Я ехала домой после обычного осмотра у врача. Ничего серьёзного, просто плановый визит, поэтому я спокойно сидела на заднем сиденье такси и смотрела в окно. В какой-то момент на соседней улице я заметила знакомую машину. Это была машина моей невестки Маи.
Меня это сразу насторожило. Их дом и работа находились совсем в другой стороне, а этот район был глухим и почти безлюдным. Я подумала, что, возможно, ошиблась, но номер совпадал. Чтобы развеять сомнения, я решила ей позвонить.
— Мая, привет, дорогая, ты где?
Она ответила почти сразу. Голос был странный, напряжённый, будто она старалась говорить спокойно, но у неё это плохо получалось.
— Да так, дома. Хочу печь пирог, — сказала она.
Я машинально посмотрела в окно и снова увидела её автомобиль впереди. В этот момент я поняла, что она врёт. Я уже хотела сказать, что вижу её машину, но внутри появилось неприятное ощущение, и я решила не выдавать себя.
— Отлично, тогда вечером заеду в гости, — сказала я как ни в чём не бывало.
— Хорошо, буду ждать, — ответила она и почти сразу отключилась.
Я положила телефон и попросила таксиста ехать за той машиной. В тот момент я была уверена, что у неё есть любовник, и она едет на тайную встречу.
Мы ехали примерно минут десять. Машина Маи свернула к старому мосту у озера и остановилась. Это место редко посещали люди, особенно днём. Я увидела, как она вышла из машины, огляделась по сторонам и открыла багажник.
Оттуда она с трудом вытащила большой старый коричневый чемодан. Мая ещё раз посмотрела вокруг, подошла к краю моста и резко сбросила чемодан в воду.
Я сидела в такси и не могла понять, что только что произошло. Если это просто мусор, зачем ехать так далеко и выбрасывать его в озеро, а не в обычный контейнер. Это не имело никакого смысла.
Я дождалась, пока Мая уедет. Потом расплатилась с таксистом и спустилась к воде. Чемодан уже унесло течением, но мне удалось заметить его у берега. Я зашла в воду, схватилась за ручку и с трудом вытащила его на сушу.
Когда я открыла чемодан, меня охватил настоящий ужас от того, что я увидела внутри...
Сверху лежала куртка моего сына. Тёмно-синяя, с оранжевой полосой на плече, я сама выбирала её позапрошлой осенью на рынке у Северного. Рукав был разрезан по шву от манжеты до плеча, ровно, как режут ножницами, и весь перед в бурых разводах, которые вода не отмыла, а только размазала. Под курткой — его спортивные штаны, тоже распоротые по штанине, кроссовки, скомканная футболка. И часы. Дешёвые, японские, я подарила ему на тридцатилетие, он их не снимал даже в душе, смеялся, что они переживут его.
Я села прямо на мокрый песок, потому что ноги не держали. Потом всё-таки заставила себя разгрести дальше. На дне, завёрнутый в старое махровое полотенце, лежал пистолет. Тяжёлый, чёрный, с потёртой рукоятью, и рядом — картонная коробочка, разбухшая от воды, из неё высыпались патроны. А по углам чемодана были уложены два куска бетона с торчащей арматурой.
Я не знаю, сколько я там просидела. Мимо по мосту проехала машина, звук был как будто из другого мира. Я вытащила телефон мокрыми руками и набрала Артёма. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Три недели назад он уехал на вахту в Усинск, писал оттуда короткие сообщения — «мам, всё норм», «связь плохая, потом созвонимся», «получку задерживают». Я ещё радовалась, что он наконец при деле.
Я набрала Маю. Гудки, гудки, сброс.
Такси я вызвала прямо с берега, и водитель, увидев меня — мокрую по грудь, в песке, с текущим чемоданом, — сначала хотел уехать. Я сунула ему две тысячи сверху и сказала, что заплачу за чистку. Всю дорогу он молчал и косился в зеркало. Я держала чемодан за ручку двумя руками и думала одну мысль, по кругу: она его убила, а я ещё вчера обижалась, что она не поздравила меня с днём медика.
Дома я расстелила на полу в коридоре клеёнку и разложила всё. Вода натекла лужей, пахло тиной и чем-то железным. В кармане куртки, в том, который на молнии, я нащупала бумажную полоску. Больничный браслет. Размокший, но буквы читались: фамилия, инициалы, дата. Двадцать восьмое августа. Городская больница номер два.
Двадцать восьмого августа мой сын был жив и лежал в приёмном покое, где с него срезали одежду. А мне двадцать девятого пришло сообщение: «мам, всё норм, тут дожди».
Вот тогда меня начало трясти по-настоящему. Не от страха — от злости. Я сидела на полу в мокрых брюках, шестьдесят три года, только утром от кардиолога, и понимала, что меня три недели держали за дуру.
К семи я приехала к ним. Ключи от их квартиры у меня были, но я позвонила в дверь. Открыла Мая — в фартуке, с мукой на запястье, и в квартире действительно пахло пирогом, яблоками и корицей. Она посмотрела на меня, на чемодан у моих ног, и её лицо стало таким, будто из неё вынули воздух.
— Нина Петровна…
— Где Артём?
Из комнаты выглянул Гриша, шестилетний, в пижаме с динозаврами:
— Бабушка пришла!
— Гриша, иди к себе, — сказала Мая, не оборачиваясь. — Иди, я сказала.
Я втащила чемодан в прихожую. С него текло на её чистый ламинат, и мне было приятно, что течёт. Я говорила громко, я говорила такое, чего сама от себя не ожидала: что всегда знала, что она его сгубит, что она вцепилась в него из-за квартиры, что я видела, как она бросала это в озеро, и что сейчас я звоню в полицию. Мая стояла и молчала, вытирала руки о фартук, вытирала уже насухо, а всё равно вытирала. Потом сказала тихо:
— Он живой. Он у Серёги Панина на Заводской.
— Врёшь.
— Позвоните Панину. Номер продиктовать?
Она села на пуфик у двери, спиной к зеркалу, и вдруг сказала совсем другим голосом, злым и усталым:
— Вы понимаете, что вы сейчас сделали? Вы понимаете вообще?
— Я? Я сделала?
— Он думает, что это на дне. — Она кивнула на чемодан. — Он вчера искал, перевернул весь гараж. Я ему сказала, что выкинула на свалку вместе с барахлом. Он мне не поверил, но искать на свалке не поедет. А теперь оно у вас в коридоре, и он про это узнает, потому что вы не умеете молчать. Вы никогда не умели.
Я хотела ответить, но в дверном проёме опять появился Гриша, и Мая пошла его укладывать. Я осталась одна в прихожей и только тогда заметила: в комнате у стены стояли коробки. Заклеенные, подписанные маркером. «Кухня». «Гришино». «Книги».
Она вернулась минут через двадцать, поставила чайник, отрезала мне кусок пирога, который я не тронула, и рассказала. Не сразу, кусками, и я несколько раз перебивала и не верила.
Двадцать восьмого августа Артём пришёл домой в четвёртом часу ночи. Сам дошёл, что удивительно. Она вызвала скорую, его увезли, сломанное ребро, сотрясение, шов над бровью. В больнице он пролежал четыре дня и врал врачам, что упал с лестницы в подъезде. Она хотела позвонить мне сразу, но он взял с неё слово. Сказал: у матери весной было давление под двести, ей нельзя. И придумал вахту. Написал мне сам, с больничной койки, «мам, всё норм».
— И ты согласилась, — сказала я.
— Я согласилась, — ответила она. — Мне было легче согласиться, чем объяснять вам, откуда у нас долг на два восемьсот. Вы бы всё равно сказали, что это я его довела.
Про пистолет она узнала неделю назад. Нашла в гараже, в ящике с ключами, завёрнутый в полотенце. Спрятала. Он нашёл. Она спрятала снова, в багажник, под запаску. Он нашёл и это. Тогда она поняла, что прятать бессмысленно, надо, чтобы не осталось совсем.
— А одежду зачем? — спросила я. — Одежду-то зачем в озеро?
Мая посмотрела на меня как на непонятливую.
— Чемодан пустой не тонет. И потом… я не хотела, чтобы это лежало у нас дома. Три недели лежало в пакете на балконе, я его каждый раз обходила.
Я сидела и смотрела на коробки.
— Ты уезжаешь.
— Я снимаю квартиру на Титова. С первого числа. — Она помолчала. — Сегодня было последнее, что я должна была доделать. Утопить и уехать.
Ночью Артём приехал ко мне.
Я не знаю, кто ему сказал. Может, Панин, может, он сам позвонил Мае. Он позвонил в дверь во втором часу, и когда я открыла, я в первую секунду его не узнала: он похудел, над бровью белел свежий рубец, и он улыбался мне той самой улыбкой, которой улыбался в школе, когда приносил из школы записку от классной.
— Мам. Ну ты даёшь. В озеро полезла.
Он прошёл на кухню, налил себе воды, оглядел коридор. Чемодан я к тому времени убрала в кладовку, вещи развесила сушиться на балконе, а свёрток из полотенца завернула в пакет и положила в бельевой ящик под простыни. Не потому, что придумала план. Просто не могла оставить это на виду.
— Мам, отдай, — сказал он просто, без нажима. — Отдай, и я всё увезу. Ты в это не лезь.
— Зачем оно тебе?
— Для разговора. — Он покрутил стакан. — Ты не понимаешь. Есть человек, который меня кинул. Я к нему приеду, он всё вернёт, и я всё закрою за месяц. Мне просто надо, чтобы он меня услышал.
— Артём, тебя избили.
— Меня избили другие. — Он говорил спокойно, и от этого спокойствия мне было хуже, чем от крика. — Мам, ты полжизни за меня решала, реши последний раз правильно. Отдай, и всё.
И тут я сделала то, что не планировала. Я сказала:
— Его нет. Я утром отвезла в полицию. Написала заявление, что нашла в озере.
Он поставил стакан. Долго молчал, и я видела, как он считает: врёт или нет.
— Ты сдала.
— Я нашла в воде оружие и отнесла куда положено.
Он сказал мне несколько вещей, которые я не буду повторять. Потом ушёл, не закрыв за собой дверь, и я слышала, как он спускается, через ступеньку, как в детстве.
Утром я оделась, положила пакет в старую хозяйственную сумку и поехала в отдел на Свердлова. Ложь надо было превращать в правду, иначе она бы вернулась ко мне через день.
Дежурный сначала не понял, потом понял и очень изменился в лице. Меня водили из кабинета в кабинет, я четыре раза рассказала одно и то же: возвращалась от врача, шла берегом у старого моста, увидела в воде чемодан, вытащила, внутри было вот это. Про Маю я не сказала ни слова. Про сына — тоже. Молодой оперативник спросил, часто ли я гуляю у моста, и я ответила, что часто, там воздух. Он посмотрел на меня и записал.
Через два дня мне позвонил участковый, сказал, что пистолет старый, переделанный из газового, кустарщина, и что по учётам он ни по чему не проходит. Голос у него был почти разочарованный. А я держалась за трубку и думала: слава богу, значит, никого им ещё не убили.
Номер Кости Ремизова мне дала Мая.
Я знала его с пятого класса. Мы жили в одном доме, он вечно ходил в растянутом свитере и приносил Артёму диски. Потом они разошлись, потом снова сошлись, уже взрослыми. Шиномонтаж у него на Кирова, за автобусной остановкой, вагончик и три бокса.
Он вышел ко мне, вытирая руки ветошью. Полный, лысеющий, в грязной толстовке. Увидел меня, и лицо у него стало виноватым — вот что меня сбило. Виноватым.
— Нина Петровна. Проходите, у меня чай есть.
Мы сидели в его каморке, где пахло резиной, и он говорил, глядя в стол:
— Я его не трогал, вы не думайте. Я вообще пальцем никого. Его свои приложили, те, у кого он взял, чтоб мне первый платёж отдать. Он мне в июле принёс триста тысяч, я обрадовался, дурак. А оказалось, он их занял под пять процентов в неделю у каких-то приезжих с рынка.
— Костя, сколько он тебе должен?
Он назвал сумму. Два восемьсот. И добавил, что это не его деньги. Это деньги от материнской однушки на Гагарина, которую они продали в марте, мать переехала к нему, а деньги должны были уйти на пристройку и на второй бокс.
— Он мне картинки показывал, — сказал Костя. — Пригоны из Кореи, всё расписано, сроки, маржа. Я в это не лезу, я в резине разбираюсь. Я ему поверил, потому что мы с ним в одном дворе выросли и потому что он ваш сын. Вы у меня в третьем классе аппендицит нашли, помните? Вы меня в поликлинике тогда с мамой к хирургу отправили.
Я помнила. Я двадцать восемь лет проработала в детской поликлинике, и половину этого двора я перещупала.
А потом Костя сказал то, ради чего, наверное, и вышел ко мне такой виноватый.
— Он мне в мае предложил вашу квартиру. В счёт долга. Сказал: мать перепишет, ей всё равно, она с апреля по октябрь на даче живёт, а зимой к нам переедет, у нас комната свободная. Я ему сказал, чтоб он свою мать не трогал. Он обиделся и месяц не звонил.
В мае. В мае он приезжал ко мне на дачу, привозил рассаду перцев и весь вечер рассуждал, что мне тяжело держать две крыши.
Я вышла от Кости и минут двадцать стояла на остановке, пропуская автобусы. Не плакала. Просто стояла и пересматривала последние года три, как пересматривают чужой альбом: вот я гашу его кредит за машину, вот я отдаю ему деньги, отложенные на зубы, потому что «фирма поднимется», вот я объясняю Мае, что она должна его поддерживать, а не пилить. Вот она однажды сказала мне, что он врёт, а я ответила: «Ты просто не умеешь его любить».
Я всю жизнь подставляла под него ладони. И он вырос человеком, который знает, что ладони будут всегда.
Через неделю я собрала их обоих у себя. Мая приехала после работы, уже с Титова, Артём — последним, в новой куртке, которую я у него раньше не видела.
Я сказала, что дачу продаю. Есть покупатели, соседи по кооперативу давно приценивались к участку, дом старый, но крепкий, и колодец свой.
Артём выпрямился на стуле. У него даже глаза заблестели.
— Мам. Мам, это правильно. Слушай, только не отдавай сразу всё, там есть тема, я за полгода отобью…
— Деньги пойдут Ремизову, — сказала я. — Все, сколько выйдет. Напрямую ему, из рук в руки, при тебе, чтобы ты видел. Остального у меня нет и не будет.
Он замолчал. Потом рассмеялся коротко, недобро.
— То есть ты Косте. Не мне, не Грише, не жене — Косте.
— Костя продал квартиру своей матери, — сказала я. — Она сейчас спит у него в проходной комнате. Я не могу закрыть всех, кому ты должен. Я знаю, что это несправедливо к остальным. Но с этими деньгами я хотя бы буду знать, куда они легли.
Он встал и заходил по кухне. Говорил, что я его хороню заживо. Что мать должна верить. Что Мая мне напела. Что если бы в июле ему дали двести тысяч, всё бы выровнялось, и он сейчас не сидел бы тут как оплёванный. Мая слушала, сложив руки, и один раз только сказала:
— Артём, у тебя ребро сломано было. Ты помнишь, как ты в туалет сам не мог дойти?
— Помолчи, — сказал он.
— Не буду я молчать. Я три недели молчала.
И тогда он повернулся ко мне и сказал:
— Ты вообще-то тоже хороша. Ты сорок лет мне объясняла, что я особенный. А теперь особенный тебе неудобен?
Это было единственное честное, что он сказал за весь вечер. Я это признала. Прямо там, за столом, при Мае, сказала: да, я тебя таким сделала, и мне за это отвечать. Но отвечать я буду не деньгами, которых у меня больше нет.
Он ушёл. Дверью не хлопнул, аккуратно прикрыл, и почему-то от этой аккуратности мне стало совсем плохо.
Мая осталась мыть чашки, хотя я не просила. Стояла у раковины спиной ко мне и говорила, что развод пока подавать не будет, потому что жалко тратить силы, а Гриша всё равно спрашивает про папу каждый день. Что сняла двушку недалеко от садика. Что зарплату ей подняли, и она справится.
— Гриша вас любит, — сказала она, не оборачиваясь. — Приезжайте. Только звоните заранее, не как раньше.
— Как раньше не буду, — сказала я.
Дачу я продала в конце сентября, дешевле, чем хотела: покупатели поняли, что мне надо быстро. Деньги я отвезла Ремизову, в его вагончик, и он пересчитывал их, шевеля губами, и три раза сказал «Нина Петровна, ну зачем вы». Расписку он писать не хотел, я заставила. Не для суда — для Артёма, чтобы он никогда потом не сказал, что деньги ушли неизвестно куда.
В последние выходные октября я поехала на участок забирать своё. Банки, инструмент, старое одеяло, ящик с луковицами гладиолусов. Соседка Рая помогала носить к калитке и всё вздыхала, что без меня тут будет пусто.
Артём приехал, когда я снимала со стены полки. Приехал сам, я его не звала и не знала, откуда он узнал день. Постоял в дверях, посмотрел, как я вожусь с шурупами, потом взял отвёртку и стал откручивать нижнюю.
Мы работали молча минут десять. Потом он сказал:
— С работой вроде выходит. Панин зовёт к себе, на межгород, права у меня есть.
— Хорошо, — сказала я.
— Мам, а ты где зимовать будешь?
— Дома, где ж ещё.
Он кивнул, отнёс полки в машину и предложил довезти меня до города. Я согласилась. Всю дорогу мы говорили про то, что у Гриши в саду утренник и что резину пора менять, и оба ни разу не сказали ни про озеро, ни про Костю, ни про то, что было в чемодане. Может, когда-нибудь скажем.
Он высадил меня у подъезда, помог занести ящик с гладиолусами и уехал. Я поднялась к себе, поставила ящик на балкон и пошла разбирать сумки — банки надо было перемыть, они за лето запылились.
