Девушка у входа оглядела мой старый пиджак, задержала взгляд на пакете из деревенского магазина и поджала губы. Я стоял в ресторане, который построил своими руками, но меня встречали так, словно я ошибся дверью. За её спиной вместо нашей с женой фотографии висело зеркало в золочёной раме. Ни одного знакомого лица в зале не осталось.
Я попросил стол у окна. Девушка переглянулась с молодым официантом, и тот поспешно убрал со скатерти чёрную табличку. Спрятал её в карман фартука, улыбнулся одними губами и пригласил садиться. Я не успел разобрать надпись — очки лежали во внутреннем кармане.
В тот вечер исполнялось сорок лет со дня нашей свадьбы. Оксаны уже два года не было, а я наконец пришёл выполнить её просьбу: войти как обычный гость, заказать на двоих и полностью оплатить ужин. В меню нашлись прежние блюда. Два борща, котлеты, чай с чебрецом, медовик. Я подсчитал стоимость: 6 200 рублей.
Напротив себя я поставил вторую тарелку. Официант принёс открытую бутылку вина, назвав её комплиментом. Я отказался: после инфаркта пить нельзя. Он пожал плечами и оставил бутылку на столе. Вскоре от барной стойки донёсся его голос: старик у окна ужинает с привидением. Бармен засмеялся. Я крепче сжал ложку, но промолчал.
Счёт лёг на самый край скатерти. Официант отошёл всего на два шага и остался наблюдать. Я надел очки, раскрыл папку и медленно перечитал итог. Потом достал карандаш. За сорок семь лет у плиты я научился считать и порции, и копейки. Здесь вместо 6 200 стояло 41 000.
Я подозвал его и спокойно попросил проверить сумму. На счёт он даже не взглянул. Посмотрел на заштопанный локоть моего пиджака, затем на пакет под стулом. Усмешка стала шире. Достаточно громко, чтобы услышали соседи, он бросил: «Дед, если денег не хватает, нечего сюда ходить».
В груди стало тесно. Я медленно выдохнул, положил карандаш возле раскрытой папки и сложил салфетку вчетверо, тщательно совместив уголки. Официант всё ещё усмехался.
Я поднял на него глаза и произнёс: «Зови управляющего».
Он постоял ещё секунду, как будто ждал, что я передумаю, потом не спеша пошёл к стойке. На бейдже у него было написано «Егор». Этого Егора я видел впервые, а он меня, выходит, разглядел целиком: пиджак, пакет и привидение.
Пока его не было, я пересчитал ещё раз. Борщ восемьсот пятьдесят, две порции. Котлеты с пюре тысяча триста, две. Чай с чебрецом триста пятьдесят, два чайника. Медовик шестьсот, два. Шесть тысяч двести, всё сходится. Ниже шла строчка: «Barolo, 2016 — 34 800». Итого сорок одна тысяча ровно, ни одного лишнего рубля. Я подчеркнул вино карандашом и поставил сбоку галочку, как когда-то ставил на накладных, если поставщик привозил не тот товар.
Борщ, между прочим, сварили правильно. Свёклу тушили отдельно, с уксусом и ложкой сахара, а в самом конце заправили толчёным салом с чесноком. Так у нас делали всегда, и научил я этому одного-единственного человека. После первой ложки я понял, что на кухне до сих пор работает Тамара. Тогда я подумал: хоть кто-то из своих остался. Но к ней не пошёл. Оксана просила прийти гостем, а гости на кухню не ходят.
Управляющая подошла минут через пять. Молодая, в чёрном брючном костюме, волосы гладко зачёсаны, на шее шнурок с пропуском. Садиться и наклоняться она не стала, говорила сверху, вежливо, как говорят с человеком, который вот-вот начнёт скандалить.
«Добрый вечер. Я Диана, управляющая. У вас вопрос по счёту?»
Я повернул папку к ней и показал карандашом. «Вино я не заказывал».
«Бутылку открыли при вас и оставили на столе».
«Открыли её у бара и принесли уже открытой. Сказали, что это комплимент. Я ответил, что не пью».
«Он кивнул», — сказал Егор из-за её плеча.
«Кивнул, — согласился я. — Меня так приучили: тебе что-то говорят, ты киваешь, что услышал».
Диана ответила ровно, как по бумажке: «Комплимент у нас — дегустационная порция, один бокал. Бутылку подают только с согласия гостя. Открытое вино мы, к сожалению, обратно не принимаем, продать его уже нельзя».
«А вы и не продавайте. Пусть стоит. Я к нему не притронулся, бокал вон чистый».
Бокал правда стоял чистый, перевёрнутый, как его поставили, когда накрывали. Диана посмотрела на бокал, потом на меня, и я видел, что считает она не хуже меня, только другое.
«Учитывая недопонимание, могу предложить скидку двадцать процентов на вино».
«Недопонимания не было. Я всё понял правильно. Он тоже».
За соседним столом сидела пара лет тридцати. Мужчина уткнулся в телефон, женщина один раз взглянула на меня и сразу отвернулась к окну. Я на них не обиделся. В тридцать лет, когда у меня был полный зал и долг за плиту, я бы тоже в чужой счёт не полез.
«Тогда я буду вынуждена вызвать полицию», — сказала Диана.
«Вызывайте. Я подожду. Медовик всё равно ещё не принесли».
Она немного помолчала. Похоже, ждала, что я испугаюсь, и не знала, что делать дальше, раз я не испугался. Потом ушла в сторону служебного коридора и по дороге достала телефон. Полицию она могла вызывать со спокойной душой: по бумагам я здесь никто. Ресторан я переписал на сына три года назад, ещё из кардиологии. На этом настояла Оксана. Сказала: «Гриша, ты у этой плиты и умрёшь, а я потом с Костей по нотариусам бегать буду». Вышло наоборот, бегать пришлось мне. Так что «собственный» этот ресторан только для меня, а в налоговой знают другого хозяина.
В груди всё ещё давило. Я достал из нагрудного кармана трубочку, положил таблетку под язык, как велел кардиолог, и посидел, глядя на пустую тарелку напротив. Оксана сказала бы, что я сам виноват: надо было с первого раза громко ответить, что вина не надо, а не кивать, как телеграфный столб. Она всегда говорила громко за нас обоих.
Медовик принесла Тамара. Сама, в белой куртке, в зал, куда при новых порядках повару, наверное, и выходить не положено. Поставила одну тарелку передо мной, вторую перед пустым местом, и только после этого посмотрела мне в лицо.
«Ребята на кухне ржут, что у окна дед с привидением ужинает, — сказала она. — А я гляжу, какое сегодня число. Я ведь на вашей тридцатке гуляла, Григорий Палыч».
«Гуляла», — сказал я.
Тут она увидела счёт. Она двадцать лет вместе со мной сверяла накладные, ей очки не понадобились.
«Это что такое?»
«Счёт. Иди, Тамара, у тебя там котлеты».
«Я Косте позвоню».
«Не надо. Я сегодня гость».
Она поджала губы точно так же, как девушка у входа, только смысл у этого был другой, и ушла. Имя моё она произнесла громко, на полприхожей. Диана как раз выходила из коридора с телефоном у уха и остановилась. Посмотрела на меня, что-то коротко сказала в трубку, отвернулась и договорила уже в стену. Кому она звонила, я не слышал. Догадался через несколько минут, когда Егор принёс новую папку.
«Извините, касса ошиблась, — сказал он, глядя на скатерть. — Вот правильный».
В новом счёте стояло шесть тысяч двести.
«Не надо, — сказал я. — Оставь тот».
«Да вы что, я же…»
«Оставь. Хочу, чтобы Константин его увидел».
Он побелел так быстро, что я даже испугался за него. Значит, угадал. Тогда я попросил и табличку. Он вытащил её из кармана фартука и положил передо мной, как кладут на стол что-то украденное. Чёрный пластик, белые буквы. Я надел очки. «Резерв. Стол Савельевых».
Я долго смотрел на эту табличку. Меня посадили за мой собственный стол, и посадили именно потому, что за ним никто никогда не сидит. Стол пустует, никто не заметит, а дед на вид из тех, кто платит не глядя или боится спорить. Расчёт простой. Будь у меня такой официант в восемьдесят девятом, он бы до утра на кухне не продержался. Только в восемьдесят девятом и бутылок по тридцать пять тысяч не было.
Костя приехал через сорок минут. Живёт он теперь за рекой, в новом доме. На нём были спортивные штаны, сверху куртка, ключи от машины он так и держал в руке. Сначала посмотрел на меня, потом на вторую тарелку, потом на нетронутый медовик перед ней.
«Пап. Ты почему не позвонил?»
«Я поужинать пришёл».
Диана подошла и начала объяснять: гость возразил против позиции, бутылку открыли при нём, предложили скидку… Костя её не слушал. Он взял старый счёт, прочитал и повернулся к Егору.
«Ты совсем?»
«Константин Григорьевич, я же не знал, что это…» — начал Егор и осёкся.
«Договаривай, — сказал я. — Не знал, что это кто?»
Никто не договорил. За соседним столом мужчина наконец отложил телефон.
«Егор, переоденься и иди домой, — сказал Костя. — Завтра за расчётом».
Егор посмотрел не на него, а на Диану. Это я заметил. И Костя заметил.
«Константин Григорьевич, можно вас на минуту», — сказала она.
Они отошли к бару. Разговор я слышал обрывками, слух у меня уже не тот, а говорили они тихо. До меня долетели «план по вину», «вы сами на планёрке», «средний чек» и «я же вам отчёт каждую неделю». Костя вернулся красный, взял стул от соседнего стола, переставил к моему и сел сбоку. На место с тарелкой он не сел. Его об этом никто не просил, он сам так сделал, и за это я ему тогда заранее многое простил.
«Я разберусь», — сказал он.
«Разберись».
«Ужин, понятно, за счёт заведения».
«Нет».
«Пап».
«Мама просила».
Он не знал, о чём она просила. Пришлось рассказать. Она лежала тогда в областной, уже понимала, к чему всё идёт, и однажды ночью, когда мне разрешили остаться, сказала: «Сорок лет будет — сходи. Сядь в зале как человек, закажи на двоих и заплати сполна. Ты всю жизнь людей кормил, а сам ни разу за своим столом не сидел. Не через кухню, Гриша, и не по-свойски». Я тогда ответил: «Ну, схожу», а сам думал, что никуда она не денется и пойдём вместе.
Костя посмотрел на её медовик и потёр лицо ладонью.
«Вино — это нормально, — сказал он, не поднимая головы. — Все так работают. Наценку даёт винная карта, а не борщ. Без неё мы бы кредит за ремонт не вытянули».
«Какой кредит?»
«Неважно».
«Сколько?»
«Одиннадцать брал. Семь осталось».
Про кредит я не знал. Про ремонт знал: Костя звонил, присылал фотографии, звал на открытие. Я не поехал. Сказал, что давление. Давление и правда было, но не поэтому.
«Про бутылки я не знал, — сказал Костя. — Честно. Видел, что вино пошло. Диане премию выписал».
«Значит, видел, что пошло».
Он хотел ответить, но промолчал. Потом встал, сам пошёл к кассе и сам пробил чек. Положил его не на край, а посередине стола, между моей тарелкой и маминой. Шесть тысяч двести.
Деньги я приготовил заранее. Утром в райцентре снял в банкомате семь тысяч, потому что Оксана в ресторан всегда ходила с наличными. Говорила: «Карточкой не чувствуешь, сколько отдаёшь». Я отсчитал шесть тысяч двести, сдачу убрал. Чаевых не оставил. Обслужили меня плохо, а Оксана говорила, что за хамство не доплачивают, и спорить с ней об этом я никогда не пробовал.
«И деньги мне больше не переводи», — сказал я.
Костя каждый месяц пятого числа переводил мне шестьдесят тысяч. Мы так договорились, когда я подписывал бумаги: ресторан его, а с ресторана нам с матерью доля. После её смерти он переводил столько же, хотя мне одному столько не нужно. Половина уходила на таблетки, остальное я складывал.
«Это-то тут при чём?»
«При том, что я не знаю, сколько в них борща, а сколько этого вина».
«Это твоя доля, пап. Мы договаривались».
«Договаривались, когда здесь мамина фотография висела».
«Она в кабинете висит. Дизайнер сказал, что в прихожей…» — он махнул рукой. — «Да при чём тут фотография. Ты на пенсию не проживёшь. У тебя одни таблетки восемь тысяч».
«Проживу. У меня картошка, у меня Михалыч с козами. Проживу».
Тут он впервые повысил голос, и соседка опять отвернулась к окну.
«Ты меня наказываешь. При всех».
«Я тебя не наказываю. Я ужин оплачиваю».
«Нет, пап, так нечестно. Ты три года сюда не заходил. Ни разу. Я тебя звал, когда открывались после ремонта, Лена звала, Сашка тебе открытку рисовал. Ты не приехал. А теперь пришёл, сел, и… проверил».
«Я не проверять пришёл».
«А получилось, что проверил».
Возразить мне было нечего, и я не стал. Он был прав, и я тоже был прав, а Оксаны, которая всегда знала, как нас таких двоих посадить за один стол, больше не было. Я съел свой медовик. Медовик был Тамарин, коржи тонкие, только крема пожалели. Раньше я бы ей за это сказал, а теперь не моё дело.
Мамин медовик я подвинул Косте. Он посмотрел на тарелку, будто не понял, что это, потом взял вилку и стал есть, быстро, не поднимая глаз. Я встал, надел кепку и взял пакет из-под стула.
На крыльце курил Егор, уже в своей куртке. Увидел меня, хотел отвернуться, но не стал.
«Вы бы сразу сказали, кто вы», — сказал он.
«Я и сказал. Сказал, что вина не пью».
Он затянулся и ответил, глядя на парковку: «Мне с бутылки десять процентов шло. У меня оклад за смену тысяча двести».
Три четыреста восемьдесят, посчитал я про себя. Привычка, ничего не поделаешь. Ничего ему не сказал и пошёл к остановке. Пусть с ним Костя разбирается, ресторан теперь его.
Костя догнал меня у светофора, приоткрыл окно машины.
«Садись. До автовокзала довезу, последний в двадцать два сорок, не успеешь».
Я сел. Чтобы что-то доказать, можно и на автобус опоздать, но ночевать мне в городе негде, а к нему я сегодня не поехал бы. Ехали молча. Только у вокзала он сказал, не глядя на меня:
«Переводить я всё равно буду».
«Переводи. Я обратно отправлю».
«Ты не умеешь».
«Сашка научит. Он мне в прошлый раз показывал, где у вас в телефоне кнопка».
Костя хмыкнул. Не засмеялся, но хмыкнул, и в первый раз за вечер стал похож на себя пятнадцатилетнего, когда я застал его у морозилки с ворованным пломбиром. Я вынул из пакета банку огурцов, которую вёз ему с самого утра, поставил на сиденье и сказал: «Это Саше. Лене привет». И вышел.
В автобусе я долго сидел с чеком на коленях. Шесть тысяч двести рублей. Котлеты там были мои, по моей раскладке, с замоченным в молоке батоном и с луком, тёртым, а не резаным. Сорок семь лет я их жарил и ни разу за них не платил, а сегодня отдал две тысячи шестьсот. Оксана бы сказала, что дорого. И всё равно заставила бы заплатить.
