Свекровь самодовольно улыбалась, не замечая, что в комнату вошёл мой отец. Через минуту улыбки исчезли с их лиц.
Ковёр был мягким и колючим под ладонью. Я оперлась на него, пытаясь подняться, но горячая волна от разбитого колена пронзила всю ногу. Воздух в гостиной казался густым, как сироп, им было тяжело дышать. Он стоял надо мной, мой муж Вадим, от которого пахло дорогим одеколоном и чужим, холодным гневом. Его глаза, которые я всегда считала добрыми, сейчас смотрели на меня сверху вниз с такой яростью, будто перед ним был не человек, а враг, которого нужно уничтожить.
— Проси прощения, — сказал он…
И в прихожей звякнуло железо. Отец поставил сумку с инструментом на пол — он приехал менять смеситель, я сама утром попросила его приехать к семи, и у него с самого переезда лежал наш второй комплект ключей. Он вошёл в гостиную в куртке, не разувшись, и остановился в двух шагах от Вадима.
Зоя Петровна перестала улыбаться первой. Она подобрала под себя ноги в тапках, будто хотела занять меньше места на диване, и поправила ворот кофты. Вадим обернулся, и на его лице ярость сменилась чем-то мелким, суетливым — так вздрагивает человек, которого застали за тем, чего он и сам про себя не знал.
Отец не кричал. Он вообще редко повышает голос, за все годы я слышала это раза три. Он наклонился, взял меня под локоть и поднял — я охнула, потому что колено не гнулось и внутри всё горело.
— В кухню иди, — сказал он мне. Потом Вадиму: — Ты сейчас куртку возьмёшь и выйдешь. Ночевать будешь у матери.
— Игорь Степанович, вы не в курсе ситуации, — начала свекровь. Она тридцать лет проработала в паспортном столе и была уверена, что любую жизнь можно разложить по бумагам. — Тут вопрос семейный, имущественный. Марина в семью пришла с квартирой, а семья это общее. Мы просто хотим оформить всё по-человечески.
— По-человечески, — повторил отец. — Это когда женщину на пол кладут?
— Никто её не клал, она сама…
— Зоя Петровна, — сказала я от двери, — я сама не падаю на ровном месте.
Отец достал телефон, посмотрел на него и убрал обратно. Я поняла, что он думает про полицию, и качнула головой. Он это увидел и заметно затвердел лицом, но спорить не стал, а сказал ровно, как о деле:
— Ладно. Завтра поедем и всё оформим. Квартира куплена до брака, дарственная моя, вопросов быть не может. Больше про неё в этом доме никто не заговорит.
И тогда Вадим засмеялся. Коротко, некрасиво, будто закашлялся.
— Оформите, — сказал он. — Обязательно съездите. Только сначала пусть она вам расскажет, чья это квартира по документам банка. Ну? Скажи ему, Марина. Ты же у нас бухгалтер, ты у нас всё по полочкам.
В кухне капал кран, который отец так и не починил. Я слышала каждую каплю.
— Квартира в залоге, — сказала я. — Два года. По кредиту на цех. Я созаёмщик.
Вот теперь улыбки не осталось ни у кого. Зоя Петровна медленно встала с дивана. У неё дрогнули губы, и она посмотрела не на меня — на сына.
— Как в залоге? Вадик, ты же говорил, ты под оборудование брал, под лизинг…
— Мам, помолчи.
— Я весной Костику свою однушку переписала! — Она сказала это громко, и от собственного крика ей стало страшнее. — Я всё отдала, я думала, я к вам… Ты же сам сказал: мам, у нас две комнаты, у нас нормально всё…
Отец постоял ещё немного, глядя куда-то поверх нас. Потом поднял сумку с инструментом и ушёл. Дверь он не хлопнул, просто закрыл, и это было хуже.
В травмпункт я поехала в одиннадцатом часу на такси. Ушиб, надрыв связки, наколенник, две недели покоя. Молодой врач спросил, как получила, и я сказала: поскользнулась на ковре. Он посмотрел на меня и всё равно написал в карте то, что я сказала, но справку выдал подробную, со всеми синяками, и почему-то дал два экземпляра. Я убрала их в сумку и подумала, что это глупость, что они мне никогда не понадобятся.
Дома было пусто. Я села на пол в прихожей, потому что до кресла надо было идти, и достала из-под стопки квитанций письмо, которое лежало там пятый день. Требование о досрочном погашении. Тридцать дней. Три пропущенных платежа, пени, дальше суд и торги. Я знала это письмо наизусть и всё равно перечитала.
Я двенадцать лет считаю чужие деньги. Я вижу дыру в чужом балансе за сорок секунд. И я своей рукой подписала договор, по которому квартира, купленная моим отцом, отвечает за мебельный цех моего мужа. Он тогда сидел напротив меня на этой кухне, с распечатками, с фотографиями станков, говорил про заказ на сеть кофеен, и я подписала, потому что не подписать значило сказать вслух: я в тебя не верю. Мне было легче поверить.
Утром я не пошла на работу. Я поехала в промзону на Заводском шоссе, где Вадим арендовал половину ангара.
В цеху пахло лаком и стояла тишина. Слава, единственный оставшийся у него человек, сидел на паллете и ел бутерброд. Увидел меня, встал, вытер руки о штаны.
— Марин Сергеевна… Вадим Николаича нет.
— Я знаю. Давно вы стоите?
Он помолчал, потом сказал: с августа. С августа они не сделали ни одного заказа. Кухню на Гагарина не доделали — заказчик приезжал два раза, кричал. Ещё двое отдавали предоплату летом, деньги ушли на аренду и на зарплату Славе, которую Вадим платил из последнего. Слава говорил это виновато, как будто сам был виноват, что брал эти деньги.
Я обошла ангар. Кромкооблицовочный, форматно-раскроечный, ЧПУ — тот самый, за который мы отдали больше миллиона, вытяжка, пресс. Всё это стояло чистое, накрытое плёнкой. Вадим приезжал сюда каждый день. Он вставал в семь, брился, надевал рубашку и ехал в мёртвый цех, садился в свою стеклянную выгородку и что-то писал в тетради. А вечером приходил домой и говорил, что подписывает большой договор.
Всё оборудование было оформлено на Зою Петровну. Это я знала и без Славы — я сама вела ему учёт первые полтора года. Тогда это подавалось как разумная предосторожность: мать на пенсии, у неё льгота, у неё ничего не арестуют. Я даже помогала это придумывать.
Из машины я позвонила в банк. Женщина в трубке была вежливая и абсолютно каменная. Реструктуризация после трёх просрочек и выставленного требования — только при существенном погашении. Существенное — это не тридцать и не сто. Это когда основной долг уменьшается вдвое, тогда они пересчитают график, отзовут требование и оставят квартиру в покое.
Я сидела на парковке у ангара, смотрела на серую стену и считала. Продать машину — двести с небольшим. Отложенное на ремонт — сто. Дальше пусто. А за стеной стояло железа минимум на полтора миллиона, и оно принадлежало женщине, которая вчера требовала у меня квартиру.
Отец не брал трубку три дня. На четвёртый я приехала к нему сама, с наколенником, на автобусе. Он открыл, посмотрел на мою ногу и молча пошёл ставить чайник.
— Пап.
— Что «пап». — Он гремел посудой. — Я тебе эту квартиру покупал в шестнадцатом году. Гараж продал, дачу продал, у Люси занимал. Ты понимаешь, что ты сделала?
— Понимаю.
— Ничего ты не понимаешь. Ты два года со мной за одним столом сидела и молчала. — Он поставил кружку так, что плеснуло. — Я в марте видел, что у него глаза бегают. Я тебе не сказал. Думал: не хватало ещё, чтобы тесть в чужую семью лез. Вот и досиделись оба.
Он предложил взять кредит на себя. Пенсионерский, под конский процент, на семь лет. Я сказала, что нет, и он обиделся всерьёз, до желваков. Мы поругались на кухне, где я выросла, — некрасиво, перебивая друг друга, — и я ушла, не допив чай, а он вышел за мной на площадку и сказал в спину: «Ты хоть говори теперь. Хоть плохое, но говори».
Покупателя я нашла сама, за неделю. Написала в три профильных чата, в два барахла, обзвонила мебельщиков в области. Приехал Геннадий из Тольятти, ходил по цеху с фонариком, лез под станины, цокал языком, находил ржавчину там, где её не было. Сбил цену до миллиона семисот за всё, включая вытяжку и пресс. Наличными, вывоз свой, но забирать надо сразу, потому что у него бригада простаивает.
Оставалось получить подпись женщины, на которую всё это было записано.
Я приехала к Косте на Юбилейный, в бывшую свекровину однушку, где теперь жили он, Лена и полугодовалая Соня. Зоя Петровна спала в комнате на диване, за занавеской, отгороженная от кроватки. За две недели она стала меньше ростом. Лена открыла мне дверь и сразу ушла на кухню, громко включив воду, и по этой воде было всё понятно.
Мы сели на кухне втроём — Лена вышла на балкон с телефоном и оттуда всё слышала, я знала.
— Зоя Петровна, станки надо продать. Покупатель есть. Договор оформлен на вас, подписывать вам.
— Это Вадиково дело всей жизни, — сказала она. — Он поднимется. Ему надо два-три заказа, он всегда выкарабкивался.
— Он с августа не сделал ни одного заказа.
— Врёшь.
— Съездите и посмотрите. Слава вам ключ даст.
Она молчала долго, крутила на пальце обручальное кольцо покойного мужа, которое носила на среднем.
— Ты его добить хочешь, — сказала она наконец. — Ты за колено мстишь.
Я могла бы сказать много правильного. Про то, что он сделал, про то, как она сидела и улыбалась. Но мне нужна была подпись, а не победа в разговоре, и я впервые за две недели подумала холодно и спокойно.
— Зоя Петровна, я вам сейчас скажу, как будет, если вы не подпишете. Через две недели банк подаёт в суд. Квартира уходит с торгов — за полцены, они всегда так уходят. Долг это не закроет. Остаток повесят на нас с Вадимом, приставы придут и сюда тоже, потому что станки записаны на вас, и их всё равно опишут и продадут, только уже за копейки и без вашего согласия. И вы останетесь на этом диване за занавеской. Навсегда. Вы сами знаете, сколько вам тут ещё разрешат.
За стеклом балконной двери Лена перестала говорить по телефону.
Свекровь смотрела в стол. Потом сказала, не поднимая головы:
— Триста тысяч.
— Что?
— Из этих денег. Триста тысяч мне. Станки мои по бумагам, я в своём праве. — Голос у неё был не наглый, а тусклый, и от этого стало совсем противно. — Мне надо комнату снять, Мариночка. Я тут не могу больше. Она меня в магазин с коляской посылает, а сама…
Я торговалась с ней двадцать минут. Как на рынке, честное слово. Сошлись на двухстах пятидесяти, и каждая из этих тысяч должна была уйти банку, и обе мы это понимали. Она подписала договор купли-продажи на кухонной клеёнке, прижимая листы локтем, и почерк у неё был ровный, канцелярский, за тридцать лет натренированный.
Вывозили в четверг. Я взяла отгул и приехала к восьми. Гена пригнал «газель» и манипулятор, с ним было трое мужиков, они сразу начали снимать вытяжку. Отец приехал без звонка — просто зашёл в ангар в своей рабочей куртке, кивнул мне и стал показывать, как правильно стропить ЧПУ, потому что мужики хотели цеплять за станину. Мы с ним за всё утро сказали друг другу слов десять, и это было нормально.
Вадим приехал к одиннадцати. Ему позвонил Слава — я так и думала, что позвонит, и не стала запрещать.
Он вбежал в ангар, когда форматник уже стоял на платформе. Остановился посередине пустого бетона, посмотрел на светлые прямоугольники пыли там, где два года стояли станки, и у него сделалось лицо человека, который проспал свою остановку.
— Стойте, — сказал он мужикам. — Всё, разгружайте. Это не продаётся.
Гена вытер руки и спокойно достал папку.
— Договор с собственником. Собственник — Ерёмина Зоя Петровна. Деньги переданы. Вы кто?
— Я сын собственника!
— Ну и хорошо, — сказал Гена и пошёл к манипулятору.
Вадим повернулся ко мне. Он не подошёл — это я заметила, отец стоял в четырёх метрах и смотрел. Он стоял и говорил, всё громче, что я не имела права, что я влезла, что через месяц он бы всё вытащил, что заказ на кофейни живой, что я ничего не понимаю в производстве, что я всю жизнь только считаю чужое, а сама не сделала руками ни одной вещи.
— У тебя предоплаты трёх людей потрачены, — сказала я. — Ты об этом им когда собирался сказать?
— Я бы вернул.
— Чем?
Он замолчал. Потом сел прямо на бетон, на грязный пол, в своей чистой рубашке, обхватил колени и сказал, глядя в сторону:
— Ты меня похоронила.
И я не нашла ничего хорошего, ничего сильного. Я сказала какую-то ерунду вроде: «Вадим, встань, тут холодно», — и он посмотрел на меня так, как будто я его ударила по лицу, и, наверное, это и правда было хуже всего, что я могла сказать.
Он приезжал ещё раз, домой, в субботу. Стоял в прихожей и говорил, что мы всё исправим, что он пойдёт наёмным к тому же Гене, вахтой, будет отдавать всё. Говорил про то, что тогда, с ковром, — это было один раз в жизни и он сам не понял, как. Что он ко мне ни разу пальцем. Что мать его довела, что она с весны каждый день капала.
И, знаете, я почти поверила. Не в то, что мы всё исправим, а в то, что ему по-настоящему больно и стыдно. Он не врал. Просто человек, которому по-настоящему больно и стыдно, — это ещё не человек, с которым можно жить.
Я сказала, что подала заявление в мировой суд неделю назад. Он побледнел и спросил, буду ли я делить кредит и требовать с него. Я сказала: кредит остался мой, платить буду я, потому что квартира моя и залог мой. Он выдохнул. И тут же спросил, можно ли ему пожить пока здесь, на диване, потому что у матери теперь угол в чужой квартире, а у Кости Лена.
Вот тогда я и достала из сумки жёлтый конверт из травмпункта. Не для суда — суда никакого не было бы, я это знала и он знал. Просто положила его на тумбочку и не сказала ни слова. Он посмотрел на конверт, взял свои перфоратор и сумку с инструментом и ушёл.
Полтора миллиона четыреста пятьдесят я внесла в понедельник. С машины добавила ещё двести, продала за неделю, дёшево. Женщина в банке, уже другая, живая, пересчитала график и сказала, что требование отзывают и залог остаётся, но по новому графику платёж — девятнадцать с копейками в месяц, четыре с половиной года. Это я тяну. Это я тяну даже с моей зарплатой, если не ремонтировать ванную и ездить на трамвае.
Зоя Петровна позвонила через два дня после этого. Голос был совсем не тот, что на диване с поджатыми ногами.
— Мариночка. Я комнату посмотрела, там сырость и хозяйка с кошками. Ты меня прописывать не обязана, я не прошу. Просто до весны. У тебя же вторая комната пустая стоит.
Я стояла у окна и смотрела, как во дворе мужик соскребает лёд с лобового.
— Нет, — сказала я.
— Я же тебе подписала. Я же пошла тебе навстречу.
— Вы взяли за это двести пятьдесят тысяч.
Она заплакала, и это было настоящее, не спектакль, и мне было её жалко — по-честному жалко, до тошноты. Но я знала, что если она войдёт в эту квартиру, то через полгода снова будет объяснять мне, что семья это общее.
— Я вам буду звонить, — сказала я. — Правда буду. И если совсем прижмёт, скажите, я помогу деньгами, сколько смогу. Но жить вы здесь не будете.
Вечером пришёл отец, притащил сетку картошки и наконец поменял смеситель — возился час, ругался на старую подводку, потом мыл руки и долго тряс ими над раковиной. Он спросил, буду ли я менять замок. Я сказала, что уже поменяла, а вторые ключи, как всегда, у него. Он кивнул и полез в холодильник смотреть, чем я питаюсь.
Колено к тому времени почти прошло. Утром я впервые спустилась по лестнице с пятого этажа, не держась за перила, и на площадке между вторым и третьим поймала себя на том, что считаю не платежи, а ступеньки.
