Светлана Андреевна пришла к невестке в отсутствие сына и с самого порога вела себя необычно тихо. Ни придирок, ни колкостей, ни недовольного взгляда на обстановку в квартире. Эта внезапная любезность насторожила Иру сильнее, чем обычная грубость.
Когда свекровь ушла на кухню и прикрыла за собой дверь, Ира услышала приглушённый голос. Светлана Андреевна кому-то звонила и настойчиво расспрашивала, как часто нужно добавлять в чай какую-то траву. Из обрывков разговора стало понятно: таинственная добавка предназначалась именно невестке.
Ира бесшумно отошла от двери, прежде чем свекровь закончила разговор. Она не собиралась устраивать скандал или рассказывать обо всём Максиму. Теперь ей хотелось понять, насколько далеко готова зайти женщина, которая уже три года не давала им спокойно жить.
Вскоре Светлана Андреевна объявила, что записалась на йогу неподалёку и теперь каждый день будет заходить к ним на чай. Уже во время первого такого визита Ира заметила, как свекровь украдкой достала маленький пакетик. Дождавшись, когда невестка отвернётся, она быстро высыпала щепотку странной смеси в её чашку и тщательно размешала ложечкой.
Ира сделала вид, будто ничего не заметила. Она спокойно поставила на стол вазочку с конфетами, а затем указала свекрови на якобы упавшую возле стула салфетку. Светлана Андреевна тут же наклонилась, не сводя довольного взгляда с чашки невестки.
Этого мгновения оказалось достаточно. Ира быстро поменяла чашки местами и села напротив, стараясь не выдать своего волнения. Свекровь выпрямилась, взяла чашку, предназначенную невестке, и сделала несколько больших глотков.
На кухне повисла напряжённая тишина. Ира следила за каждым движением гостьи, чувствуя, как сердце всё сильнее колотится в груди.
Светлана Андреевна поставила чашку на блюдце, замерла, а уже через минуту Ира взглянула на неё и не поверила собственным глазам…
По шее свекрови, от ворота блузки вверх, ползли красные пятна. Они сливались прямо на глазах, поднимались к подбородку и щекам. Губы набухли и стали чужими, будто их кто-то надул. Светлана Андреевна поднесла руку к горлу, открыла рот и с трудом, с каким-то сиплым присвистом втянула воздух.
— Ира… — выговорила она. — Мне… дышать…
Ира ждала чего угодно: что свекровь начнёт зевать, что её потянет в сон, что она вдруг станет странно разговорчивой. Где-то в глубине души она даже ждала, что ничего не случится и всё окажется глупостью. Такого она не ждала. Ира вскочила так резко, что стул опрокинулся, и схватила телефон.
Диспетчер скорой говорила ровно и быстро. Что выпила? Чай. С чем? С травой. С какой? Не знаю. Аллергия у неё есть? Ира вспомнила, как каждый август Светлана Андреевна приходила с красными глазами, сморкалась в бумажные платочки и ругала амброзию, которую никто не косит у гаражей.
— Есть. Летом. На полынь, кажется, на амброзию.
— Таблетки от аллергии есть дома? Посадите её, не кладите, раз задыхается. Откройте окно. Бригада выехала.
Своих таблеток у Иры не было. Она вспомнила, что свекровь всегда носит что-то в сумке, и вывалила её содержимое прямо на пол в прихожей: кошелёк, ключи с брелоком-сердечком, очки в футляре, проездной, блистер супрастина. Пакетик лежал в боковом кармашке: маленький, на защёлке, с серо-бурой крошкой внутри и жёлто-оранжевыми лепестками. Ира сунула его в карман джинсов, выдавила таблетку и вернулась на кухню.
Светлана Андреевна сидела, вцепившись в край стола. Таблетку она проглотила с третьего раза. Ира распахнула окно, стала рядом и не знала, куда деть руки. Взять свекровь за плечо было бы странно, они никогда друг друга не трогали. Не трогать было ещё страшнее.
— Скорая едет, — сказала Ира. — Дышите. Медленно.
Свекровь подняла на неё глаза, мокрые и почти заплывшие, и Ира поняла: она всё поняла. Чашку, которую пила, салфетку, на которую так охотно наклонилась. Взгляд был тяжёлый, но злости в нём Ира не увидела, скорее испуг. А потом Светлана Андреевна прохрипела то, чего Ира совсем не ожидала:
— Максиму… не говори.
Бригада приехала через четырнадцать минут, Ира смотрела на часы в телефоне. Фельдшер, полная женщина с короткой седой стрижкой, только глянула на Светлану Андреевну, сказала напарнику: «Отёк, давай», и через минуту тому уже ставил укол в бедро прямо через брюки. Потом поставили капельницу, подключили что-то к пальцу. Ира стояла в дверях кухни и отвечала на вопросы.
— Что пила?
Ира достала пакетик.
— Вот это. В чай.
— Сама насыпала?
Пауза длилась, наверное, секунду. Свекровь смотрела на Иру поверх кислородной маски.
— Сама, — сказала Ира.
Фельдшер покрутила пакетик, понюхала, поморщилась.
— Календула тут, ромашка вроде. При аллергии на полынь — самое то, конечно. Кто вам это собирал? Ладно, неважно. В больницу едем, понаблюдают сутки. Вы родственница?
— Невестка.
— Поедете?
Ира поехала.
В приёмном покое пахло хлоркой и чьими-то мокрыми куртками. Светлану Андреевну увезли за двери, куда Иру не пустили, и она села на жёсткую скамейку у стены. Пакетик так и лежал у неё в кармане: фельдшер вернула его, велела отдать врачу, а врач в приёмном только махнула рукой: и так ясно. Ира достала его, посмотрела на жёлтые лепестки и вдруг почувствовала, что у неё трясутся колени. Всё это время она думала о том, что собиралась сделать с ней свекровь. О том, что сделала сама, она подумала только сейчас.
Она могла просто выплеснуть чай в раковину. Могла спросить прямо. Могла рассказать Максиму. Она решила посмотреть, «насколько далеко та готова зайти», и посмотрела. Человек пятнадцать минут задыхался у неё на кухне.
Максиму пришлось позвонить, другого выхода не было. Он был на объекте за городом, его бригада в этот месяц перекладывала кровлю в школе в Обухово, и связь пропадала через слово.
— В какой больнице? Что с ней? Ира, я не слышу! Аллергия? На что?
— На чай. Приезжай, ничего страшного уже, её откачали. Её наблюдают.
— Еду.
Ехать ему было часа полтора, не меньше. Через сорок минут медсестра вынесла Ире пакет с вещами свекрови и сказала, что можно зайти на пять минут, четвёртая палата, у окна.
Светлана Андреевна лежала под капельницей, лицо у неё было ещё одутловатое, но пятна побледнели и стали розовыми. Без помады, без своих аккуратных серёжек, которые зачем-то сняли, она выглядела старше. Ира впервые подумала, что свекрови в этом году исполнится шестьдесят. Отмечать собирались в ресторане, Светлана Андреевна уже выбрала какой и уже дважды намекнула, что «некоторые» могли бы помочь с меню.
Две другие женщины в палате спали или делали вид. Ира поставила пакет на тумбочку и осталась стоять.
— Сядь, — сказала свекровь. Голос у неё был сиплый, но уже свой. — Не маячь.
Ира села на край стула.
— Ты поменяла чашки, — сказала Светлана Андреевна. Это был не вопрос.
— Поменяла.
— Когда я за салфеткой полезла.
— Да.
Свекровь помолчала, глядя в потолок.
— Нет там никакой салфетки, да?
— Нет.
Светлана Андреевна коротко хмыкнула и тут же закашлялась. Ира подала ей стакан с водой, та отпила и вернула.
— А вы мне что сыпали? — спросила Ира. Она хотела сказать это твёрдо, но вышло тихо.
— Ничего плохого я тебе не сыпала. — Свекровь повернула голову. — Боровая матка. Красная щётка. Ещё что-то, я не помню, Нина Петровна сама собирает. Календулу вот добавила, оказывается. Для женского здоровья. Она мне сказала: три месяца, каждый день, понемножку, и чтоб не знала, а то организм сопротивляться будет. У неё вся родня от этого сбора родила. И Лидина невестка.
Ира смотрела на неё и не находила, что сказать. За эти недели она успела надумать себе всё: что свекровь хочет, чтобы Ира заболела, чтобы ушла от Максима, чтобы ничего не соображала. Она вчера даже в интернете читала, какие травы вызывают выкидыш, а какие подавляют волю, и смеялась сама над собой, но читала.
— А ты думала, я тебя травлю? — Светлана Андреевна прищурилась, насколько позволяли опухшие веки. — Ты что про меня думала, Ира?
— Я не знала, что думать.
— Вот и я про тебя не знаю, что думать. Три года. Три года, Ира. У Лиды внук в школу пошёл, у Тамары двойня, а я… Я ж не дура, я вижу. Не рожаешь — значит, не можешь или не хочешь. Если не хочешь, это одно. Если не можешь, так лечиться надо, а не делать вид, что всё прекрасно.
Это было то самое, что Ира слышала все три года, только раньше в другом виде: намёками за праздничным столом, «а вот у некоторых», «пустая квартира, ни криков, ни смеха», «Максимка в детстве так хотел братика». Ира привыкла молчать. Она промолчала и сейчас.
— Нина говорила, полыни там нет, — уже тише добавила свекровь. — Я спрашивала. Я специально спрашивала.
— Календула — это та же семья, — сказала Ира. — Фельдшер сказала.
— Ну вот теперь знаю.
В коридоре загремела тележка. Светлана Андреевна поправила одеяло на груди.
— Максиму скажем, что я себе заварила, — сказала она. — Для давления. Нина мне и для давления даёт, он знает, он и так ругается.
Ира понимала, зачем это нужно свекрови. Сын, узнав, что мать тайком подливала жене травы, был бы в ярости, и не потому, что травы, а потому, что тайком. Понимала Ира и то, зачем это нужно ей самой. Она представила, как говорит мужу: «Твоя мама подсыпала мне сбор, а я поменяла чашки, и её увезли на скорой». Представила его лицо. Максим не стал бы кричать. Он бы долго молчал, а потом сказал бы что-нибудь вроде: «Ты же видела, что она насыпала. Ты могла просто его вылить».
— Хорошо, — сказала Ира.
— Хорошо, — повторила свекровь и закрыла глаза.
Максим приехал через час, в рабочей куртке, с серой пылью на рукаве, с перепуганным лицом. Он обнял Иру в коридоре быстро и неловко, одной рукой, и сразу пошёл в палату. Ира пошла за ним.
— Мам. Ну мам. Ну что это такое?
— Да ничего, Максимушка, уже всё прошло. Чаю попила.
— Какого чаю?
— Травяного. От давления.
— От Нины своей? — Максим сел на стул, где недавно сидела Ира, и взял мать за руку. — Мам, я сколько раз говорил. Ну она же не врач, она на рынке укропом торговала. Ты в следующий раз чего, мухоморов у неё возьмёшь?
— Не начинай.
— Я не начинаю. Ира, ну хоть ты ей скажи.
Свекровь смотрела на Иру. Максим смотрел на Иру. Ира сказала:
— Светлана Андреевна, правда, не надо больше этих сборов.
— Не буду, — ответила свекровь, и никто, кроме них двоих, не понял, о чём на самом деле был разговор.
Ира смотрела, как Максим поправляет матери подушку, как спрашивает, не принести ли ей кефира, не позвонить ли тёте Вале, и думала о том, чего свекровь не знала и знать не могла.
Полтора года назад, после года попыток, Ира пошла к врачу. Сдала всё, что можно сдать, сделала УЗИ, проверила трубы. У неё всё было в порядке. Врач, молодая и спокойная, сказала, что теперь нужно проверить мужа. Максим тянул три месяца, потом сходил. Анализ он принёс домой в конверте, положил на стол и долго на него не смотрел. Потом были ещё анализы, был уролог, было лечение, которое не помогло, и разговор в репродуктивном центре, где им назвали стоимость одного протокола ЭКО с дополнительной процедурой. Сумма была примерно такая же, как первый взнос по ипотеке, на который они откладывали, снимая однушку у Ириной знакомой.
В тот вечер Максим сказал: «Только маме не говори. Пожалуйста. Она… ну ты знаешь, какая она. Она меня жалеть будет. Я не хочу, чтоб меня жалели. Скажем, когда получится». И Ира пообещала. Это казалось ей правильным: так делают, когда любят, берегут.
Она не предполагала тогда, что «когда получится» растянется на полтора года. Не предполагала, что каждая колкость про пустую квартиру будет падать на неё одну, а Максим будет сидеть рядом, смотреть в тарелку и говорить: «Мам, ну хватит, это наше дело». Говорил он это честно и устало, но ни разу не сказал ничего больше.
Вечером дома Ира отмывала кухню. Чашку свекрови, ту, из которой та пила, она вымыла дважды, хотя понимала, что это глупо. Максим сидел за столом, ел разогретые макароны и всё повторял, что мать доведёт себя этими своими травницами.
— Ей шестьдесят скоро, а она как маленькая. Давление у неё. Давление надо таблетками лечить, которые врач выписал, а не сеном.
— Это было не от давления, — сказала Ира и сама испугалась, что сказала.
Максим поднял голову.
— А от чего?
Ира вытерла руки полотенцем. Можно было ещё всё повернуть: «Не знаю, мне так показалось». Она сказала:
— Она мне это сыпала. Уже несколько раз, в чай. Чтобы я забеременела. Какой-то сбор от Нины Петровны.
Максим положил вилку.
— Ты знала?
— Знала. Сегодня я поменяла чашки. Она выпила моё.
Он смотрел на неё долго, как будто не узнавал.
— Ты поменяла чашки, — медленно повторил он. — Ты видела, что она что-то насыпала, и подсунула ей.
— Я не знала, что там. Я думала…
— А если бы там была отрава? Ты же думала, что там отрава, да? Ну раз ты не знала, что там. Ты ей это подсунула, и её чуть… Ира. Её чуть не задушило.
— А если бы там была отрава, — сказала Ира, — то кто бы её туда насыпал?
Максим встал, прошёлся по кухне, упёрся руками в подоконник. Кухня была маленькая, два шага в одну сторону, два в другую.
— Почему ты мне не сказала?
— Потому что ты бы сказал: «Мам, ну хватит». И всё.
Он обернулся. Ира видела, что попала, и ей не стало от этого легче.
— Это нечестно.
— Нечестно, — согласилась Ира. — Макс, она думает, что дело во мне. Три года думает. Она поэтому и сыпала. Не со зла. Она правда хотела помочь, по-своему. Может, скажешь ей?
— Мы договорились.
— Мы договорились полтора года назад.
— Ира, — сказал он, и голос у него сломался. — Я не могу. Ну не могу я ей это сказать. Ты не понимаешь. Она мне всю жизнь… Отец ушёл, я у неё один. Она на меня молится. Я ей скажу, а она… Она будет на меня смотреть вот так. Как на больного.
— А на меня ей как смотреть?
Он не ответил. Доел макароны стоя, молча, помыл тарелку, чего обычно не делал, и ушёл в комнату. Через полчаса Ира услышала, как он говорит по телефону с матерью: тихо, ласково, спрашивает, кормили ли её ужином. Про чашки он ей не сказал ни слова. Ира поняла это по тому, как ровно звучал его голос.
Светлану Андреевну выписали на следующий день. Забирал её Максим, Ира была на работе: она вела бухгалтерию в двух небольших фирмах, и в конце квартала отпроситься было невозможно. Вечером Максим сказал, что мать в порядке, что выписали с рецептом и строгим запретом на «любые фитосборы» и что тётя Валя будет к ней заходить. Про йогу он не сказал ничего, и Ира решила, что ежедневные визиты кончились сами собой.
Они с Максимом три дня разговаривали осторожно, как соседи в коммуналке. Он рано уходил, поздно приходил, по вечерам смотрел что-то в наушниках. Один раз ночью Ира проснулась и увидела, что он не спит, а лежит на спине и смотрит в потолок. Она спросила: «Ты чего?» Он сказал: «Ничего. Спи». Ира не стала спрашивать дальше.
В четверг, в начале шестого, в дверь позвонили. Ира как раз вернулась из одного офиса и собиралась садиться за отчёт для другого. На пороге стояла Светлана Андреевна в спортивном костюме, бордовом, с лампасами, явно новом, и со свёрнутым фиолетовым ковриком под мышкой. Лицо у неё было уже нормальное, только под глазами ещё держалась лёгкая отёчность.
— Я на йогу, — сказала она. — Зайду?
Ира отошла в сторону.
— Она правда есть? Йога?
— А ты думала, я придумала? — Свекровь разулась, поставила коврик в угол. — В подвале в соседнем доме, где раньше ремонт обуви был. Вторник и четверг. Инструкторша молоденькая, всё время говорит «отпустите плечи». А я их и не держу. Восемь человек ходит, я самая гибкая, между прочим.
Она прошла на кухню и села на своё место, у стены. Ира включила чайник. Всё делала медленно: достала чашки, заварку, поставила вазочку с конфетами. Те самые «Мишки», которые свекровь любила и про которые каждый раз говорила, что они раньше были вкуснее.
— Максим тебе сказал? — спросила Светлана Андреевна.
— Что сказал?
— Ну… что я ему ничего не сказала.
— Сказал, что вас выписали.
— Выписали. — Свекровь повертела в пальцах конфету и не развернула. — Я Нине позвонила. Отругала её. Она извинялась, говорит, у неё в первый раз так. Говорит, соберёт другой, без календулы, без ромашки, на одних корнях. Я сказала, что подумаю.
Чайник щёлкнул. Ира разлила кипяток по чашкам и поставила одну перед свекровью, вторую перед собой. Сесть не смогла: стояла, держась за спинку стула.
Ира думала, что, если промолчит сейчас, всё пойдёт дальше. Нина соберёт корни, и свекровь будет сыпать их уже не тайком, а может, и прямо: «пей, Ира, тебе надо». А может, перестанет сыпать, но будет смотреть так же, как три года смотрела. Будет приходить по вторникам и четвергам на чай, и каждый раз в этом чае будет вопрос. Максим так и будет молчать, потому что не может. Он не может, Ира понимала это и даже жалела его, честно. Но то, что он не может, всё это время приходилось нести ей.
— Не надо другой сбор, — сказала Ира.
— Ты не думай, я тебя больше не… Я спрашивать буду.
— Не надо, Светлана Андреевна. Я проверялась. Полтора года назад, всё, что можно. Анализы, УЗИ, трубы. У меня всё в порядке.
Свекровь подняла глаза. Ира видела, как она понимает: сначала не понимает, потом начинает, а потом не хочет понимать. Это заняло секунд пять, и за эти пять секунд Светлана Андреевна несколько раз открывала рот и закрывала его.
— А Максим? — спросила она наконец.
Ира не ответила. Она смотрела на клеёнку, на жёлтое пятно от чая, которое не отстирывалось с весны.
Светлана Андреевна положила конфету обратно в вазочку.
— Это лечится? — спросила она другим голосом, деловым. Таким голосом она тридцать лет разговаривала на складе с поставщиками.
— Лечится. Он лечился, не помогло. Есть ЭКО, там специальная процедура. Мы копим.
— Сколько?
— Не надо, — сказала Ира.
— Я не про это спросила.
Ира назвала сумму. Свекровь не изменилась в лице, только медленно кивнула, как будто запоминала.
— Полтора года, — сказала она. — То есть полтора года ты знала, и я тебе… А ты молчала.
— Он попросил.
— Он попросил. — Светлана Андреевна усмехнулась некрасиво, одной стороной рта. — А ты, значит, сидела и слушала. И про пустую квартиру слушала, и про Тамариных двойняшек. И как я тебе на Новый год книжку подарила про женское здоровье.
— Слушала.
— Гордая, — сказала свекровь, и непонятно было, ругает она или нет. — Могла бы хоть раз мне в лицо сказать: Светлана Андреевна, не ваше дело.
— А вы бы послушали?
Свекровь подумала.
— Нет, — честно сказала она.
Они помолчали. Внизу во дворе кто-то долго и безуспешно заводил машину. Светлана Андреевна взяла чашку обеими руками, но пить не стала.
— Он мне не сказал, — проговорила она, глядя в чай. — Родной матери. Кому угодно, а мне нет.
— Он не хотел, чтобы вы его жалели.
— А я бы жалела. — Она подняла голову. — Конечно, жалела бы. Я мать. Что мне, не жалеть?
Ира не нашлась, что на это ответить. Свекровь шумно выдохнула, поставила чашку, сняла с запястья резинку для волос, надела обратно.
— Ты ему не говори, что я знаю, — сказала она. — Пусть сам. Когда сможет. А то он на тебя обидится, а на меня… Ну пусть сам.
— А если он никогда не скажет?
— Скажет. — Светлана Андреевна подумала и поправилась: — Или не скажет. Я его в детстве три недели уговаривала признаться, кто окно в подъезде разбил. Так и не признался. Я потом сама у дворника узнала.
Это было так неожиданно и так похоже на Максима, что Ира засмеялась, коротко и нервно. Свекровь посмотрела на неё строго, а потом тоже усмехнулась, уже по-нормальному.
— Сядь ты уже. Стоишь, как в ЗАГСе.
Ира села. Светлана Андреевна снова взяла свою чашку, поднесла к губам и остановилась.
— Ты сюда ничего не сыпала?
— Нет.
— Точно?
— Светлана Андреевна.
— Смотри у меня. — Свекровь отпила, поморщилась: горячо. — Я, между прочим, до сих пор от кипятка вздрагиваю. Как в чашку гляну, так горло сжимается. Врач сказал, это нервное, пройдёт.
— Извините, — сказала Ира. Это было первое извинение за три года, с любой стороны.
Свекровь посмотрела на неё поверх чашки, долго, как смотрела в больнице.
— Я тоже не святая, — ответила она. — Ладно. Мне в полседьмого на коврик. Инструкторша опоздавших в позу дерева ставит, а я в позе дерева падаю.
Она допила чай за три глотка, обожглась, выругалась тихо, по-складски, и пошла обуваться. В прихожей, уже в кроссовках, с ковриком под мышкой, она остановилась и сказала, не оборачиваясь:
— Во вторник зайду. Не на чай. Просто так. Посчитаешь мне, сколько я там накопила на книжке, а то я в этих процентах путаюсь. Ты ж бухгалтер.
— Светлана Андреевна…
— Я не тебе, — сказала свекровь. — Я внуку. Которого пока нет.
И хлопнула дверью так, как всегда хлопала, когда уходила недовольной. Ира знала: недовольна она была не ею.
Максим пришёл в девятом часу. Спросил, не заходила ли мать, а то она звонила ему днём какая-то странная, всё спрашивала, хорошо ли он ест. Ира сказала, что заходила после йоги.
— Йога, — фыркнул Максим. — Ну хоть не Нина.
Он ушёл мыть руки. Ира слышала, как шумит вода в ванной, а потом стихла, и муж долго там стоял, ничего не делая. Потом он вышел, сел напротив и сказал, глядя не на неё, а на вазочку с «Мишками»:
— Я в субботу к ней съезжу. Один. Поговорить.
Ира кивнула. Спрашивать, о чём он будет говорить, она не стала.
