Марина быстро заблокировала экран телефона, когда Тарик заглянул ей через плечо. Ещё утром она написала преподавательнице, что наконец проверит, чему научилась за последний год. Жених улыбнулся, услышав про маленький секрет, и даже не догадался, что всё это время Марина прекрасно понимала его родной язык.
Она начала учить арабский после первого видеозвонка с семьёй Тарика. Тогда родные жениха оживлённо говорили, смеялись, перебивали друг друга, а Марине оставалось лишь ждать перевода. Ей хотелось однажды приехать к ним и неожиданно ответить самой. Ради этого сюрприза она месяцами делала вид, что знает лишь несколько простых фраз.
Незадолго до поездки Марина уже достаточно свободно разбирала бытовую речь. Иногда в разговорах Тарика с родными ей чудились странные интонации и тревожные намёки, но он каждый раз давал безобидные объяснения. Марина убеждала себя, что просто ошибается, и продолжала хранить свой секрет.
Перед вылетом всё выглядело спокойно. Обратные билеты были куплены ровно через месяц, впереди ждало знакомство с родителями жениха, а осенью должна была состояться свадьба. Тарик уверенно обещал вернуть Марину домой и шутил, что его мать так её закормит, что уезжать не захочется.
У выхода из аэропорта их встретил Юсуф. Брат Тарика забрал багаж, помог Марине сесть в машину и несколько минут вежливо разговаривал с ней по-английски. Затем мужчины впереди перешли на арабский, уверенные, что пассажирка на заднем сиденье ничего не поймёт.
Сначала Марина почти улыбнулась. Она уже представляла, как позже удивит жениха и его семью. Но вскоре тон братьев изменился. Юсуф говорил всё тише, Тарик отвечал после долгих пауз и то и дело смотрел в окно. Несколько раз он обернулся к Марине с привычной спокойной улыбкой, будто разговор оставался самым обычным.
Марина замерла, стараясь не выдать себя ни взглядом, ни движением. Пальцы медленно сжали ремень сумки, дыхание стало коротким, а в салоне вдруг сделалось невыносимо душно. С каждым словом становилось яснее: братья обсуждали именно её и были уверены, что она ничего не подозревает.
Когда Юсуф понизил голос почти до шёпота, Марина всё равно разобрала сказанное. Тарик ответил ему спокойно, не оборачиваясь, и в этот момент привычный мир словно качнулся.
Она молча отвернулась к окну, боясь встретиться с ним глазами, и вжалась в сиденье.
Юсуф спросил: «Ты ей сказал про Самиру?» Тарик ответил одним словом: «Нет». Потом Юсуф долго и сердито говорил, что мама на неделю отправила девочку к тёте Фатиме, чтобы Тарик успел поговорить, что неделя — это не год и что дома все устали прятать детские сандалии под диван. Марина понимала не каждое слово, но главное она уловила. Одно из этих слов она выучила ещё на первом уроке, когда Наиля Рашидовна рисовала на доске родственное дерево: «бинт» — девочка, дочь. Юсуф сказал «бинтак», твоя дочь.
«Скажу после свадьбы», — спокойно ответил Тарик.
«А если она не захочет?»
Тогда Тарик и ответил, не оборачиваясь: «Захочет. Она хануна. Когда девочка будет уже в Москве, она её не выгонит».
«Хануна» значит «мягкосердечная», «нежная». Наиля Рашидовна говорила, что это хорошее слово, так говорят о матерях и о хороших невестках. Марина знала его и раньше, только не думала, что о ней скажут его вот так, в таком предложении.
За окном тянулись светлые дома, одинаковые, как кубики сахара, на крышах торчали чёрные баки для воды. Амман оказался совсем не таким, каким она его представляла по фотографиям Тарика. Солнце било в стекло, и Марина почему-то думала именно об этих баках, о том, сколько их, лишь бы не думать о ремне сумки, который она стиснула так, что заболели пальцы.
«Ты чего притихла? — по-русски спросил Тарик и обернулся. — Устала?»
«Голова болит. Душно».
Юсуф тут же сделал кондиционер сильнее и по-английски извинился, что машина старая. Он был вежлив, улыбался ей в зеркало, и от этого было ещё хуже: Марина не понимала, кто из них двоих сейчас врёт ей больше.
Мать Тарика встретила их у ворот. Маленькая, плотная, в сером платке, она расцеловала Марину в обе щёки, потом ещё раз, потом взяла её лицо в ладони и что-то долго говорила. Марина поняла почти всё: красивая, худая, ничего, откормим, как долетела, Тарик, почему она такая бледная. Отвечать она не стала. Сказала «шукран» с нарочно неправильным ударением, как делала весь год на видеозвонках, и мать рассмеялась и снова её поцеловала.
В доме пахло жареным луком и кардамоном. Стол уже был накрыт, и его хватило бы человек на двадцать. Отец Тарика, худой, с серым лицом, поднялся с дивана медленно, держась за подлокотник, пожал ей руку и сказал по-английски: «Welcome, my daughter». Марина знала, что он болеет. Весной Тарик часто говорил с матерью про анализы, про какое-то шунтирование, которое всё откладывали, а Марине потом объяснял: обычные дела, папа капризничает, не хочет к врачам. Тогда это была почти правда.
Жена Юсуфа, Рим, принесла поднос с маленькими чашками. Ей было около тридцати, у неё были красивые усталые глаза и двое сыновей, которые носились по дому, пока она на них не прикрикнула. Рим по-английски говорила лучше всех и весь вечер переводила: про погоду, про свадьбу, про то, что мама неделю не спала и готовила. Марина кивала, улыбалась, ела мансаф, который ей накладывали, не спрашивая, и думала, что весь год мечтала именно об этом столе. Вот она сидит за ним и понимает каждое слово. Сюрприз удался.
У двери в ванную стояла розовая пластиковая кружка, а в ней детская щётка с зайцем на ручке. Марина долго на неё смотрела.
Ночью ей постелили в комнате, где раньше спала сестра Тарика, давно вышедшая замуж и уехавшая в Ирбид. Тарика положили отдельно, у Юсуфа в гостиной: до свадьбы так положено, и он ещё в Москве об этом предупредил, посмеиваясь. Марина впервые была этому рада. Она легла, не раздеваясь, и написала Наиле Рашидовне: «Я проверила, чему научилась. Кажется, научилась».
Наиля Рашидовна прожила в Аммане шесть лет, когда её муж работал там по контракту, и местный диалект знала не по учебникам. Ответила она сразу, хотя в Москве была почти полночь: «Ну и как? Поняли что-нибудь?»
Марина написала, что поняла. Пересказала разговор в машине так коротко, как смогла. Наиля Рашидовна молчала минуты три, потом написала: «Марина, диалект коварный. Может, речь о племяннице? Там все друг другу дочки и сыночки».
«Он сказал "бинтак". И "в Москве". И "не выгонит"».
«Тогда спросите его. Прямо. По-русски. Не нужно ничего разоблачать, просто спросите».
Марина положила телефон на грудь и долго лежала так. За стеной кашлял отец Тарика. Где-то совсем рядом, может у соседей, плакал ребёнок, и она поймала себя на том, что прислушивается, хотя прекрасно знала, что Самиры здесь нет.
Утром она так и сделала. Тарик вышел с ней на крышу, где мать развешивала бельё между баками, и показывал город: вон там университет, где он два года проучился, пока не уехал в Россию, а вон там дом его школьного друга. Марина дождалась, когда мать спустится вниз с пустым тазом.
«Тарик, перед тем как я со всеми познакомлюсь по-настоящему, ты ничего не хочешь мне рассказать?»
Он посмотрел на неё, и в глазах что-то мелькнуло. Тут же погасло.
«Например?»
«Не знаю. Что-нибудь, о чём мне надо знать. Про семью».
«Папа будет рассказывать про войну шестьдесят седьмого года, ты кивай. — Он улыбнулся. — Маме не говори, что тебе невкусно, это смертельно. Рим не обижай, она и так на всех обижена. Всё, больше секретов нет».
Это была его улыбка, та самая, из-за которой она когда-то согласилась выпить с ним кофе после курсов английского для взрослых, где он сидел на задней парте и задавал вопросы, на которые она, преподавательница, не знала ответа. Он тогда честно сказал, что английский знает лучше её, а пришёл, потому что увидел её в коридоре. Ей это показалось смелым. Сейчас она смотрела на эту улыбку и думала, что честность, наверное, бывает разная.
«Хорошо», — сказала она.
Следующие два дня Марина просто смотрела и слушала. Это оказалось легче, чем она думала: от неё ничего не ждали, кроме улыбок и аппетита. При ней говорили обо всём. Рим жаловалась Юсуфу, что опять отдала свекрови полдня. Отец ругался с поликлиникой по телефону. Тарик звонил кому-то по поводу документов, и Марина услышала слово «виза» и фразу «если брак будет зарегистрирован до декабря». Она запомнила её и вечером проверила по словарю, хотя проверять там было нечего.
Ещё она вспоминала деньги. Тарик зарабатывал неплохо, он был инженером в компании, которая ставила вентиляцию в торговых центрах, но денег у него всегда было в обрез. Каждый месяц тридцать тысяч уходили домой: «Юсуфу на учёбу, он поздно пошёл получать второе образование, ты же понимаешь, у нас так принято». Марина понимала. Она покупала продукты, когда у него к концу месяца ничего не оставалось, и платила за коммуналку в своей съёмной однушке, где они последние полгода жили вдвоём. Ни на каком втором образовании Юсуф не учился. Он работал на складе стройматериалов и как-то за ужином хвастался, что начальник обещал ему повышение. На учёбу никто бы так не скидывался тридцатью тысячами в месяц. А на ребёнка скидываются.
На третий день мать позвала её на кухню помочь с табуле. Марина резала петрушку, мелко-мелко, как ей показали жестами, а мать с Рим перебирали рис и говорили между собой.
«Нехорошо это, — сказала мать. — Я ей в глаза смотреть не могу. Она мне улыбается, а я её обманываю в собственном доме».
«Тётя, это не наше дело, — ответила Рим. — Тарик взрослый, пусть сам. Заберут Самиру, вам же легче будет. Вы с ней с утра до ночи, у вас давление».
«Мне не будет легче. Я её с сорока дней растила».
«А мне будет. — Рим ссыпала рис в миску резче, чем нужно. — Каждый раз: Рим, посиди с Самирой, Рим, отведи Самиру в садик. У меня свои двое. А эта, — она кивнула на Марину и даже голос не понизила, — увезёт её в Москву, в хорошую школу, и всё у неё будет. У моих не будет».
Мать ничего не ответила. Потом подошла к Марине, посмотрела на петрушку и по-английски, медленно подбирая слова, спросила:
«You like children?»
«Yes, — сказала Марина. — I teach children. Every day».
Мать кивнула, погладила её по руке, мокрой от зелени, и вышла из кухни. Рим посмотрела ей вслед и вздохнула так, как вздыхают люди, которые давно устали быть правыми.
Вечером Марина почти решилась. Она нашла Тарика во дворе, где он курил, хотя обещал ей бросить ещё в марте, и уже открыла рот, но он заговорил первым.
«Мама тебя обожает. Видишь, я говорил».
«Вижу».
«Слушай, тут такое дело. — Он затушил сигарету о край горшка с геранью. — Может, расписаться не осенью, а пораньше? В сентябре. Папе тяжело ждать, он хочет увидеть, пока может».
Марина смотрела на него и думала: виза, до декабря. Наверное, он и правда хотел, чтобы отец успел. Наверное, это тоже было правдой, как то, что он не был женат, когда они познакомились. У Тарика вообще было много правды, только складывалась она во что-то такое, чего он ей не говорил.
«Давай я подумаю», — сказала она.
Он, кажется, удивился. Раньше она на всё отвечала «давай».
Решила всё не она и не Тарик. На четвёртый день, в обед, у ворот остановилось такси, и из него вышла пожилая женщина, очень похожая на мать Тарика, только выше. За руку она держала девочку лет шести, в синем платье и белых кроссовках с мигающими подошвами. Мать вышла к воротам так быстро, будто ждала у окна, и Марина по её лицу сразу поняла: сама позвала. Тарик ничего не знал. Он стоял в дверях гостиной с телефоном в руке и смотрел на тётю Фатиму так, будто увидел привидение.
Девочка вырвалась и побежала через двор.
«Баба!»
Наиля Рашидовна когда-то смеялась на уроке: запомните, Марина, «баба» у них — это папа, а не бабушка, бабушка — «тейта», не перепутайте при свекрови. Марина тогда записала это в тетрадку и нарисовала рядом смешную рожицу.
Тарик подхватил девочку, потому что не подхватить было невозможно. Она обняла его за шею и стала что-то быстро рассказывать про тётину кошку, у которой родились котята. Он гладил её по спине, а сам смотрел поверх её головы на Марину. Потом сказал по-английски, ровно, тем самым голосом, каким в машине говорил «захочет»:
«Marina, this is my niece. Samira».
Во дворе стало очень тихо. Мать застыла с подносом в руках. Рим вышла из кухни, вытирая руки о фартук, и остановилась. Юсуф, который чинил сыну велосипед, медленно выпрямился.
Марина подошла и присела перед девочкой, когда Тарик поставил её на землю. У Самиры были его брови, густые, сросшиеся на переносице, и сбитая коленка с зелёнкой.
«Как тебя зовут?» — спросила Марина по-арабски.
Девочка удивлённо на неё посмотрела.
«Самира».
«А я Марина. Твой папа мне про тебя ничего не рассказывал. Расскажешь сама?»
Она сказала это не очень правильно, с ошибкой в окончании, которую Наиля Рашидовна исправляла ей раз двадцать. Но её поняли все. Мать поставила поднос на ступеньку. Юсуф выдохнул: «Слава Богу», — так искренне, что Рим, несмотря ни на что, фыркнула.
Самира подумала и сказала:
«У тёти Фатимы кошка родила четырёх котят. Один чёрный».
«Покажешь фотографию?»
«У меня нет телефона. Баба говорит, рано».
Тарик так и стоял в дверях. Ни слова не сказал, ни по-русски, ни по-арабски.
Поговорили они только вечером, когда Самиру уложили. Она долго не засыпала, потому что в доме была новая тётя, которая говорит смешно, но понятно, и требовала, чтобы Марина посидела рядом. Марина посидела. Потом поднялась на крышу. Тарик был уже там, сидел на перевёрнутом пластиковом ящике между баками и не курил, просто держал сигарету в пальцах.
«Ты всё понимала, — сказал он. Это был не вопрос. — С самого начала?»
«Не с самого. Последние месяцев пять почти всё».
«И в машине».
«И в машине».
Он кивнул. Помолчал.
«Год. Ты год меня слушала. Я с мамой про папины анализы говорил. Я с Юсуфом говорил такое, что... — Он махнул рукой. — Я думал, ты не понимаешь. Я при тебе был как дома».
«Я хотела сделать сюрприз».
«Получилось».
Ей стало обидно, хотя она понимала, что он отчасти прав. Она действительно слышала то, что ей никто не собирался говорить. Слышала, как он плакал по телефону, когда отцу стало плохо в апреле, а потом вышел из ванной и сказал, что у него аллергия на её новый порошок. Она тогда промолчала, потому что не хотела раскрывать секрет. И ещё потому, что ей нравилось знать его таким, каким он себя ей не показывал.
«Я не врала тебе про себя, — сказала она. — Я просто молчала про одну вещь».
«Я тоже».
«Тарик. У тебя дочь».
Он долго смотрел на город. Потом рассказал, медленно, как будто сдавал экзамен. Женился в двадцать четыре, на Далии, дочери маминой подруги, так все хотели. Через год родилась Самира. Ещё через год развелись, и он даже толком не мог объяснить почему: не ругались, просто не о чем было разговаривать. Далия вышла замуж второй раз и уехала с мужем в Дубай. Девочку не взяла: новый муж не хотел, а Далия решила, что так будет лучше. Тарик уехал в Россию учиться и работать, потому что здесь работы для него не было, а девочку надо было кормить. Тридцать тысяч в месяц — это её садик, её врачи, её кроссовки с мигалками.
«Когда мы познакомились, я сказал тебе, что не женат. Это была правда».
«А потом?»
«А потом было поздно. — Он наконец посмотрел на неё. — Ты помнишь, что сказала про Свету?»
Марина помнила. Её подруга Света вышла замуж за мужчину с сыном-подростком и через год пришла к Марине ночевать, потому что больше не могла дома. Марина тогда сказала, и сказала при Тарике: «Я бы так не смогла. Чужой ребёнок — это навсегда, это не на выходные». Она говорила о Свете. О мальчике, который запирал Свету на балконе. Она тогда вообще не думала о себе.
«Я говорила про Свету».
«А я услышал про тебя».
«И решил, что лучше привезти её в Москву, когда уже будет поздно. Что я хануна. Что не выгоню».
Он вздрогнул.
«Хануна — это хорошо, — сказал он тихо. — Это значит, что у тебя доброе сердце».
«Я знаю, что это значит. Мне Наиля Рашидовна объясняла. Хорошее слово. Плохо то, что ты сказал после него».
Тарик долго молчал. Потом сказал то, чего она не ожидала:
«А если бы я сказал в самом начале, ты бы пошла со мной пить кофе?»
Марина честно попыталась представить. Двадцать восемь лет, первый урок после Нового года, высокий мужчина с задней парты говорит: у меня дочь, ей три года, она живёт у моей мамы в Аммане. Наверное, пошла бы. А может, и нет. Она правда не знала, и он это увидел по её лицу.
«Вот, — сказал он. — Вот поэтому».
Она ушла спать, ничего ему не ответив. Не потому, что ей было нечего ответить. Просто всё, что приходило в голову, звучало как фраза из кино, а ей не хотелось с ним так разговаривать.
Утром Самира разбудила её в семь, забравшись на кровать с ногами, и потребовала научить её говорить по-русски «кошка». Марина научила. Потом «котёнок». Потом «чёрный». Самира повторяла, коверкая, и смеялась, и вдруг, без всякого перехода, спросила:
«Ты будешь моей мамой? Тейта сказала, ты меня заберёшь в Москву. Там снег».
Марина села. Девочка смотрела на неё серьёзно, без всякой хитрости, и ждала ответа. Не было ни объятий, ни слёз, ничего такого, только сбитая коленка и сломанная мигалка на одной кроссовке. Марина поняла, что взрослые в этом доме полгода обсуждали её будущее при ней, как при мебели. При ней тоже обсуждали, как при чемодане.
«Я не знаю», — сказала Марина.
«Почему?»
«Потому что мы с тобой вчера познакомились. Я пока не знаю, как ты любишь спать и что ты не ешь».
«Баклажаны», — сразу сказала Самира.
«Вот. А я не знала».
В дверях стояла мать Тарика. Марина не знала, сколько она там стояла. Мать позвала Самиру умываться, а когда девочка убежала, вошла, закрыла дверь и села на край кровати. Теперь можно было говорить по-арабски, и мать говорила, а Марина отвечала, медленно и с ошибками, но сама.
«Я ему говорила, — сказала мать. — С зимы говорила. Что нельзя так. Что если хорошая девушка, то пусть знает, а если плохая, то зачем она нам».
«Почему вы её привезли? Вчера».
«Потому что Самира звонила каждый вечер и плакала. И потому что я старая и устала ждать, когда мой сын станет смелым».
Она помолчала, разглаживая покрывало.
«Мне шестьдесят семь лет. Отцу в ноябре делать операцию, и врач не обещает. Ей в школу через год. Здесь хорошая школа стоит столько, что Тарику придётся посылать в два раза больше. Я хотела, чтобы у неё была мать. Молодая. — Она подняла на Марину глаза. — Но я её не отдам женщине, которая её не хочет. Пусть лучше со мной, сколько я проживу. Ты не думай, что я тебя уговариваю».
«Я не думаю».
«Я тебя не уговариваю», — повторила мать и вдруг заплакала, коротко, сердито, вытерла лицо концом платка и вышла.
Марина сидела на кровати и думала, что эта женщина любит внучку, хочет её отдать и не хочет отдавать одновременно, и что никакого противоречия в этом нет. Что Рим завидует, устала и при этом вчера вечером сама заплела Самире косички на ночь, чтобы утром не путались. Что Юсуф с самого начала был на её стороне, а она весь первый день его боялась. И что Тарик правда любит дочь и правда любит её, Марину. Только по отдельности, в двух разных странах и на двух разных языках, и соединять их решил без неё.
Днём она достала телефон и посмотрела, можно ли поменять билет. Можно было, с доплатой в одиннадцать тысяч. Она доплатила со своей карты, той самой, с которой оплачивала продукты, когда у Тарика кончались деньги. Рейс был через пять дней.
Тарику она сказала вечером, во дворе, при всех, потому что прятаться больше не хотела. Сказала по-русски, но потом повторила по-арабски для матери.
«Я лечу в понедельник. А ты останься на весь месяц, как собирался. Побудь с ней».
«А свадьба?» — спросил Тарик.
«Осенью не будет».
«А потом?»
«Не знаю».
Он побледнел, и Марина увидела, что ему по-настоящему больно, без всякого расчёта. Это её не порадовало. Но и решения не изменило.
«Значит, всё-таки не смогла, — сказал он. — Как ты про Свету говорила».
«Я не знаю, смогла бы я или нет. Я её четыре дня знаю. А тебя, оказывается, тоже не очень».
Рим, которая всё прекрасно поняла и без перевода, тихо сказала Юсуфу: «Ну хоть кто-то в этой семье говорит, что думает». Юсуф шикнул на неё. Отец, который за весь разговор не произнёс ни слова, встал, держась за подлокотник, ушёл в дом и вернулся с коробкой лукума, которую поставил перед Мариной. Это, видимо, и было всё, что он хотел сказать.
Последние пять дней Тарик почти не разговаривал с ней, зато много времени проводил с дочерью. Водил её к тёте Фатиме смотреть котят. Чинил мигалку на кроссовке паяльником Юсуфа и сжёг подошву. Самира рыдала, а он сидел рядом на ступеньках и выглядел таким растерянным, что Марина отвернулась, чтобы не начать его жалеть. Однажды ночью она слышала, как он говорит с матерью на кухне, и не стала слушать. Встала и закрыла дверь. Впервые за год ей захотелось не понимать.
Самира за эти дни выучила по-русски «кошка», «котёнок», «чёрный», «снег» и почему-то «не хочу». Последнее она говорила бабушке за обедом, когда ей накладывали баклажаны, и бабушка, не зная слов, понимала её безошибочно.
Утром в понедельник Тарик вынес её чемодан к воротам и поставил в багажник. Обнимать не стал, она тоже. Сказал только:
«Я позвоню».
«Позвони».
«Марина. Я бы ей рассказал про тебя. Всё равно рассказал бы. Просто позже».
«Я знаю», — сказала она. И это было правдой, только ничего не меняло.
Самира спала. Марина не стала её будить: она не знала, что ей сказать, а врать не хотела. Накануне вечером она оставила ей тетрадку, в которой нарисовала кошку и подписала по-русски и по-арабски. Это было всё, что она могла пообещать честно.
В аэропорт её вёз Юсуф. Ехали по той же дороге, мимо тех же белых домов и баков на крышах, и минут двадцать молчали. Потом Юсуф заговорил по-арабски, медленно и чётко, как говорят с иностранцами, которых уважают.
«Я ему ещё в марте сказал: она узнает. И не от тебя. Он не верил».
«Почему ты мне не сказал?»
«Это его дочь, — Юсуф пожал плечами. — И его невеста. Я думал, он мужчина и сам скажет. А в машине я специально спросил при тебе. Не знал, что ты понимаешь, но... — Он усмехнулся. — Наверное, хотел, чтобы стыдно было хоть при ком-то».
Марина посмотрела на него в зеркало. Тот же вежливый человек, который неделю назад включил ей кондиционер посильнее, а она весь день думала, что он с Тариком заодно.
У терминала он достал её чемодан и поставил на тротуар. Потом помялся и спросил, уже без всякой медлительности, своим обычным быстрым голосом:
«Ты ведь вернёшься?»
Марина могла ответить по-арабски, она знала все нужные слова. Но ответила по-русски:
«Не знаю».
Юсуф кивнул, будто понял, и перевода не попросил.
