассказывала.
— Рассказывала.
— И зачем тебе эта квартира? — спросил он. — Честно. Не потому, что мама. Вот честно.
Я мыла кружку. Мыла её долго, и он не перебивал.
— Потому что если я не выкуплю, её продадут, и деньги уйдут на его подрядчика, — сказала я. — Мама в этой квартире тридцать лет. Она мне на неё копила по три тысячи с пенсии, я ей говорила — не надо, а она всё равно. Я не хочу, чтобы её квартира стала недостачей в чужом ООО.
— Это первое. А второе?
— А второе — я не хочу, чтобы Алина в этот раз опять получила то, что хотела, просто потому что она первая позвонила риелтору.
Он кивнул. Не сказал «ну вот».
— Тогда давай не миллион, — сказал он. — Давай семьсот. И у нотариуса, и распиской, и с условием: если она выходит из сделки, возвращает с процентом. И больше мы ей до оформления ни рубля, что бы там ни горело.
В субботу Алина приехала одна, на такси от станции, в кроссовках и без всякого блеска. Привезла сумку — сказала, что забрать мамины кольца и сервиз. Сервиз ей был не нужен, я это поняла по тому, как она на него посмотрела.
Мы сидели на кухне. Кирилл уехал в строительный за прокладками и картриджем, я его об этом не просила, он просто уехал.
— Ты знала, что он тебе врёт, когда за него шла? — спросила я.
— Максим мне не врал, — сказала Алина. — Он мне всё сказал в первый месяц. Что у него кредитная схема, что он вытаскивает объект за объектом. Мне двадцать семь было, мне это казалось... ну, как кино.
— И ты пошла в кино.
— Я пошла из съёмной двушки, где мужик три года обещал открыть свою мастерскую, — сказала она. — Он её, я вижу, открыл. Молодец.
Она вытащила из сумки сигареты, посмотрела на меня, спросила разрешения кивком, я показала на форточку.
— Мне нужен миллион двести, — сказала она в форточку. — До двадцатого.
— Семьсот. Под расписку, у нотариуса, с процентом при отказе. Остальное через полгода, при оформлении, минус триста.
— Минус триста — это что?
— Это Люба, лекарства, памперсы, матрас противопролежневый, катетеры, такси в больницу и обратно. Два года и два месяца. Я тебе всё в тетради покажу, я записывала.
— Я присылала.
— Ты присылала сто тысяч в мае позапрошлого года. Спасибо. Я половину этих трёхсот с тебя и прошу, а не всё.
Алина докурила, затушила сигарету под краном и не выбросила, а положила на подоконник.
— Ты меня за это все шесть лет держала, да? Не за Максима. За то, что я ей не вытирала.
— Я тебя никак не держала, — сказала я. — Ты сама приехала и первая заговорила.
Она села и вдруг сказала совсем другим голосом, будничным:
— У нас не получилось с детьми. Три попытки. Последняя в феврале.
Я не знала, что на это ответить, и не ответила.
— Не смотри так, я не за жалостью, — сказала она. — Я к тому, что ты вот посчитала памперсы, а я бы и сама сидела, если бы могла. Мне нельзя было. Мне нельзя было нервничать, поднимать, ездить. Мне врач бумагу написала. Я тебе её не показывала, потому что ты бы всё равно сказала, что я отмазываюсь.
— Ты и сейчас не показала.
— Она в Москве.
Я вскипятила чайник и забыла его налить. Потом налила.
— Семьсот, — сказала я. — И это не потому, что мне тебя не жаль. Это потому, что у меня Настя и кредит.
Кирилл вернулся с пакетом из строительного, и Алина при нём встала, засобиралась, а потом, уже в коридоре, попросила его выйти с ней покурить. Я слышала через дверь только два слова: «пять минут». Они стояли на площадке минут пятнадцать.
Он вернулся, поставил пакет, разулся и сказал сразу, без подводки:
— Просила меня поговорить с тобой, чтобы ты дала миллион двести. Сказала, что тогда она сразу все бумаги подпишет и мы больше никогда не увидимся. Потом спросила, счастлив ли я.
— А ты?
— Я сказал, что у меня дочь болеет и мне надо сироп купить.
Я села на табуретку в коридоре, в куртке.
— Почему у меня внутри всё дёргается, — сказала я. — Мне же всё равно. Мне правда всё равно.
— Тебе не всё равно, — сказал он. — Мне тоже.
Ночью мы не спали. Лежали на мамином диване, который скрипел под каждым движением, и разговаривали в темноту, глядя в потолок, где от люстры шла трещина, знакомая мне с восьмого класса.
— Кирилл, — сказала я. — Скажи мне одну вещь. Ты тогда зачем мне написал? Зимой.
Он долго молчал.
— Потому что хотел посмотреть, как у них там, — сказал он. — Через тебя. Я думал, ты знаешь подробности.
— Я тоже, — сказала я. — Я тебе ответила, чтобы ты рассказал, какая она была с тобой. Мне нужно было услышать, что она и тебя так же.
— Ну вот. Хороша пара.
— И я потом четыре года ждала, что ты поймёшь, что я тебя выбрала не за тебя.
— Я понял на второй месяц, — сказал он. — Я и себя понял.
— И что?
— И остался.
Он повернулся ко мне, и я почувствовала на щеке его дыхание и запах опилок, который не отмывается из рук, сколько ни мой. Он положил ладонь мне на ключицу, на то место, где я всегда мёрзну, и держал так, не двигаясь.
— Не сегодня, — сказала я. — Тут её крем на подушке.
— Хорошо.
Но он не убрал руку, и я не отодвинулась, и через минуту я сама притянула его за шею и поцеловала, и было как-то одновременно стыдно, неловко и очень нужно — так, что я расплакалась прямо в середине, а он не остановился и не начал успокаивать, только сказал мне в волосы: «Я тут». Диван скрипел ужасно, и мы оба в какой-то момент засмеялись от этого скрипа, и смех был мокрый и плохой, и всё равно он был лучше, чем всё остальное, что случилось за эту неделю. Потом он принёс мне воды на кухню, в маминой кружке с васильком, а я сидела на полу у батареи, в его футболке, и считала вслух, сколько мы будем отдавать кредит.
— Тридцать четыре месяца, — сказал он. — Я посчитал ещё во вторник.
Двадцатого мы встретились у нотариуса на Советской. Алина пришла с Максимом, в пальто и с той же сумкой. Максим привёз документы на маму: свидетельство, справку из паспортного, ордер шестьдесят девятого года, который мама хранила в файлике вместе с моими школьными грамотами.
Нотариус, женщина лет пятидесяти с очень усталым лицом, прочитала нашу бумагу и сняла очки.
— Вы понимаете, что я удостоверю только факт передачи денег и обязательства? — сказала она Алине. — Право собственности у вас возникнет после свидетельства о праве на наследство. До этого вы никакую долю продать не можете. Если через полгода вы откажетесь, ваша сестра будет требовать возврат с процентами, и, скорее всего, через суд.
— Я понимаю.
— А вы понимаете? — это уже мне.
— Я понимаю, — сказала я. — Я в этом работаю почти.
Семьсот тысяч я перевела при ней, со своего счёта на счёт Алины, и держала телефон так, чтобы видел Максим. Он не смотрел. Он смотрел в окно на трамвайные провода.
Алина подписала. Рука у неё дрожала, и она дважды переписывала «семьсот тысяч рублей» прописью, потому что в первый раз написала «семсот».
На улице было плюс четыре, мокро, с крыш текло. Максим сказал, что ему надо в банк, и ушёл пешком в сторону площади, и я поняла, что он не хочет ехать с нами в одной машине.
— Подвезёшь до вокзала? — спросила Алина. — Мне на семнадцать сорок.
Мы ехали молча до Тверского проспекта. Потом она сказала:
— Люба у мамы сколько получала?
— Двадцать пять. Последний год двадцать восемь.
— Дорого.
— Дёшево, — сказала я.
Она кивнула и стала смотреть в окно, на витрины.
— Он не выберется, — сказала она. — Максим. Там не семьсот и не миллион двести. Там другие цифры. Эти деньги — чтобы людям на объекте отдать, они его в прошлую пятницу у машины ждали.
— Ты уйдёшь от него?
— Куда? — она усмехнулась. — Мне тридцать три, я восемь лет не работала. Я маникюр умею и людей рассаживать за столом. И потом... он же не сволочь. Он просто всегда играет вдвое больше, чем у него есть.
У вокзала я встала на кольце, за автобусами. До электрички было минут двадцать.
— Марина, — сказала Алина, не отстёгивая ремень. — Ты его специально?
— Кого?
— Кирилла.
Можно было не отвечать. Можно было сказать что-нибудь красивое, я всю дорогу знала, как это красиво сказать.
— Сначала — да, — сказала я. — Первые месяцы — да. Мне нужен был человек, которому ты сделала то же самое. А потом перестало.
Она сидела и смотрела на своё кольцо, крутила его вокруг пальца.
— Он мне на площадке сказал, что у вас дочь.
— Настя. Три года.
— Понятно, — сказала Алина.
Она открыла дверь, вытащила сумку, потом наклонилась обратно в салон:
— Через полгода я подпишу. Я не буду тебя кидать, если ты про это думаешь.
— Я про это думаю каждый день.
— Ну и думай, — сказала она и пошла к переходу, и ветер задирал ей пальто.
Я досидела эти двадцать минут в машине, дождалась, пока табло на вокзале перещёлкнет, и поехала обратно на Волоколамский — вытаскивать из-под маминой кровати коробки с её зимними вещами, потому что в четверг мы с Кириллом уезжали в Ярославль, а ключи я обещала оставить Любе, чтобы она поливала фикус.
