Александру было тяжело решиться на камеры, но мать так долго жаловалась на Ирину, что он в конце концов сдался.
Каждый разговор звучал одинаково:
— Сынок, я больше не могу. Она будто специально надо мной издевается.
В день его отъезда мать снова позвонила прямо в аэропорт.
— Сегодня попросила Ирину помочь с лекарствами, а она даже не подошла.
Ирина никогда не казалась Александру жестокой. Наоборот, она всегда была спокойной и терпеливой. Но когда одно и то же повторяют месяцами, начинаешь сомневаться даже в самых близких.
По вечерам в гостинице он открывал записи с камер и смотрел, что происходит дома. В первый день не было ничего тревожного: Ирина приготовила завтрак, помогла свекрови найти очки, потом спокойно сидела с ней на кухне. На второй день она съездила в аптеку, вернулась с лекарствами и приготовила ужин.
И в тот же вечер мать снова позвонила:
— Сынок, я весь день просила купить лекарство, а она даже слушать не захотела.
Александр замер. Он только что видел, как жена вернулась из аптеки.
На четвёртый день он поздно вечером открыл запись с кухни и увидел, как Ирина оставляет готовый обед и говорит перед уходом:
— Обед на плите. Только не забудьте выключить огонь после разогрева.
Нина Васильевна кивнула и даже поблагодарила её.
А через несколько минут Александр увидел то, от чего у него похолодело внутри: мать подошла к плите, сняла крышку с кастрюли, огляделась и вылила весь суп в мусорное ведро.
Он пересмотрел запись ещё раз. Ошибки не было.
Когда Ирина вернулась из магазина, свекровь встретила её холодно:
— Ты опять ничего мне не приготовила.
— Как ничего? Суп же был готов.
— Не было никакого супа. Зачем ты врёшь?
Ирина застыла, потом заглянула в пустую кастрюлю, посмотрела в мусорное ведро и, похоже, всё поняла. Но вместо скандала просто тяжело вздохнула и молча начала готовить заново.
В ту ночь Александр уже не мог уснуть. На следующий день он пересматривал записи подряд и быстро увидел то, чего раньше не замечал. Мать сама прятала ключи, а потом обвиняла Ирину. Отказывалась от помощи, а через час звонила сыну и жаловалась, что её бросили одну. С каждым видео Александр понимал: всё это время ему лгали.
Но самое страшное было впереди.
На одной из ночных записей он увидел, как мать бесшумно подошла к двери их спальни, долго стояла в темноте, прислушиваясь, а потом медленно открыла дверь.
И это было только начало..
Мать вошла в спальню не к нему, ведь его там не было. Камера в коридоре снимала только проём, но Александр видел, как она обошла кровать со стороны Ирины, постояла над ней и наклонилась. Сначала ему показалось, что мать просто смотрит на спящую. Потом свет от экрана телефона ненадолго выхватил из темноты её лицо. Нина Васильевна сняла телефон Ирины с зарядки, вышла в коридор, села на пуфик у обувной полки и начала что-то листать.
Сидела она так минут двадцать. Пальцем водила медленно, по-стариковски, далеко отодвинув телефон от глаз. Один раз она даже усмехнулась. Потом что-то долго набирала, останавливалась и снова набирала. Под конец ещё немного потыкала в экран, вернулась в спальню и положила телефон на место.
В углу записи стояла дата: две недели назад. Время было 2:07.
Александр не сразу понял, почему у него вспотели ладони. Потом открыл переписку с женой и пролистал наверх. Сообщение нашлось быстро: он его не удалил, хотя хотел.
«Саш, я больше не могу с твоей матерью. Честно, иногда думаю, скорее бы её куда-нибудь сдать. Не звони, я спать».
Отправлено в 2:14.
Тогда он прочитал его утром, в метро по дороге на работу, и весь день ходил как оглушённый. Ирине он ничего не ответил. Вечером она встретила его как обычно, спросила, будет ли он гречку с котлетами, и ни словом не вспомнила о ночном сообщении. Он решил, что ей стыдно. Или что она написала это сгоряча и теперь делает вид, будто ничего не было. Спрашивать он не стал, потому что боялся услышать: «Да, я так думаю». С того вечера в нём что-то сдвинулось. Когда мать звонила с очередной жалобой, он вспоминал эту фразу и думал: «Может, и правда». Камеры он поставил через три дня после того сообщения.
Теперь он сидел на гостиничной кровати в Тобольске, где налаживал линию на заводе, и смотрел, как его мать в два часа ночи пишет от имени его жены. Мама говорила «сдать» о стариках, которых отправляли в интернат. Это было её слово. Ирина так никогда не говорила.
Он открыл телефон Ирины в памяти: код — дата их свадьбы. Мать её знала, она сама пекла тогда торт на роспись. Значит, удалить сообщение у Ирины было делом одной минуты. Ирина ничего не видела. Она две недели жила рядом с мужем, который ей не отвечал, смотрел мимо и уезжал в командировку с таким лицом, будто радовался, что уезжает.
Он отложил телефон и полчаса сидел не двигаясь.
Потом начал смотреть остальные ночные записи, уже зная, что искать. Мать заходила в спальню ещё три раза. Дважды просто стояла над Ириной в темноте, а один раз снова брала телефон, но ничего не писала, а только что-то нажала и сразу вернула. Утром на записи с кухни Ирина влетела туда в двадцать минут девятого, полуодетая, с мокрыми волосами, и кричала в трубку:
— Тамара Петровна, простите, будильник не сработал, я не знаю, как так… Я уже бегу.
Ирина работала администратором в стоматологической клинике и открывала смену в восемь. Там было строго. Александр вспомнил, что недели три назад она обмолвилась, что ей сделали замечание, а он слушал вполуха, потому что как раз думал о сообщении.
Нина Васильевна в то утро сидела за столом в халате и пила чай.
— Опять проспала, — сказала она, когда за Ириной хлопнула дверь. Ни к кому не обращаясь.
На шестой день командировки Александр смотрел записи уже не вечером, а в обед, в заводской столовой, прикрывая телефон рукой. Он сам не знал, чего ждёт. Наверное, надеялся, что дальше будет только мелочь: спрятанные ключи, вылитый суп. Обидно и некрасиво, но не страшно.
Ирина вернулась с работы в начале седьмого. Поставила на огонь чайник, выпила чаю, выключила плиту, и это было видно чётко. Потом взяла полотенце и ушла в ванную. Через несколько минут на кухню вышла мать. Она подошла к плите, повернула ручку дальней конфорки, на которой ничего не стояло, и спичку не зажгла. Постояла, прислушиваясь, и ушла к себе в комнату, прикрыв дверь.
Звука на записи почти не было, только гул холодильника. Александр смотрел на пустую кухню и на часы в углу экрана. Прошло три минуты, потом семь. Он поймал себя на том, что не дышит, хотя всё это уже случилось вчера.
На одиннадцатой минуте в кухню вошла Ирина с полотенцем на голове. Она резко остановилась, принюхалась, бросилась к плите, выключила газ и распахнула окно. Потом открыла второе. Потом села прямо на пол под подоконником и закрыла лицо руками.
Она сидела так долго. Потом подняла голову и сказала вслух, тихо, но микрофон взял:
— Я же выключала. Я же помню, что выключала.
И посмотрела на свои руки так, словно они были чужие.
Минут через десять из комнаты вышла Нина Васильевна, сразу поморщилась и громко сказала:
— Господи, чем это пахнет? Ты что, газ оставила? Ты нас угробить хочешь?
Ирина ничего не ответила. Она встала, закрыла окна и пошла в комнату. На записи из коридора было видно, как она достаёт с полки обычную школьную тетрадку в клетку и что-то в неё пишет.
В тот вечер мать позвонила ему в половине девятого.
— Сашенька, я не хотела тебя тревожить, но я так больше не могу. Она газ оставила. Я чуть не задохнулась. Я тебе говорила, у неё с головой что-то, она всё забывает, будильник не слышит, на работе её ругают. Я боюсь с ней одна оставаться, сынок.
— Мам, — сказал он и замолчал.
— Что «мам»? Ты меня опять не слышишь?
— Слышу, — сказал Александр. — Ложись спать.
Потом он позвонил Ирине. Она ответила не сразу.
— Привет. Как ты?
— Нормально.
— Ир, у вас всё в порядке?
Короткая пауза.
— Всё в порядке, Саш. Устала просто. Ты когда возвращаешься?
— В пятницу по плану.
— Хорошо.
Она не рассказала ему про газ. Он понял почему, и от этого стало хуже всего. Она не рассказала, потому что не была уверена, что газ включила не она. А может, боялась, что муж поверит матери. Он ведь две недели вёл себя так, будто уже поверил.
Вот тогда Александр испугался по-настоящему. Мать могла лгать ему сколько угодно, это было больно, но с этим можно было жить. Но она добивалась, чтобы Ирина сама поверила, что сходит с ума. И у неё получалось. А газ в следующий раз мог пойти не одиннадцать минут, а двадцать. Ирина могла не выйти из ванной вовремя или выйти и щёлкнуть выключателем в коридоре.
Утром он пошёл к руководителю участка, Гене Сафонову, и сказал, что ему нужно домой.
— Саш, ты меня без ножа режешь, — сказал Гена. — У нас пусконаладка, заказчик над душой висит.
— Мать, — коротко ответил Александр.
Гена посмотрел на него и не стал спрашивать, что с матерью. Видимо, решил, что заболела. Александр не стал его поправлять. До конца дня он передал дела Витьке Корнееву и вечером улетел.
Домой он сразу не поехал. Самолёт сел в Домодедово в шесть утра, он сначала поехал на работу к Ирине и в восемь стоял у дверей стоматологии. Ирина пришла без пяти восемь, бегом, с телефоном в руке, увидела его и остановилась так резко, что сзади на неё чуть не налетела медсестра.
— Ты чего? Что случилось?
— Ничего. Мне надо с тобой поговорить. Можешь отпроситься?
— Саша, я не могу отпрашиваться, меня и так… — она запнулась. — У меня и так проблемы.
— Знаю, — сказал он. — Тогда в обед. Я подожду.
Он просидел в машине четыре часа. Пару раз задремал, потом просыпался и снова открывал записи, хотя смотреть уже было нечего.
В обед она села к нему в машину и сразу сказала:
— Если ты насчёт газа, то я не знаю, как так вышло. Честно, Саш. Я стала всё записывать. — Она полезла в сумку и вытащила ту самую тетрадку. — Смотри. Каждый раз пишу, когда выключила плиту. И фотографирую ручки. Вот, видишь, вчера и позавчера. Я, наверное, правда схожу с ума, и мне надо к врачу, но я…
— Ира, — сказал он. — Ты не сходишь с ума.
Он рассказал про камеры. Говорил долго и сбивчиво, начиная не с того места. Ирина слушала, не перебивая, тетрадка лежала у неё на коленях. Когда он дошёл до газа, она отвернулась к окну.
— Покажи, — сказала она.
Он показал. Она досмотрела до того места, где сама сидит на полу, и попросила выключить.
— А почему ты ставил камеры? — спросила она, помолчав.
Он мог бы соврать. Сказать, что из-за матери, чтобы следить за её здоровьем, за лекарствами. Но он и так слишком долго молчал.
— Потому что она говорила, что ты над ней издеваешься. И я начал думать, что, может быть…
— Что может быть, — повторила Ирина ровно.
— Ир, она мне каждый день звонила. Каждый день, полгода. И потом ещё это сообщение.
— Какое сообщение?
Он открыл переписку и протянул ей телефон. Ирина читала долго, гораздо дольше, чем нужно на три строчки. Потом подняла на него глаза.
— Я этого не писала.
— Я знаю. Теперь знаю. Это она, в два часа ночи. Есть запись.
— Две недели назад, — сказала Ирина. — То есть две недели ты думал, что я это написала. И ничего у меня не спросил.
— Я боялся, что ты скажешь «да».
— А если бы сказала? — Она вдруг повысила голос, впервые за весь разговор. — Если бы я так думала, ты бы просто молча это носил в себе? Ты мне отвечал сквозь зубы, Саша. Я думала, у тебя кто-то появился. Я в ванной ревела, потому что думала, что ты от меня уходишь, а свекровь в это время… — Она не договорила и сжала тетрадку так, что смяла обложку.
Он хотел взять её за руку. Она убрала руку, не резко, просто убрала.
— Мне надо на работу, — сказала она. — Я и так в последнее время на плохом счету.
— Ир. Она тебе будильник отключала. Ночью. На записи видно.
Ирина замерла с рукой на ручке двери.
— Я купила механический, — сказала она наконец и вдруг коротко, нехорошо засмеялась. — Старый, с двумя звонками. Прятала его под кровать, чтобы он её не будил. Она мне говорила, что у неё от него давление.
Она вышла из машины и ушла в клинику, не обернувшись.
Домой Александр приехал около трёх. Мать открыла дверь, увидела его и всплеснула руками.
— Сашенька! Ты чего не предупредил? А я как раз… Господи, хоть ты приехал, я тут совсем одна, она меня…
— Мам, пойдём на кухню.
На кухне всё было как всегда: занавески с подсолнухами, которые мать привезла из Кинешмы, когда переезжала к ним после микроинсульта, её таблетки в пластмассовой коробочке с днями недели, радио на холодильнике. Этот год она прожила здесь. Её квартиру в Кинешме сдавали, деньги от жильцов шли ей на карточку. Она говорила, что копит «на чёрный день». Александр никогда не спрашивал, сколько там уже набралось.
Он сел за стол и положил перед ней телефон.
— Я поставил камеры, мам. Перед командировкой. Ты так просила, чтобы я тебе поверил, что я решил посмотреть сам.
Мать сначала не поняла. Потом посмотрела на экран, где сама снимала крышку с кастрюли, и лицо у неё сделалось растерянным и почти детским.
— Это что?
— Это ты. Четверг, без пятнадцати час.
— Это не я. Это… Это ты что, за матерью следил? — Голос у неё окреп. — Родная мать, а ты камеры. Это она тебя надоумила?
— Ирина не знала. Я ей сегодня сказал.
— Ну конечно. — Мать отодвинула телефон, как что-то грязное. — Монтаж это. Сейчас всё можно смонтировать, мне Валентина рассказывала, по телевизору показывали.
— Мам, и газ тоже смонтировали?
Она замолчала. Потом очень тихо сказала:
— Я не помню.
— Что не помнишь?
— Не помню, может, я и включала. Я старая, Саша. У меня инсульт был. Я, может, хотела чайник поставить и забыла.
— А чайник стоял на другой конфорке. И спичку ты не зажгла. И сразу ушла к себе.
— Ну и что, — сказала мать. — Ну и что теперь. Сажай меня.
Он смотрел на неё и не знал, что говорить дальше. Он столько раз мысленно представлял этот разговор за последние сутки, в самолёте, в машине у клиники, и всякий раз она плакала, признавалась и просила прощения. А она сидела прямо, поджав губы, и смотрела на него так, словно виноват был он.
— Зачем ты писала с её телефона?
Тут у неё дрогнуло лицо.
— А что я там такого написала? Она так и думает. Ты что, не видишь, как она на меня смотрит? Она ждёт не дождётся. Я тебе ещё в прошлом году говорила: вот увидишь, сдаст она меня в дом престарелых, а ты и слова не скажешь. Я просто сказала за неё то, что она думает.
— Она так не думает.
— Это ты так думаешь. — Мать вдруг всхлипнула, но слёзы не потекли. — Ты всё время на работе. В командировках своих. А я тут целыми днями с чужим человеком. Она мне чужая, Саша. Я у вас тут как в гостях, всё не так поставлю, всё не там положу. Я хотела, чтобы ты видел, какая она.
— Я видел, — сказал Александр. — Она тебе в аптеку ездила. Два раза за неделю.
Мать махнула рукой, встала и ушла к себе. Дверь в её комнату закрылась мягко, без хлопка. Хлопать дверьми Нина Васильевна считала некультурным.
Вечером Ирина вернулась с работы с небольшой сумкой. Александр сначала не понял, откуда сумка: утром её не было. Потом догадался, что в обед она заехала куда-то и купила её. Ирина прошла в спальню и начала складывать вещи.
— Я к Светке, — сказала она, не поворачиваясь. — На несколько дней. Может, на неделю.
— Ир…
— Я не ухожу от тебя. — Она положила в сумку свитер и взяла второй. — Я просто не могу здесь спать. Я теперь знаю, что она ко мне ночью заходила. Я лягу и буду лежать с открытыми глазами. Я так не могу.
— Я поставлю замок на дверь.
— Саша. — Она наконец обернулась. — Ты хочешь, чтобы мы в своей квартире спали за замком от твоей мамы? Это нормально, по-твоему?
Он не нашёл, что ответить.
— Решай, что будешь делать, — сказала Ирина. — Я не говорю, что её надо выгнать. Я не знаю, что надо. У неё правда давление, она правда после инсульта, я всё понимаю. Но я в этом больше жить не буду. И разговаривать с ней сейчас не буду, не проси.
Она уехала в девятом часу. Мать из комнаты не вышла, но Александр знал, что она слышала, как хлопнула входная дверь. Входная дверь закрывалась только с хлопком, там такой доводчик.
Ночью он не спал. Лежал и слушал квартиру. Около двух в коридоре скрипнул пол. Шаги подошли к двери спальни и остановились. Александр лежал не шевелясь. Шаги постояли и ушли обратно.
Утром он позвонил сестре.
Ольга жила в Ярославле, у неё было двое детей и муж-дальнобойщик, и когда год назад решали, у кого будет жить мать после больницы, она сказала сразу и твёрдо: «Нет. У меня не будет». Тогда Александр на неё обиделся. Мать тоже обиделась и полгода с ней не разговаривала.
Он рассказал ей всё. Ольга долго молчала в трубку, потом спросила:
— Суп в ведро?
— В ведро.
— Ну да, — сказала Ольга. — Она так с папой делала.
— В смысле?
— Ты маленький был, не помнишь. Папа на двух работах, приходит в одиннадцать, а она ему: «Ты мне за весь день хлеба не купил, я голодная сижу». А хлеб в хлебнице лежит. Она его в шкаф прятала. Я однажды нашла и спросила, зачем. Она мне такую оплеуху дала, что я больше не спрашивала.
— Оль, почему ты мне никогда не говорила?
— А что говорить? — Голос у сестры стал жёстким. — Ты у неё любимый. Тебе она никогда ничего не делала. Ты бы не поверил. Ты и сейчас бы не поверил, если бы сам не увидел. Я поэтому её и не взяла. Не потому, что мне некогда.
— А врачу её показать?
— Покажи. Может, там правда что-то с головой, после инсульта всякое бывает. Только, Саш, я тебе честно скажу: она такая была и до инсульта. Что-то, может, и добавилось. А что-то всегда было.
Мать к врачу ехать отказалась. Сказала, что он хочет признать её сумасшедшей, чтобы сдать в психушку и забрать квартиру в Кинешме. Александр сначала опешил: он про эту квартиру ни разу и не подумал. Потом спокойно сказал, что к неврологу она поедет либо с ним, либо он позвонит её участковому терапевту и попросит вызвать на дом. Мать посмотрела на него долгим взглядом и поехала.
Неврологом оказалась женщина лет пятидесяти, усталая и внимательная. Она задавала матери вопросы, просила нарисовать часы, запомнить пять слов. С часами мать справилась, стрелки поставила правильно. Из пяти слов вспомнила три и рассердилась, что её проверяют как школьницу. Потом врач попросила Нину Васильевну подождать в коридоре и сказала Александру:
— Есть умеренные когнитивные нарушения. Для её возраста и с её сосудами это ожидаемо. МРТ сделаем, посмотрим. Подозрительность, тревожность — тоже может быть отсюда.
— А то, что она делает специально? — спросил он. — Прячет, выливает, потом жалуется. Это тоже болезнь?
Врач помолчала.
— Я вам сейчас не скажу, где болезнь, а где характер. Честно, никто вам этого точно не скажет. Иногда болезнь просто снимает тормоза, и человек делает то, что раньше только думал. — Она повертела в руках ручку. — Но вот что я вам точно скажу: если она уже включала газ, дальше одну её с этим оставлять нельзя. Ни с ним, ни с человеком, которого она считает врагом.
Из поликлиники они ехали молча. У светофора мать сказала, глядя в окно:
— Ну что, доволен? Записали меня в дурочки.
— Никто тебя никуда не записал, мам.
— Записали. Я слышала, она тебе там говорила. Думаешь, я глухая?
Он не стал спорить.
Решение он принимал три дня. Звонил Ирине каждый вечер. Она отвечала, разговаривала нормально, спрашивала, что сказал врач, но про возвращение не говорила, и он не спрашивал. Однажды она сказала:
— Тамара Петровна мне выговор сняла. Я ей объяснила. Не всё, но объяснила.
— Что объяснила?
— Что у меня дома проблемы со свекровью. Она сказала: «У всех со свекровью проблемы, будильник-то при чём». Пришлось сказать и про будильник.
— И что она?
— Помолчала и сказала: «Ну и семейка у тебя, Ирочка». — Ирина хмыкнула. Он впервые за неделю услышал, что она почти смеётся.
На четвёртый день Александр нашёл однокомнатную квартиру в соседнем доме, через двор, на втором этаже, с лифтом и без порогов. Хозяйка, пожилая учительница, переезжала к дочери и сдавала недорого, но всё равно недешёво. Он посчитал: если брать деньги, которые мать получала за Кинешму, добавлять свои и платить сиделке, которая будет приходить через день и раскладывать таблетки, то от его зарплаты оставалось примерно столько, сколько они с Ириной каждый месяц откладывали на машину. Машины в этом году не будет. Возможно, и в следующем тоже.
Он поставил в квартире газовый контроль на плиту: с ним газ сам перекрывается, если нет огня. Мастер из газовой службы сказал, что такие ставят всем пожилым, и посмотрел на Александра с уважением, как на заботливого сына. Александр промолчал.
Матери он сказал вечером, на кухне.
Она слушала, не перебивая. Потом сказала:
— В богадельню, значит.
— Мам, это соседний дом. Двести метров. Я буду приходить каждый день. Галина Николаевна будет приходить через день, она медсестрой работала…
— Чужая баба будет мне таблетки давать. А родной сын через двор. — Мать говорила спокойно, и это было хуже крика. — Это она тебя научила. Всё-таки добилась своего.
— Это я решил.
— Ты бы сам не решил. Ты добрый мальчик был. Это она из тебя сделала… — мать поискала слово и не нашла. — Ладно. Я поняла. Мешаю вам. Мать мешает.
— Мам, ты газ включила, когда она в ванной была.
— Я не помню, — сказала она так же, как в первый раз. — Не помню я, Саша.
Она встала, достала из шкафа свою большую клетчатую сумку, с которой когда-то переезжала из Кинешмы, и демонстративно начала укладывать вещи прямо в тот же вечер, хотя переезд был назначен на субботу. Укладывала до полуночи. Потом позвонила сестре своей, тёте Вале, и громко, чтобы было слышно через стену, рассказывала, что сын выгоняет её на улицу. На следующий день Александру позвонила тётя Валя и сказала, что такого от него не ожидала. Потом позвонила двоюродная сестра Люда. Потом какая-то мамина подруга из Кинешмы, которую он вообще не помнил. Он каждому отвечал одно и то же: «Мама будет жить в соседнем доме. Я буду к ней ходить каждый день». Никто ему не верил. Люда сказала: «Ну-ну».
Ольга позвонила сама и сказала только:
— Держись там. Если что, я на субботу могу приехать, помогу с вещами.
Она приехала. Мать встретила её холодно, но при Ольге не кричала. Они втроём перевезли вещи через двор на тележке из «Ашана», которую Александр взял у соседа. Подсолнуховые занавески мать велела снять и повесила их в новой квартире. Таблетницу с днями недели взяла с собой. Про Ирину за весь день ни разу не спросила.
Когда всё расставили, Ольга уехала на вечерней электричке, а Александр задержался показать матери, как работает новая плита.
— Видишь, мам, вот так. Повернула, подержала, огонь загорелся. Если огонь погаснет, газ сам закроется.
— Ты мне ещё покажи, как ложку держать, — сказала мать.
Он показал ей, где кнопка вызова у Галины Николаевны в телефоне, где его номер, где Ольгин. Мать слушала, кивала и смотрела в сторону. Уже в дверях она вдруг сказала:
— А камеры ты свои тут поставишь?
— Нет.
— А дома сняли?
— Сниму.
— Ну-ну, — сказала мать, совсем как Люда, и закрыла за ним дверь.
Ирина вернулась в воскресенье вечером. Он встретил её у подъезда и взял сумку. Она поднялась в квартиру, сняла куртку и некоторое время стояла в коридоре, оглядываясь. Без маминых вещей коридор казался шире, на обувной полке стало пусто. Потом Ирина заглянула в комнату, где жила свекровь, и увидела на стене светлые прямоугольники там, где висели мамины фотографии.
— Как она? — спросила Ирина.
— Злится. Всем позвонила. Тётя Валя меня прокляла, кажется.
— А сама?
— Не знаю, Ир. Сказала, что не помнит, как газ включала. Может, правда не помнит. Врач говорит, может быть и так, и так.
Ирина кивнула. Потом прошла в спальню и посмотрела на дверь.
— Камеры где стояли?
Он показал: в коридоре над вешалкой, на кухне на шкафу, ещё одна в прихожей. Ирина постояла, глядя на маленький чёрный глазок над вешалкой.
— Снимай, — сказала она. — Сейчас. При мне.
Он принёс табуретку и снял все три. Ирина смотрела, сложив руки на груди. Когда он слез с табуретки с последней камерой, она сказала:
— Саш. Я не знаю, когда это у меня пройдёт.
— Что?
— Что ты две недели думал про меня такое и молчал. И что ты поставил камеры, чтобы проверить, издеваюсь я над ней или нет. Я понимаю, почему. Я даже понимаю, что если бы не камеры, я бы, может, правда к психиатру пошла и сама бы себе поверила, что газ оставила. Я всё понимаю. Но оно не проходит.
— Я знаю, — сказал он.
— Ничего ты не знаешь, — сказала она без злости. — В следующий раз, если тебе кто-нибудь что-нибудь про меня скажет, хоть мама, хоть кто, ты сначала спросишь меня. Даже если боишься ответа.
— Спрошу.
Она посмотрела на него долго, будто пыталась понять, верить ли.
— Ладно, — сказала она. — Есть хочешь? Я у Светки пирог взяла, она передала.
Они ели пирог на кухне. В половине одиннадцатого у Александра зазвонил телефон. На экране было написано «Мама».
Ирина подняла глаза от тарелки и ничего не сказала.
— Сынок, — сказала Нина Васильевна в трубку голосом, который он помнил с детства, когда у него была температура, а она сидела рядом. — Тут Галина эта твоя очки мои куда-то дела. Я весь вечер ищу, телевизор не вижу. Я ей звонила, а она говорит, что не трогала. Врёт ведь.
— Сейчас приду, мам.
Он надел куртку. Ирина молча отрезала кусок пирога, завернула его в фольгу и протянула ему. Он взял.
Мать открыла ему в халате, сердитая и маленькая, совсем не такая, какой казалась на записях. Очки нашлись через минуту, в кармане её пальто на вешалке. Он вынул их и положил ей в ладонь.
— Это она подложила, — сказала мать. — Пока я в туалете была.
— Хорошо, мам, — ответил Александр.
Он не стал ни спорить, ни звонить Галине Николаевне, ни пересказывать это Ирине. Положил пирог на стол, сказал, что это Светин, и не сказал, кто его завернул. Мать развернула фольгу, понюхала и сказала, что тесто, похоже, магазинное. Потом съела весь кусок.
