—Мама, он похож на того дядю с фотографии, — прошептала дочь.
Я промолчала… пока врач не спросил, кто её отец.
—Твой папа умер ещё до твоего рождения, солнышко, — четыре года я повторяла это своей дочери.
В ту ночь она лежала на кушетке, раскрасневшаяся от жара, а мужчина, которого я давно похоронила в своём сердце, вошёл в палату в медицинской форме.
У меня будто исчез воздух.
—Я доктор Александр Мельник, — спокойно сказал он. — Сейчас осмотрю вашу девочку.
Александр.
Тот самый мужчина, которого я любила с двадцати лет. Отец моей Лизы. Человек, чья мать пять лет назад посмотрела мне прямо в глаза и сказала, что он погиб в аварии.
А теперь он стоял передо мной живой.
И не узнавал меня.
Я всё ещё была в серой рабочей форме гостиницы. Час назад забрала Лизу у подруги, и почти сразу дочь начало тошнить, её затрясло, ноги перестали держать. Я думала только о том, как скорее довезти её до ближайшей больницы.
Я не могла представить, кто окажется там на дежурстве.
Александр наклонился над кушеткой.
—Тридцать девять и девять. Температуру нужно снижать немедленно.
Он попросил медсестру поставить капельницу, назначил анализы и осторожно осмотрел Лизе горло.
Я смотрела на его руки и вспоминала, как когда-то они держали мои.
Как лежали на моём животе, когда беременность только начала становиться заметной.
Как Александр обещал, что никогда не оставит меня одну.
—У отца девочки были серьёзные заболевания? — спросил он, не отрываясь от карты.
У меня сжалось всё внутри.
—Его нет в её жизни, — ответила я.
Александр поднял взгляд.
В его лице на секунду появилось что-то слишком личное для обычного разговора врача с матерью пациентки.
—Наверное, вам нелегко растить её одной.
Я прикусила язык, чтобы не сказать, что именно из-за него мне пришлось научиться справляться со всем самой.
Пять лет назад я училась на медсестру, а Александр заканчивал медицинский университет. Мы познакомились в больничном кафе, когда одновременно потянулись к последнему бутерброду.
Он вырос в обеспеченной семье врачей. Я — в семье механика и швеи.
Его мать, Вера Мельник, меня не приняла с самого начала.
Когда узнала о беременности, назвала меня охотницей за деньгами.
Но Александр впервые открыто пошёл против неё.
—Марьяна и наш ребёнок — моя семья. Если ради них придётся отказаться от денег и фамилии, я откажусь.
В тот же вечер он попал в аварию.
Я примчалась в больницу под проливным дождём.
Вера ждала меня в коридоре.
—Александр умер, — сказала она. — И это ты довела его до этого своими проблемами.
Мне не позволили увидеть его.
Через несколько дней представители семьи прислали письмо с требованием больше не искать с ними встречи.
Я вернулась к родителям, бросила учёбу и родила Лизу. Работала где придётся, бралась за дополнительные смены и пять лет училась жить с мыслью, что мужчина, которого я любила, лежит в могиле.
Но могилы не было.
Была только чужая ложь.
Александр закончил осмотр и вышел.
Примерно через час он вернулся с двумя стаканчиками кофе, поставил один передо мной и сел напротив.
Он долго всматривался в моё лицо.
—Простите за странный вопрос… Мы раньше встречались?
Я уже открыла рот, когда Лиза пошевелилась на кушетке и сонно произнесла:
—Мама… доктор похож на того мужчину с фотографии возле твоей кровати.
Александр застыл.
Его взгляд медленно перешёл с дочери на меня.
—Какой фотографии?
Я поняла, что ложь, разрушившая пять лет нашей жизни, только что дала первую трещину.
Но настоящий удар был впереди.
Потому что Александр ещё не знал, кто на самом деле лежит перед ним на кушетке.
И когда он снова спросил меня об её отце, я впервые за пять лет решила больше не лгать..
— Ты её отец, Саша. Лиза твоя дочь.
Он посмотрел на меня, потом на девочку. Я ждала, что он отодвинется, начнёт возмущаться, потребует объяснений. Но Александр только поставил свой стаканчик на пол, возле ножки стула, и спросил почти шёпотом:
— Значит, это всё-таки ты?
— А кто ещё?
— Я увидел имя в согласии на госпитализацию. Марьяна. Потом ты сказала, что отца нет… Я подумал, что не может быть.
Он впервые назвал меня на «ты», и от этого стало ещё больнее. Я подалась к нему, стараясь разглядеть в его лице хоть что-нибудь знакомое, кроме самих черт.
— Саша, ты почему со мной так разговариваешь? Как будто тебе про меня кто-то рассказывал.
Он не ответил сразу. За дверью проехала тележка, медсестра окликнула кого-то по имени. Александр повернулся на звук, потом снова посмотрел на меня.
— Мне и рассказывали. После аварии у меня были большие провалы в памяти. Некоторые так и остались.
Я слышала каждое слово, но не могла соединить их в одну мысль. Он сидел совсем близко. Я видела маленькую родинку у него под ухом, которую раньше целовала. Мне хотелось дотронуться до неё, как будто это могло что-то исправить.
— Ты меня совсем не помнишь?
— У меня есть обрывки. Очень мало. Я знаю, что мы были вместе.
— И что я ждала ребёнка, знаешь?
Александр опустил глаза.
— Мама сказала, что ты прервала беременность. А потом уехала.
Лиза закашлялась и приподнялась на кушетке. Я едва успела подставить лоток, который оставила медсестра. Александр встал, придержал дочери плечи, позвал сестру. Несколько минут мы занимались только Лизой, и я была почти благодарна за эти минуты. Нужно было вытереть ей рот, поправить одеяло, ответить, что я рядом. Это я умела. А что делать с остальным, я не понимала.
Когда дочь снова задремала, Александр отодвинул свой стул ближе.
— Кто сказал тебе, что я умер?
— Твоя мать.
Он долго молчал.
— Ты была на похоронах?
Я покачала головой. Этот вопрос оказался страшнее первого. Тогда, пять лет назад, меня мучило, что я не попрощалась с ним. Теперь я смотрела на живого человека и мучилась уже другим: как я могла уехать, ничего не проверить, поверить одной женщине?
— Меня не позвали. Я пыталась ей звонить. Она не отвечала. Потом пришло письмо от вашей семьи. Я была у родителей, мне было плохо… Саша, я не думала, что о таком можно соврать.
Он закрыл лицо ладонями, но почти сразу убрал их, словно вспомнил, где находится.
— Я не знал, Марьяна.
— А я не делала аборт.
— Я понял.
— Нет, ты послушай. Я ни разу даже не собиралась. Я её ждала. И тебя ждала, пока мне не сказали…
Договорить я не смогла. Сидела, прижав платок ко рту, и злилась на себя за то, что плачу сейчас, когда Лизе нужна спокойная мать.
Александр протянул руку, но остановился, не коснувшись моего плеча.
Раньше он бы обнял меня сразу. Эта заминка была такой маленькой, почти незаметной, а я увидела её. И впервые испугалась, что живой Саша, которого мне вернули посреди больничной ночи, может оказаться человеком, до которого я уже не дотянусь.
Медсестра заглянула за дверь и сказала, что нас переводят в отделение. Александра ждали другие дети в приёмном покое.
— Я приду, когда закончу, — сказал он.
Я поймала его за рукав.
— Только не исчезай.
Он посмотрел на мою руку.
— До восьми у меня дежурство. Потом передам смену и приду к вам.
Он назвал время так буднично, что я отпустила его.
Утром Лизу осмотрела другая врач. По результатам обследования у неё оказался пиелонефрит. Дочери назначили антибиотик, продолжили лечение, стали следить, чтобы она пила. Температура ещё поднималась, Лиза капризничала, почти ничего не ела. Отцовство Александра не отменило ни одной тревоги за неё, и я весь следующий день жила между термометром, звонками родным и коротким, неправдоподобным знанием: он жив.
Мама по телефону несколько раз переспросила фамилию врача. Потом попросила дать трубку кому-нибудь из персонала.
— Мам, я не схожу с ума. Я с ним разговаривала.
Она заплакала. Я слышала, как отец взял у неё телефон, но он тоже не сразу нашёл, что сказать.
Оле я рассказала меньше. Попросила забрать у меня ключи и привезти домашнюю одежду, Лизину любимую пижаму и фотографию с тумбочки возле кровати. Подруга знала, кого я столько лет считала погибшим. Когда приехала, сначала посмотрела на меня, потом на снимок в своей руке.
— Ты уверена?
— Теперь уже да.
Александр пришёл после смены в обычном свитере. Без медицинской формы он был ещё больше похож на того Сашу, которого я помнила, только старше и гораздо сдержаннее. Лиза проснулась и сразу спрятала руку под одеяло.
— Больше не надо укол.
— Я сейчас без уколов, — сказал он. — Можно просто посидеть?
Она подумала и разрешила, но велела сесть подальше от кровати.
Я отдала ему фотографию. На ней мы стояли у больницы после моей практики. Я смеялась, а он смотрел на меня. Этот его взгляд я знала до последней чёрточки. Иногда ночью, когда Лиза засыпала, мне казалось, что стоит ещё немного посмотреть на снимок, и я вспомню, как звучал его голос, без усилия, без страха потерять хотя бы это.
Александр держал рамку обеими руками.
— У меня этой фотографии не было.
— Я знаю. Её Оля снимала.
— Можно я пересниму?
Я кивнула. Он достал телефон, и меня почему-то окончательно добило, как аккуратно он выровнял снимок на столе. Саша сохранял фотографию женщины, которую когда-то любил, чтобы впервые как следует её рассмотреть.
Мы поговорили, пока Лиза снова спала. Он рассказал, что после аварии его долго лечили, потом перевезли в другой город. Детство он помнил хорошо, начало учёбы тоже. Последние годы перед травмой вспоминались неровно: отдельные занятия, поездки, лица. Некоторых однокурсников он узнавал заново.
— Я не сразу вернулся в университет. Пришлось многое повторять, последний курс проходить снова. Потом была ординатура. Здесь я работаю второй месяц.
Это объясняло, почему за все эти годы я ни разу не услышала о нём случайно. К тому времени, когда он вернулся в город, я уже давно перестала искать даже место его могилы. Я боялась снова столкнуться с Верой, снова услышать, что виновата в его смерти. А живого Сашу я не искала вовсе.
— Друзья знали про меня? — спросила я.
— Знали. Говорили, что была девушка, что мы собирались жить вместе. Но ты уехала. Мама объяснила почему.
Я вспомнила, как мало знала его однокурсников. У нас были разные учебные заведения, разная практика, денег на общие компании у меня вечно не хватало. Мы встречались вдвоём и считали, что нам этого достаточно.
— Ты ей поверил?
Александр посмотрел на дочь.
— Тогда она мне объясняла всё. Что со мной произошло, сколько времени прошло, куда делись люди, которых я не помнил. Я зависел от неё даже в мелочах. Позже уже… Мне казалось, я знаю, что было.
— А спросить у меня не захотел?
Он принял этот вопрос без обиды.
— Я думал, ты не хочешь, чтобы я тебя искал.
Мне хотелось сказать ему, сколько раз за эти годы я представляла невозможное: он звонит, стоит у двери, заходит во двор, где я гуляю с коляской. Но я уже видела, как он устал. И Лиза проснулась, потребовала воды, а потом пожаловалась, что у неё неудобная подушка.
Александр поправил её. Дочь недовольно забрала подушку и перевернула другой стороной.
— Вот так надо.
— Буду знать, — сказал он.
На шестой день нас выписали. Лиза ещё быстро уставала, но уже спорила из-за еды и просилась домой. Александр вызвал такси с детским креслом, помог донести вещи. В квартире он остановился у порога и ждал, пока я скажу, куда можно пройти.
Мы когда-то обсуждали, где будем жить после его выпуска. Теперь он спрашивал, в какой ванной вымыть руки, хотя ванная у нас была одна.
Пока Лиза доставала игрушки, он сказал:
— Я поговорил с мамой.
Я сразу перестала разбирать больничный пакет.
— Что она ответила?
— Сначала сказала, что ты что-то не так поняла. Потом предложила встретиться и спокойно всё обсудить.
— Без меня?
— Да.
Я присела на край стула.
— Я хочу поехать с тобой.
Александр кивнул, словно этого и ждал.
Перед уходом он задержался.
— Марьяна, ещё одно. Нам нужно сделать анализ на отцовство.
Я почувствовала, как у меня заледенело лицо.
— Это она велела?
— Нет.
— Ты думаешь, я увидела врача и решила…
— Я так не думаю.
Он замолчал, и я уже приготовилась услышать хорошо знакомые слова о деньгах, случайной связи, о том, что обеспеченным семьям приходится быть осторожными.
Но он сказал другое:
— Я хочу знать точно. Я ведь сам почти ничего не помню. Даже то, о чём говорю уверенно, часто знаю с чужих слов.
Я отвернулась к окну, за которым был соседний дом, такой близкий, что из нашей кухни можно было различить цвет чужих занавесок.
— Хорошо, — сказала я. — Сделаем. Только при Лизе мы об этом разговаривать не будем.
В субботу дочь осталась с Олей, а мы поехали к Вере.
За эти годы я столько раз мысленно говорила с ней, что по дороге боялась только одного: войду и начну кричать. Но когда она открыла дверь, голос у меня пропал.
Вера постарела. Волосы остались такими же гладко уложенными, а лицо стало тяжелее. Она отступила, пропуская сына, и лишь потом посмотрела на меня.
— Здравствуй, Марьяна.
В прихожей всё было знакомо. Я даже вспомнила, в каком месте скрипит пол возле шкафа.
— Саша, ты ел? — спросила она.
— Мам, давай сначала поговорим.
Она повела нас в комнату. На диване лежали его вещи, которые, видимо, остались здесь после возвращения в город. Вера убрала их, освобождая место, и я смотрела на её руки. Этими руками она кормила его после аварии, помогала одеваться, подавала лекарства. Мне хотелось ненавидеть в ней всё, но я понимала, что она действительно ухаживала за ним. От этого её ложь становилась ещё страшнее.
— Ты сказала Марьяне, что я умер? — спросил Александр.
— Ты был в очень тяжёлом состоянии.
— Я спросил не об этом.
Вера села напротив нас.
— В ту ночь никто не знал, выживешь ли ты.
— Вы сказали, что он умер, — произнесла я. — Не что может умереть. Я помню каждое слово.
Она не стала спорить.
— Я хотела, чтобы ты ушла.
У меня задрожали колени. Я крепче прижала ступни к полу.
— И я ушла. Что дальше?
— Дальше его пришлось спасать.
— А когда спасли?
Вера посмотрела на сына. Он молчал.
— Он ничего толком не помнил. Не понимал, почему оказался в больнице, всё время спрашивал одно и то же. Я не знала, сможет ли он вообще вернуться к нормальной жизни. Мне было не до ваших отношений.
— Но ты о них говорила, — сказал Александр. — Ты рассказывала, что она меня бросила.
— Нужно было как-то объяснить, почему её нет.
— Меня не было, потому что вы сказали, что он умер.
Я повторила это тише, чем в первый раз. Вера слышала, но как будто не хотела связывать две вещи.
— Ты была молодая, Марьяна. Я думала, уедешь, устроишь свою жизнь.
— А ребёнок?
Она отвела глаза.
— Я не знала, что ты решишь оставить беременность.
Александр встал. Прошёл несколько шагов, остановился возле двери и вернулся.
— Ты знала, что ребёнок может родиться.
— Саша…
— Знала?
— Да.
Он сел, но уже не рядом со мной, а на стул сбоку. Я видела, как он пытается удержать разговор в понятных пределах, задать следующий вопрос, получить ответ. Врачебная привычка, может быть. Только ответы ничем ему не помогали.
— Я тебя заново на ноги ставила, — сказала Вера. — Ты помнишь, сколько это заняло? Ты боялся выходить один. Я после работы ехала к тебе, ночами…
— Помню.
— И теперь всё это ничего не значит?
— Значит, мам. Я этого не отрицаю.
Она подалась к нему, обрадовавшись хоть чему-то.
— Вот и не надо судить меня так, будто ты знаешь, каково мне тогда было.
Александр долго смотрел на неё.
— Я не знаю, каково тебе было. Но про дочь ты мне не сказала и потом. Когда я уже учился. Когда начал работать. Ты ведь могла хотя бы сказать, что не знаешь, что с ребёнком.
Вера попыталась что-то ответить, но он перебил впервые за весь разговор:
— Не надо снова про больницу. Я сейчас про последние годы.
Она замолчала.
Я ждала от этой встречи объяснения, после которого всё встанет на свои места. Хоть какого-нибудь. Но Вера просто продолжала защищать то, что однажды сделала. Сначала ей нужно было прогнать меня из коридора. Потом объяснить сыну моё отсутствие. Потом уже сохранить ему рассказанную историю.
— Ты бы всё равно решил, что обязан на ней жениться, — сказала она наконец. — Даже если ничего не чувствуешь. Ты и сейчас…
Александр резко поднял голову.
Я тоже.
Вера осеклась, но сказанное осталось между нами.
До этой минуты я всё ещё держалась за глупую, упрямую надежду: мы выслушаем её, узнаем правду, выйдем отсюда и станем теми, кем были до аварии. Мне нужно было, чтобы виноватый человек признался. Казалось, после этого прошлое можно будет продолжить.
Александр сидел в двух шагах от меня и молчал. Я не знала, что он чувствует.
Перед нашим уходом Вера спросила:
— Девочку можно хотя бы увидеть?
— Не сейчас, — ответила я.
— Я могу помочь вам.
Я уже надела пальто и никак не могла попасть рукой в рукав.
— Мы пришли узнать, что произошло.
Вера посмотрела на сына. Он помог мне с пальто, потом оделся сам.
— Я позвоню, — сказал он ей. — Только дай мне несколько дней.
На улице я остановилась у машины. Очень хотелось, чтобы он обнял меня. Чтобы сказал что-нибудь наше, прежнее. Но Александр стоял, глядя на ключи в своей руке, и я понимала, что он сейчас тоже едва держится.
— Давай немного пройдёмся, — предложила я.
Он сразу согласился.
Мы прошли два квартала почти молча. Потом он спросил, как Лиза переносит лекарство и не нужно ли зайти в аптеку. Я ответила. Это был первый разговор за весь день, в котором мы оба знали, что делать.
После той встречи Александр стал приезжать к нам. Звонил заранее, спрашивал, удобно ли. Иногда оставался на час, иногда забегал ненадолго перед сменой. Лиза поначалу следила за ним настороженно: в её представлении врачи приходили, чтобы осматривать горло и трогать живот. Она не понимала, почему этот врач сидит на нашем ковре и держит кукольную кровать, пока она привязывает к ней ленточку.
Я тоже не всегда понимала, как с ним быть.
Он спрашивал, где лежат ножницы, а я чуть не отвечала: «Ты же знаешь». Потом вспоминала, что в этой квартире он никогда не жил.
Однажды я положила ему в тарелку гречку с луком и вдруг стала рассказывать, как раньше он выбирал лук и складывал на край. Александр послушал, попробовал и сказал, что теперь ест.
Я потом долго мыла одну и ту же кастрюлю, пока он играл с Лизой.
Через несколько дней я сама предложила встретиться без дочери. Мы пошли в кафе при больнице, где когда-то познакомились. Там поменяли мебель, но прилавок остался на прежнем месте. Я выбрала стол, за которым мы раньше сидели, и только когда Александр напротив меня снял куртку, поняла, зачем привела его сюда.
— Здесь был тот самый бутерброд? — спросил он.
Я подняла голову.
— Ты вспомнил?
Он сразу покачал головой.
— Ты рассказывала в больнице.
Я улыбнулась, будто ничего особенного не произошло. Даже спросила, что он будет заказывать. А потом обнаружила, что не могу прочесть ни одной строчки в меню.
— Марьяна…
— Я понимаю.
Но я не понимала. Я считала дни после нашей встречи, разглядывала его лицо, прислушивалась к каждому слову. Иногда мне чудилось, что он смотрит иначе. Иногда его рука случайно касалась моей, и я потом весь вечер вспоминала это прикосновение.
— Я всё время жду, — сказала я. — Ты разговариваешь, а я жду, что сейчас вспомнишь.
Он сидел тихо.
— Я знаю.
— Нет. Ты не знаешь, как я по тебе скучала.
У меня потекли слёзы. Я вытирала их салфеткой и злилась, что опять плачу при нём.
— Я боялся этого разговора, — сказал Александр.
Я спросила то, о чём боялась даже думать:
— А сейчас ты ко мне что-нибудь чувствуешь?
Он не отвёл глаз, но ответил не сразу.
— Мне хочется к вам приходить. Мне хорошо с тобой. Только я не могу сказать…
— Что любишь.
Он молчал.
Я кивнула. Мне нужно было услышать именно это молчание, сколько бы я ни готовила себя к другому ответу.
Александр взял меня за руку. Я позволила. Его ладонь была тёплой и знакомой, но теперь я уже не пыталась угадать в этом прикосновении обещание.
— Не надо ничего говорить из жалости, Саш.
— Я не из жалости.
— Тогда не спеши.
Мы ещё посидели. Он рассказал про работу, я про гостиницу, про старшую смены, которая всё ещё ждала, когда я вернусь к полному графику. Обычный разговор давался нам неловко. Раньше мы могли болтать часами, перескакивая с одного на другое. Теперь приходилось заново объяснять даже то, кто есть кто.
Домой я ехала одна. Впервые после больницы мне не хотелось, чтобы он был рядом каждую минуту. Нужно было побыть без его лица перед глазами и пережить то, что я наконец услышала.
Результат анализа пришёл через несколько дней. Отцовство подтвердилось.
Александр приехал вечером. Мы прочли заключение вдвоём, потом он спросил, как оформить всё официально. Я достала Лизино свидетельство о рождении. До этого мне даже в голову не приходило, что когда-нибудь буду обсуждать с ним такие вещи.
О расходах он тоже заговорил сам. Я привычно начала объяснять, что справлялась и раньше, но остановилась. Саша не знал, сколько стоит наш садик, какие лекарства ещё нужно купить, сколько я теряю, когда не беру дополнительные смены. Я назвала суммы, и мы договорились, какую часть он будет брать на себя. Никакого стыда я в итоге не почувствовала. Только усталость от того, как долго всё приходилось считать одной.
Лизе мы рассказали после того, как сами решили, что будем делать дальше.
Я посадила её рядом с собой. Александр сел напротив, на маленький стул, который дочь обычно занимала для рисования.
— Помнишь, я говорила тебе, что папа умер?
Она кивнула и посмотрела на него.
— Я ошибалась, солнышко. Мне сказали неправду, а я поверила. Он не умер. Он попал в аварию и долго болел.
— Доктор?
— Да. Саша твой папа.
Лиза потянула меня за рукав.
— Он был умерший, а потом перестал?
— Нет. Он всё время был живой. Я просто не знала.
Она задумалась. Я уже открыла рот, чтобы объяснить ещё раз, но дочь спросила:
— А почему он к нам не приходил?
Александр ответил сам:
— Я не знал, что ты родилась.
— Совсем?
— Совсем.
Лиза посмотрела на меня, проверяя. Я кивнула.
— А теперь знаешь?
— Теперь знаю.
Она слезла с дивана и подошла к нему.
— А жить ты где будешь?
Он посмотрел на меня. Я впервые не стала искать в этом взгляде скрытого смысла.
— У папы есть своя квартира, — сказала я. — Он будет приходить. Вы сможете гулять вместе. Потом он начнёт забирать тебя из садика.
— А уколы?
— Дома я уколов тебе не делаю, — ответил Александр.
Лиза приняла это с явным облегчением. Потом принесла ему куклу с оторванной рукой и попросила посмотреть, можно ли её вылечить.
Она не сразу стала называть его папой. Несколько дней говорила просто «он» или обращалась ко мне: «Спроси у доктора». Потом при нём однажды сказала Оле по телефону: «А мой папа умеет завязывать двойной узел, который не развязывается». Александр в это время сидел на полу и даже не поднял головы, только перестал двигать руками.
Я вышла в кухню, чтобы он не видел моего лица.
У нас не получилось сразу наладить всё. Саша однажды задержался на работе и позвонил только тогда, когда мы уже полчаса были одеты для прогулки. Я ответила резко, гораздо резче, чем нужно было из-за получаса. Он тоже обиделся. Вечером мы ещё раз поговорили, уже спокойнее, и решили в дни его смен не обещать Лизе точного времени.
Иногда я слишком быстро вмешивалась, если он делал что-то по-своему. Однажды дочь потребовала, чтобы он переделал ей бутерброд, потому что мама режет иначе. Я уже потянулась к тарелке, но остановилась. Они разобрались без меня.
С Верой Александр созванивался. Я знала об этом, и мне было тяжело. Он не пересказывал мне каждый разговор, а я не спрашивала. Однажды сообщил, что мать снова просит познакомить её с Лизой.
— Я пока не готова, — сказала я.
— Я так ей и ответил.
Больше в тот вечер мы к этому не возвращались.
Мы оформили отцовство, и я внесла Александра в список тех, кто может забирать дочь из садика. До этого он видел Лизу почти всегда при мне. Я знала, что им нужно научиться оставаться вдвоём, а мне нужно перестать следить за каждым его движением.
В первый раз мы всё же пошли за ней вместе. Я хотела познакомить его с воспитательницей, показать вход со двора, объяснить, где находится наша группа. Александр слушал внимательно, хотя половину этого я уже рассказывала по телефону.
Мы пришли раньше обычного. Дети ещё сидели за столами. Лиза подняла голову, увидела нас и тут же нахмурилась.
— Папа, я ещё не дорисовала!
Я привычно собралась сказать, что дорисует дома. Но Александр уже присел возле её стола.
— Я подожду, — ответил он. — Заканчивай.
