«Дорогая, ну куда ты лезешь? Не видишь — всё занято!» — фыркнул муж, когда после пафосной выписки из роддома, я хотела сесть в машину, а там уже сидит родня свекрови. «Зачем ты вообще сюда приезжал?» - не поняла я. Но когда на крыльцо роддома...
Роман выхватил конверт с младенцем из рук Оксаны и тут же развернулся к камере, демонстрируя счастливую улыбку. Скрипачи заиграли громче, свекровь картинно прижала ладони к груди, а оператор принялся ловить самые эффектные ракурсы.
Оксана осталась у стены одна. После родов у неё гудели ноги, руки дрожали от усталости, но никого это не волновало. Двадцать минут муж целовал сына на камеру, свекровь изображала слёзы, а многочисленная родня старательно влезала в кадр.
Стоило оператору опустить камеру, как улыбка исчезла с лица Романа. Он сунул ребёнка обратно жене и бросился к выходу, торопя всех. Время аренды дорогого внедорожника заканчивалось, а впереди их ждал ресторан и очередная трансляция для заграничной родственницы.
Прижимая малыша к груди, Оксана медленно вышла на улицу. У крыльца сияла чужая машина премиум-класса. Свекровь уже устроилась впереди, а Роман нетерпеливо барабанил пальцами по рулю. Оксана потянула на себя заднюю дверь, надеясь наконец сесть и дать отдых ослабевшим ногам.
Но всё заднее сиденье занимали тётка мужа и две её взрослые дочери. Блестящие платья, сумки и пакеты заполнили салон от двери до двери. Роман даже не смутился. Он раздражённо велел жене не лезть в переполненную машину и предложил добираться самостоятельно.
Оксана молча посмотрела на человека, который приехал в роддом не ради неё и сына, а ради красивых кадров. Услышав её ледяные слова, Роман лишь отвернулся, с силой захлопнул дверь перед самым её лицом и заблокировал замки.
Внедорожник рванул с парковки, увозя свекровь и её родню. Оксана осталась на крыльце с новорождённым на руках. Она достала телефон, собираясь вызвать такси и навсегда уехать из жизни, построенной на лжи и показухе. Но в этот момент рядом тихо остановился старенький ухоженный седан.
Дверь машины открылась.
Оксана подняла глаза, узнала его и замерла, не в силах произнести ни слова..
Из машины вылез отец. На нём была та самая серая куртка, из-за которой Роман месяц назад сморщился и сказал: «Оксан, ну ты пойми, это выписка, а не поездка на дачу. Будет оператор, будет трансляция для тёти Гали. Твой папа хороший человек, но он весь кадр испортит. Пусть потом приедет, посмотрит внука спокойно». Оксана тогда промолчала, а вечером позвонила отцу и сказала, что приезжать не надо, Рома всё сам организует. Отец ответил «понял» и больше ничего не спросил.
Теперь он стоял у открытой задней двери своей старой «Короллы», которую мыл каждую субботу, хотя ездил на ней только в магазин и на кладбище к маме. Подошёл, неловко забрал у неё конверт, будто боялся, что сын выскользнет у него из рук, и кивнул внутрь салона.
— Садись. Там люлька, я разобрался, как крепить. Продавец два раза показывал.
На заднем сиденье и правда стояло автокресло для новорождённых, серое, с капюшоном, ещё с бумажной биркой на ручке. Оксана смотрела на эту бирку и не могла сообразить, что с ней не так. Потом поняла. Во внедорожнике люльки не было. Никто не подумал, как в нём повезут ребёнка. Роман собирался всю дорогу снимать, как она держит сына на руках в красивой машине.
— Пап, ты откуда… — начала она и не договорила.
— Там стоял, — отец показал подбородком через дорогу, на автобусную остановку. — С самого начала. Скрипачи громко играли, хорошо было слышно.
Больше он ничего не сказал. Пристегнул внука, подёргал ремни, проверил ещё раз и подал Оксане руку, чтобы она села рядом с люлькой. Сиденье было твёрдое и продавленное, но она опустилась на него с таким облегчением, что чуть не заплакала прямо там, при охраннике роддома, который курил у ворот и всё видел.
— Куда едем? — спросил отец, уже выезжая с парковки. Ехал медленно, сорок километров в час, будто вёз сервиз.
Оксана подумала про съёмную однушку на Заводской, где в углу стояла сложенная коробка от кроватки, которую так и не купили, а на подоконнике лежала Ромина кольцевая лампа. Подумала про ключи, про то, что вечером туда приедет муж, довольный и пьяный после ресторана, и будет пересматривать видео.
— К тебе, — сказала она.
Отец кивнул, будто так и было задумано.
В квартире пахло хлоркой и жареным луком. Отец вымыл всё, что можно было вымыть, даже люстру в её старой комнате, где на шкафу до сих пор стояли её школьные грамоты. Посреди комнаты стояла деревянная кроватка с облезлой спинкой.
— Зинаида с третьего дала, у неё внук вырос, — объяснил он, глядя куда-то в сторону. — Я матрас новый купил. Старый нельзя, я в интернете читал.
На письменном столе лежали две пачки подгузников. Обе были для детей от шести килограммов. Сеня весил три двести.
Оксана села на свою девичью кровать, и её прорвало. Плакала она некрасиво, со всхлипами, зажимая рот ладонью, чтобы не разбудить сына. Ей было стыдно перед отцом за тот звонок, за «не приезжай», за то, что за весь год после свадьбы она приезжала к нему раза три и всякий раз торопилась, потому что Роман ждал в машине и сигналил. Было стыдно за сегодняшнее крыльцо, за то, что отец всё это видел. И сквозь стыд было такое облегчение, что от него кружилась голова.
Отец постоял в дверях и вышел. Через минуту с кухни донеслось, как он ставит на плиту кастрюлю. Утешать он никогда не умел. Когда умерла мама, он сварил Оксане суп и ушёл чинить соседке кран, и только потом она поняла, что ему просто нужно было делать что-то руками.
Роман позвонил через сорок минут.
— Ты где вообще?! — на заднем плане гремела музыка и кто-то хохотал. — Тётя Галя на связи, все спрашивают, где мать с ребёнком! Я сказал, что ты в пробке. Бери такси, давай быстро, мы без тебя торт не режем.
Оксана даже не сразу нашлась, что ответить. Она почему-то была уверена, что он про неё забыл. А он не забыл, он просто был уверен, что она поплачет на крыльце, вызовет машину и приедет туда, куда её позвали, потому что так было всегда.
— Я у папы, — сказала она. — Мы никуда не поедем.
— Ты издеваешься? Оксана, я людям обещал! Галя специально в шесть утра по своему времени встала! Ну обиделась, ладно, я понял, погорячился. Такси возьми, я потом отдам.
— С чего ты отдашь?
Он запнулся, и в эту секунду она услышала то, что, наверное, давно знала.
— Слушай, сейчас не время. Карта в минусе, ну и что? Галя на крестины пришлёт, я всё закрою. Ты едешь или нет?
— Рома, а коляска? Мы же с моих декретных на коляску откладывали.
— Да будет тебе коляска! Что ты как бухгалтер, у сына праздник! — крикнул он и сбросил вызов.
Сеня проснулся от её голоса и закряхтел. Оксана взяла его на руки, приложила к груди и одной рукой открыла банковское приложение. Пособие по беременности и родам приходило на её карту, сто сорок с чем-то тысяч. Карту она ещё весной отдала Роману. Он сказал, что так удобнее: он всё равно ездит по магазинам, а ей тяжело. Пин-код она сама продиктовала ему в коридоре, держась рукой за поясницу.
Она пролистала операции. «Аренда авто премиум», сорок две тысячи. «ИП Ковальчук», двадцать пять: скрипичный квартет, она помнила эту фамилию из Роминой переписки, он ещё смеялся, что за такие деньги они должны играть стоя на одной ноге. Предоплата в ресторан «Фрегат». Фотограф, оператор. Шары, которых она даже не видела. Цветы для свекрови. Позавчера платье, четырнадцать тысяч, магазин в торговом центре. Не ей. Свекровь сегодня стояла на крыльце в новом бордовом платье, Оксана тогда ещё подумала, что оно ей идёт.
На счёте осталось восемьсот двенадцать рублей.
Оксана долго смотрела на эту цифру. Потом нажала «Заблокировать карту», выбрала причину «карта утеряна» и заказала перевыпуск в отделение рядом с домом отца. Руки у неё не дрожали. Она отметила это как что-то постороннее, как замечаешь погоду за окном.
Отец принёс на подносе тарелку куриного супа и хлеб, поставил на стол, рядом с неправильными подгузниками.
— Ешь. Тебе кормить надо.
— Пап, у меня денег нет, — сказала она. — Совсем. Он всё потратил. На скрипачей.
Отец сел на стул, на котором она когда-то делала уроки. Стул под ним скрипнул.
— Деньги — это ладно, — сказал он. — У меня пенсия двадцать третьего и зарплата с охраны пятого. Проживём. Ешь, остынет.
В половине одиннадцатого вечера телефон снова зазвонил. Оксана не стала брать трубку. Роман написал: «Ты что сделала с картой?? Меня на кассе как лоха развернули, при всех. Дядя Витя платил. Ты понимаешь, как я выглядел???» Через минуту прилетело: «Ну спасибо, жена». Ещё через минуту: «Завтра поговорим нормально». Оксана выключила звук и положила телефон экраном вниз.
Ночью Сеня просыпался четыре раза. В три часа она услышала, как в соседней комнате отец ходит из угла в угол, а потом осторожно приоткрывает её дверь, проверяет и снова прикрывает. В шесть он ушёл на смену, двадцать четыре часа на складе стройматериалов, и сказал из прихожей шёпотом, что суп в холодильнике, а подгузники маленькие он купит по дороге обратно.
Утром написала тётя Галя. Это была сестра свекрови, Галина Петровна. Двадцать лет назад она вышла замуж за немца, теперь овдовела и жила одна под Ганновером. На свадьбу она прилетала на четыре дня, и за эти четыре дня Оксана успела понять две вещи: свекровь перед сестрой заискивает и одновременно её не выносит, а Роман зовёт её «наша Германия» и звонит ей перед каждым праздником.
«Оксаночка, здравствуй. Я тебя вчера так и не увидела, Тома сказала, ты устала и уехала отдыхать. Можно я тебе позвоню? Мне на мальчика посмотреть хочется».
Оксана долго держала палец над экраном. Можно было соврать: не сейчас, кормлю, потом. Можно было сесть на диван в отцовской гостиной, на фоне ковра на стене и серванта с мамиными рюмками, и сделать вид, что так и задумано. Она огляделась, поправила на себе отцовскую старую фланелевую рубашку, в которой кормить было удобнее всего, и нажала на видеозвонок.
Галина Петровна сидела у себя на кухне, седая, коротко стриженная, в очках на цепочке. За её спиной на белой стене висели плоские немецкие часы.
— Ой, какой! — сказала она, когда Оксана повернула к ней камеру. — Нос Ромкин. А уши ваши, не наши, у нас в роду лопоухие все. Как назвали-то в итоге? Тома говорила, Арсений.
— Арсений. Я его Сеней зову.
— Сеня — хорошо. — Галина Петровна помолчала, вглядываясь в экран. — А ты где это? Это не ваша квартира. Я вашу видела, Ромка мне показывал.
— Это у папы, — сказала Оксана. — Мы с Сеней у папы.
Она ждала, что надо будет объяснять, и не знала, как. Сказать «он закрыл передо мной дверь машины» было почему-то стыднее, чем сделать это. Но Галина Петровна объяснений не попросила. Она сняла очки, протёрла их краем кофты и снова надела.
— Вчера, значит, Ромка опять кино снимал, — сказала она. — А ты, значит, в кино не поместилась.
Оксана кивнула. Говорить она боялась: могла заплакать.
— Я ведь им на выписку деньги переводила, — продолжала Галина Петровна ровно, будто сводила расходы. — Две тысячи евро. Тома написала: на коляску, на кроватку, на всё малышу. Потом прислала фотографию из магазина, коляска синяя такая, большая. Купили?
— Нет.
— Ну я так и думала. — Галина Петровна усмехнулась, и усмешка вышла не злая, а усталая. — Ты не думай, что я дурочка старая. Я Тому шестьдесят восемь лет знаю, а Ромку с пелёнок. Они мне показывают, как у них всё красиво, а я плачу. Мне тут одной… Знаешь, как приятно, когда тебе звонят и говорят: тётя Галя, без тебя никак. Даже если врут. Я ж за это и плачу, Оксаночка. Не за коляску.
Сеня заворочался, и Оксана поправила ему чепчик. Ей вдруг стало жалко эту женщину за тысячи километров, которая точно знала, что её обманывают, и всё равно переводила деньги, лишь бы по праздникам ей звонили. И одновременно Оксана разозлилась так, как не злилась вчера на крыльце. Получалось, что её сын был поводом. Красивой картинкой, за которую можно попросить денег.
— Галина Петровна, — сказала она. — Не присылайте больше. Ни Роме, ни Тамаре Ивановне. Если на Сеню, то не надо.
— А коляску как же? У тебя ж нет ничего, я вижу.
— Купим.
— На что купите? На папину пенсию?
— Хоть бы и на пенсию, — Оксана сама удивилась, как твёрдо это прозвучало. — Вы же вчера платье Тамаре Ивановне купили. И скрипачей. И машину. Я не хочу, чтобы на Сеню так покупали.
Галина Петровна долго молчала. Часы у неё за спиной показывали восемь утра по немецкому времени.
— Обидела ты меня, — сказала она наконец. — Но правильно обидела, наверное. Ладно. Я своё решу сама, ты мне не указ. А тебе звонить можно? Просто так, на мальчика посмотреть?
— Можно.
— Ну и хорошо. Корми давай. И отцу своему от меня поклон, я его помню. Он на свадьбе один трезвый был, всех по домам развозил.
Что Галина Петровна сделала потом, Оксана так и не узнала. Узнала только, что она позвонила сестре, потому что в обед Оксане написала свекровь. Сообщение было длинное, без запятых, с тремя восклицательными знаками в конце. Там было и про то, что Оксана «вынесла сор из избы», и про то, что «Галя нам как вторая мать а ты её против родной семьи настроила», и про то, что «нормальные женщины после родов мужа поддерживают а не по папашам бегают». Оксана прочитала его один раз и больше не открывала.
Роман приехал на третий день, вечером, когда отец как раз вернулся со смены и собирался лечь. Приехал с матерью и с огромным букетом белых роз, в котором ещё торчала пластиковая карточка из магазина. Вид у него был помятый. Новой машины, конечно, не было. Внизу, под окнами, стояла его старая серебристая «Гранта», которую он не любил и всегда парковал за углом, чтобы никто не видел.
Отец открыл дверь, посмотрел на гостей и отступил в сторону, пропуская их в узкую прихожую. Ничего не сказал. Тамара Ивановна прошла первой, огляделась, задержала взгляд на вешалке с отцовской курткой и поджала губы.
— Ну, здравствуй, мамочка, — сказала она Оксане, которая вышла из комнаты с Сеней на руках. — Хорошо устроилась. Мужа без копейки оставила, тётку против нас настроила, а сама сидишь.
— Мам, подожди, — Роман протиснулся вперёд, сунул Оксане букет, понял, что взять его она не может, и растерянно положил на тумбочку для обуви. — Оксан. Давай нормально. Я был неправ, ладно. Я на нервах был, понимаешь? Аренда до двух часов, ресторан, оператор почасовой. Я всё на себе тащил. Ты бы видела, сколько всего.
— Я видела, — сказала Оксана. — В выписке по карте.
Он поморщился, как от зубной боли.
— Ну я же верну. Я же не пропил, это всё для нас, для семьи. Слушай, у меня ситуация. Я под крестины уже договорился, ну, с людьми, с фотографом, предоплату внёс. Кредитка у меня под завязку. Галя теперь трубку не берёт. Мать ей звонила, она сказала, что на ребёнка будет присылать, только если ты попросишь. Ты попросишь, понимаешь? Ты! — Он развёл руками, будто сам не верил в такую несправедливость. — Позвони ей. Скажи, что у тебя там, ну, послеродовое, гормоны, наговорила лишнего. Это ж правда бывает, мама читала. Мы в субботу сделаем дома фотосессию, всё красиво, кроватку возьмём в прокат, у фотографа есть. Галя посмотрит и успокоится. И всё будет нормально.
Оксана смотрела на него и видела, что он говорит искренне. Он правда не понимал, что тут ненормального. В его мире так и было устроено: показать, получить, закрыть долг, показать снова. И её место в этом мире было понятное и почётное: она стояла в кадре и держала ребёнка.
— Кроватку в прокат, — повторила она. — На фотографию.
— Ну а что, покупать, что ли, на один раз? Потом купим нормальную.
Тамара Ивановна тем временем заглянула в комнату, увидела облезлую кроватку от Зинаиды с третьего этажа и громко вздохнула.
— Боже мой. Внук на помойной мебели спит. Роман, ты посмотри, в каких условиях она твоего сына держит.
Отец, всё это время стоявший у двери в кухню, сказал:
— Матрас новый.
Сказал негромко, без вызова, так, как поправляют человека, который неверно назвал остановку. Тамара Ивановна обернулась к нему и, кажется, впервые за весь вечер растерялась. Возразить ей было нечего: матрас и правда был новый, в плёнке по краям.
Оксана подошла к мужу.
— Подержи, — сказала она и протянула ему Сеню.
Роман машинально взял. Держал он неправильно, на вытянутых руках, головка у Сени запрокинулась, и Оксана поправила ему локоть, подложила его ладонь под затылок. Сеня открыл глаза, мутно-синие, ещё ничего не видящие, сморщился и закряхтел. Роман застыл. На крыльце роддома он двадцать минут целовал этот конверт, поднимал его к камере, покачивал и говорил оператору «вот так, сбоку возьми». Сейчас он стоял в отцовской прихожей и не знал, что делать с ребёнком, когда на него никто не смотрит, кроме самого ребёнка.
Сеня заплакал, сначала тихо, потом громче. Роман покачал его раз, другой, беспомощно посмотрел на мать. У него в кармане завибрировал телефон, один раз, второй. Он перехватил сына одной рукой, неловко, Оксана рванулась было вперёд, но он уже сам протянул ей Сеню обратно и полез за телефоном.
— Это фотограф, — сказал он, глядя на экран. — Насчёт субботы. Оксан, ну так что? Мне ему что ответить?
Оксана прижала Сеню к плечу, и он почти сразу затих, уткнувшись ей в шею.
— Ответь, что субботы не будет.
— В смысле не будет? Вообще? Ты что, со мной разводишься?
Она не знала. Честно не знала, и врать ему, что знает, не стала.
— Я не знаю, Рома. Я знаю, что сниматься не буду. И Сеню снимать не дам. Ни для Гали, ни для кого. Хочешь его видеть — приезжай. Сюда. Без оператора.
— А долги мои кто закрывать будет? — спросил он, и в голосе было уже не раздражение, а почти детская обида. — Я же на вас это всё брал!
— Ты брал на себя, — сказала Оксана. — Нас ты на крыльце оставил.
Тамара Ивановна шумно втянула воздух, собираясь сказать что-то большое и окончательное, но Роман вдруг взял её за локоть.
— Пошли, мам.
— Да ты посмотри на неё…
— Пошли, говорю. Мне фотографу до девяти надо сказать, а то предоплату не вернёт.
Он открыл дверь, пропустил мать вперёд и на пороге обернулся. Оксана подумала, что он что-нибудь скажет про сына, хоть что-нибудь. Он посмотрел на тумбочку, на розы с пластиковой карточкой, помедлил и всё-таки букет оставил. Дверь закрылась тихо, без хлопка.
Отец постоял, потом взял розы, отнёс на кухню и поставил в трёхлитровую банку, потому что ваз в доме не водилось с маминых времён. Оксана слышала, как он обрезает ножом стебли над раковиной.
— Он ведь не плохой, — сказала она из коридора, сама не понимая, кого убеждает. — Он просто… ему надо, чтобы все видели.
— Угу, — сказал отец, не оборачиваясь.
— Ты бы хоть сказал что-нибудь. Ты же видел всё.
Отец выключил воду и вытер руки о полотенце.
— А что говорить. Ты сама всё сказала. Я когда в позапрошлом году тебе про него сказал, ты потом полгода не звонила.
Оксана вспомнила. Он сказал тогда всего одну фразу, на её дне рождения, когда Роман вышел в подъезд записать сторис: «Дочь, он с тобой как с витриной». Она обиделась насмерть. Теперь эта фраза уже не казалась ей обидной. Она казалась точной, и от этого было ещё хуже.
— Извини, — сказала она.
— Иди ложись, пока малой спит, — ответил отец.
Через неделю Роман выложил видео с выписки. Оксане его прислала одна из двоюродных сестёр мужа, та самая, в блестящем платье с заднего сиденья, с подписью «смотри какая красота получилась!!» и тремя сердечками. Писала она, кажется, без задней мысли. Ролик был смонтирован профессионально: замедленная съёмка, скрипки, Роман на крыльце поднимает конверт к небу, свекровь прижимает ладони к груди, родня машет в камеру. Под видео стояла подпись: «Самый счастливый день в моей жизни. Спасибо любимой жене за сына». Двести сорок лайков. Галина Петровна в комментариях ничего не написала.
Оксаны в ролике не было. Один раз, на третьей минуте, мелькнуло её плечо у стены и тут же ушло за край кадра.
Она пересмотрела видео ещё раз, уже сама не зная зачем, и на второй минуте вдруг нажала на паузу. Оператор снимал Романа снизу, против света, и за его спиной, за воротами роддома, через дорогу, была видна автобусная остановка. Под её козырьком стоял человек в серой куртке и держал перед собой обеими руками серую детскую люльку, как держат торт, чтобы не помять. Он был маленький, нечёткий, почти сливался с остановкой. Но Оксана узнала бы его с любого расстояния.
Она увеличила кадр, сделала снимок экрана и отправила его отцу в соседнюю комнату без единого слова. Было слышно, как у него пискнул телефон. Потом стало тихо. Потом отец кашлянул, скрипнул диваном и сказал через стенку, громко, своим обычным голосом:
— Люльку я правильно держал. Ручкой вверх.
