На столе — записка… От прочинанного волосы дыбом стали!... Виктор не поднимал глаз, когда глухо произнес: «Я люблю другую, прости».
Лариса, стоя у раковины, медленно сполоснула чашку, вытерла руки вафельным полотенцем и, повернувшись, ответила с пугающим спокойствием: «Хорошо, раз любишь — уходи». Ее голос, лишенный дрожи или боли, скрывал что-то глубокое, почти неуловимое, словно она уже знала, как развернется их история.
Она попросила лишь об одном подарке... Месяц прошел в странной тишине, где Лариса оставалась прежней — теплой, внимательной, наполняющей дом уютом. Она готовила его любимые блюда, принимала букеты, которые он вдруг начал приносить, и смотрела на него с задумчивой нежностью, будто запоминая каждую черту. Виктор, сам того не замечая, стал ловить себя на мысли, что дом — это не просто привычка, а нечто большее, чего он не ценил.
На следующее утро он проснулся один. На столе лежала записка...
То, что он узнал, перевернуло все, что он знал о любви, о Ларисе и о себе самом — и от прочитанного волосы дыбом стали..
Записка была на тетрадном листе в клетку, вырванном из Настиной старой тетради по алгебре, — Лариса такие держала у телефона, записывать мастеров. Начиналась она буднично: «Витя, я уехала. Ключи у меня остались, но приходить не буду, если ты сам не позовёшь по делу».
Дальше шло по пунктам, без нумерации, просто с новой строки каждый раз, и вот от этого его и повело.
Показания счётчиков передавать до двадцать пятого, иначе начислят по нормативу, в прошлом году так уже было. Пароль от личного кабинета управляющей компании записан карандашом на обороте квитанции в ящике под телевизором. Котёл обслуживает Гена, его номер в её телефоне, но она переписала: восемь девятьсот двадцать, дальше цифры. Гарантия на котёл до февраля, талон в синей папке. Синяя папка — на верхней полке в шкафу, там же уставные документы, свидетельство, договор аренды на Заводскую и акты сверки с «Профиль-Групп», которые он искал в июле и не нашёл. Маме таблетки от давления утром, до еды, она забывает и пьёт после, ей надо звонить в девять и спрашивать, выпила ли, иначе она соврёт, что выпила. Двадцать третьего у мамы кардиолог, талон уже взят, в поликлинике на Мира, второй этаж, двести седьмой кабинет. Гараж оплачен по сентябрь. Настя просила не говорить ей ничего, пока не сдаст сессию, но Лариса всё равно скажет, потому что врать дочери не будет.
И только в самом конце, тем же ровным почерком, без всякого перехода: «Я знала про Марину с ноября. Ей не звонила и звонить не собираюсь, это не благородство, мне просто нечего ей сказать. Спасибо за месяц. Это был мой подарок, не твой, ты просто не знал. В понедельник выхожу на работу, если будешь звонить — после шести. Лариса».
Виктор сидел на кухне в трусах и футболке, лист держал двумя руками, как справку. Перечитал четыре раза. Про Марину он прочитал быстро, почти скользнул, будто это было не самое важное. А застрял на котле, на Гене, на двести седьмом кабинете. Он не знал ни одной из этих вещей. Ему было пятьдесят два года, он шестнадцать лет возил людям окна, ставил, менял, судился с поставщиками, и он не знал, где лежит гарантийный талон на собственный котёл и когда у его матери приём.
Он набрал Ларису в восемь двадцать. Гудки, потом сброс. Ещё раз. Она ответила с третьего.
— Витя, я на маршрутке. Что-то срочное?
— Ты где?
— Всё в порядке. Я не потерялась.
— Лар, ты вернись, поговорим нормально.
— Я в понедельник работаю, — сказала она так, будто он спросил про погоду. — Витя, не надо приезжать. Правда не надо.
И отключилась. Он остался стоять посреди кухни, где всё было на своих местах, только с подоконника исчез её горшок с фиалкой и с крючка — вторая кружка.
Месяц назад, когда он выдавил из себя это своё «я люблю другую», она ведь ничего не спросила. Ни кто, ни сколько это длится, ни как он мог. Вытерла руки, сказала «уходи» и добавила: «Только сделай мне подарок. Поживи со мной ещё месяц. Не собирайся, не объясняйся, просто поживи. А потом иди». Он тогда решил, что она надеется. Что за месяц отпустит, отойдёт, привыкнет. Даже цветы начал таскать, чтобы было мягче. Один раз, в середине месяца, ночью, она сама к нему повернулась, и он потом лежал и думал, что, может, всё ещё как-то рассосётся, что можно и так жить, а Марину постепенно свести на нет. Утром Лариса встала первая, сварила кашу и спросила, хватит ли ему двух яиц. И он успокоился.
Теперь выходило, что месяц она отсчитывала себе. Чтобы доделать, дописать, найти работу, договориться, собрать. Чтобы уйти по-человечески, а не с чемоданом в ночь.
В понедельник его вызвали в налоговую по требованию — расхождение по НДС за второй квартал. Виктор полдня искал синюю папку, нашёл там, где было написано, и минут пять просто держал её в руках. Все эти годы Лариса вела ему всё: счета, сверки, зарплатную ведомость, разговоры с арендодателем, напоминания. Нигде не числилась, зарплату не получала, просто это была её часть работы, как борщ и как его мать. Он приводил бухгалтера на аутсорсе, но бухгалтер делал отчётность, а всё живое, всю ткань дела держала Лариса. Он называл это «Лариска у меня в тылу».
В среду не подписали акт на объекте в Ладье, потому что заказчик хотел допсоглашение, а допсоглашение делала Лариса. В четверг он забыл про Гену, и котёл начал стучать. В пятницу позвонила мать.
— Витенька, а Ларочка не заболела? Она мне третий день не звонит.
— Мам, она... уехала к сестре, — сказал он и сам услышал, как жалко это звучит.
— В Сызрань? — удивилась Тамара Ивановна. — Так там же у Люды ремонт.
Он поехал к матери в субботу с пакетом из «Магнита», где были кефир, сырки и почему-то две банки шпрот, которых она не ела. Мать смотрела на него поверх очков, пока он выкладывал, и наконец сказала:
— Ты мне-то не ври. Она мне сама позвонила в прошлую субботу. Сказала, что уходит, и что я ни в чём не виновата, и чтобы я тебя не грызла.
Виктор сел на табуретку.
— И что ты?
— А что я. Я тебя грызть не буду, ты взрослый. Только таблетки я теперь сама не запомню, у меня их пять.
Он записал на бумажке названия и время. Почерк вышел кривой.
С Мариной он встречался почти два года. Она пришла к нему менеджером по продажам, тридцать четыре года, сын Тимур восьми лет, съёмная двушка в новом районе, где лифт пахнет свежим бетоном. Марина была лёгкая, быстро считала в уме и умела так разговаривать с заказчиком, что человек соглашался на ламинацию под дерево, хотя звонил узнать цену на форточку. Рядом с ней Виктор чувствовал себя не пожилым мужиком с давлением, а хозяином положения.
Он сказал ей, что Лариса ушла, в понедельник, в машине у офиса. Марина долго молчала, потом спросила:
— Сама?
— Сама.
— Ну надо же, — сказала Марина и почему-то посмотрела в окно. — Я думала, будет по-другому.
— Как по-другому?
— Не знаю. Крики. Мне казалось, она мне позвонит. Я даже что говорить придумала.
В следующие выходные она приехала к нему с Тимуром. Мальчик снял кроссовки в прихожей, встал и стал разглядывать косяк двери на кухню, где карандашом были отмечены чёрточки с датами — Настя, семь лет, Настя, девять. Марина посмотрела туда же и как-то подобралась.
— Вить.
— А?
— Ты закрась, ладно?
Он закрасил через неделю, белой краской из банки в кладовке, и остался тёмный прямоугольник, потому что стена за двадцать лет выцвела. Стало хуже, чем было.
Настя приехала, когда сдала последний экзамен. Она не орала, чего он боялся. Разулась, прошла на кухню, налила себе воды и села напротив.
— Пап, я не буду тебя воспитывать.
— Спасибо.
— Я к маме ездила. У неё однушка на Гагарина, пятый этаж, без лифта. Она говорит, нормально.
— Настя, я хочу, чтобы она вернулась.
Дочь поставила стакан.
— Ты ей это сказал?
— Я ей звоню. Она разговаривает две минуты и кладёт.
— Пап. — Настя потёрла лоб точно таким же движением, как Лариса. — Она не обиделась. Ты не понимаешь, да? Если бы она обиделась, ты бы её уговорил. Она выдохнула.
— Что это значит вообще?
— Это значит, что ей сейчас легче, чем было. — Настя помолчала. — Мне, если честно, за неё немного страшно и немного завидно. И я на тебя злюсь, но не за Марину даже. Ты бабушке хоть раз сам талон брал?
— Беру теперь.
— Ну вот и бери.
Он всё-таки поехал к ней в середине октября. Лариса устроилась бухгалтером в «Стройдвор», её взяли по старому диплому и по двум годам стажа до Настиного рождения, плюс, как выяснилось, она с весны ходила на курсы по 1С, по вечерам, когда он думал, что она у подруги Тани. Он ждал у крыльца, в машине, и увидел, как она выходит в сером пальто, которое он не знал, с чужой сумкой через плечо, и на ходу говорит что-то женщине рядом и смеётся. Смех был обыкновенный, ничей, рабочий.
Она села к нему в машину, не удивившись.
— Я так и думала, что ты приедешь.
— Лар, я всё порву. С Мариной. Завтра.
— Не надо.
— Почему?
— Потому что это не мне подарок, а тебе. Опять. — Она смотрела в лобовое стекло, на мокрую парковку. — Ты приехал не потому, что я тебе нужна. Ты приехал, потому что у тебя всё сыпется.
— И это тоже, — честно сказал он. — Но не только.
— Не только, — согласилась она. — Я знаю. Ты ко мне хорошо относишься.
От этой формулировки ему стало нехорошо в груди.
— Двадцать шесть лет, Лариса.
— Двадцать шесть, — кивнула она. — И я не жалею ни про один. Витя, я не мщу тебе. Я даже не злюсь почти. Я тебе в ноябре хотела всё высказать, я месяц ходила и репетировала, а потом как-то... устала репетировать. — Она замолчала, подбирая. — Мне сейчас утром никому кашу не надо. Я встаю и просто пью чай стоя. Я не знаю, как объяснить, чтобы не звучало по-дурацки.
— Звучит по-дурацки.
— Ну вот видишь.
Они посидели ещё. Он спросил, работает ли у неё батарея, она сказала, что работает, только шумит. Он предложил приехать посмотреть, она сказала: не надо, там Серёга из соседней квартиры уже стравил воздух. Виктор про этого Серёгу ничего не спросил, а потом всю дорогу домой думал.
В ноябре она позвонила сама, первый раз за всё время, и сказала спокойно:
— Витя, давай решать с квартирой. Я подала на развод, тебе придёт повестка, там мировой суд, это формальность. А по квартире я предлагаю продать и разделить пополам.
— Продать?
— Она же общая.
— Лара, я там живу. Там мать через две остановки. Куда я?
— Ну тогда выкупи мою половину.
Квартиру они когда-то оценивали в районе пяти с половиной. Он позвал знакомого риелтора, тот походил, поцокал и сказал: пять двести, максимум пять четыреста, если не торопиться. Значит, ей — два шестьсот.
Таких денег у Виктора не было. Были деньги в обороте: закупка профиля на зиму, предоплата за партию стеклопакетов, аренда, зарплата восьмерым. Был гараж с ямой, который он двенадцать лет обещал себе доделать, — за него давали восемьсот. Была «Нива», стоявшая с весны, — двести пятьдесят.
Он позвонил Ларисе вечером, в начале декабря.
— Лар, давай я тебе по частям. Миллион сейчас, остальное в течение двух лет, распиской оформим.
Пауза была длинная.
— Нет.
— Почему нет? Ты мне не веришь?
— Верю. Ты отдашь. — Она говорила медленно, будто заранее знала, что придётся это произнести, и заранее не хотела. — Витя, я не хочу два года ждать от тебя денег. Я не хочу двадцать четыре месяца думать про пятнадцатое число. Я лучше меньше возьму, но сразу.
— Это как — меньше?
— Два четыреста. И всё закрываем.
Он согласился. Продал гараж в конце декабря, за семьсот пятьдесят, потому что зимой никто не покупает. Продал «Ниву». Взял кредит на миллион двести под ставку, от которой в банке сама девочка-менеджер поморщилась, и сказал себе, что перекредитуется весной. Отменил закупку профиля, договорился с «Профиль-Групп» брать мелкими партиями, что автоматически съело всю скидку. В феврале пришлось отпустить двух монтажников — не уволить, а просто не давать объёмы, и они ушли к конкурентам сами.
Марина в это время сидела рядом с ним в офисе, видела всё насквозь, потому что считать умела лучше него. В январе она перестала оставаться на ночь: говорила, что Тимуру в школу, что бабушка не может каждый раз. В феврале сказала:
— Вить, я так поняла, мы никуда не переезжаем.
— Куда переезжать, Марин? У меня кредит.
— Я не про квартиру даже. — Она вертела в руках телефон. — Я два года ждала. Мне казалось, что, когда всё случится, будет... ну, другое. А случилось — и ты просто как был на работе, так и есть на работе, только злее. И к матери своей ездишь чаще.
— Ты на мою мать-то не переводи.
— Я не перевожу. Мне твою мать жалко даже. — Марина посмотрела на него прямо. — Я не собираюсь становиться второй Ларисой. Я это поняла в сентябре, когда ты меня попросил в налоговую съездить с доверенностью.
— Так ты и не ездила.
— Вот именно, — сказала она. — Поэтому у нас с тобой и получается непонятно что.
Она не хлопнула дверью. Они продолжали встречаться — раз в неделю, иногда чаще, у неё, всегда до одиннадцати. В марте она перешла в «Окна Плюс» на большую ставку, предупредив за две недели и сдав дела аккуратно, до последнего клиента. Виктор злился, но не имел права: он сам не мог ей столько платить.
Развели их в январе, без него — он не пошёл, написал заявление о согласии. Ларису он в следующий раз увидел только в МФЦ, в конце марта, когда подавали документы на регистрацию перехода доли.
Она пришла на десять минут раньше, в том же сером пальто, с папкой. Похудела немного и постриглась короче.
— Привет.
— Привет.
Талон был электронный, окно номер шесть, ждали двадцать минут. Сидели рядом на синих сцепленных стульях. Напротив мужик с ребёнком заполнял заявление и вслух ругался, что ручка не пишет.
— Настя говорит, ты бабушку возишь, — сказала Лариса.
— Вожу. Ей в апреле УЗИ сердца.
— Двадцать третье не пропусти.
— Двадцать третье — это был кардиолог, в сентябре.
— Ну да, — она чуть повернула голову. — Правда, что ли, запомнил?
Он не ответил.
Деньги он перевёл со счёта в тот же день, при ней, с телефона, потому что она попросила именно так — не наличными, не потом. Она дождалась уведомления, посмотрела на экран и убрала телефон в сумку.
— Всё, — сказала.
— Всё.
Они вышли на крыльцо. Было сыро, с козырька капало, парковка блестела.
— Тебя подвезти?
— Мне две остановки, — сказала Лариса. — Витя.
— Что?
— Ты не думай, что я тогда месяц выпрашивала, чтобы тебя как-то... наказать. Я правда хотела ещё раз пожить нормально. Последний раз.
— Я понял, — сказал он. — Не сразу.
Она кивнула и пошла к переходу. Он смотрел, как она встала у светофора рядом с чужими людьми, и ничего особенного не почувствовал, кроме того, что надо ехать: в половине четвёртого мастер должен был приехать по гарантии на котёл, а Гена всегда звонил за десять минут.
Мать он застал за телевизором. Поменял ей лампочку в коридоре, которую она сама выкрутить не могла, посмотрел на её таблетницу — синяя, с окошками на неделю, он купил её в декабре в аптеке на углу.
— Сегодня выпила утренние?
— Выпила, выпила. Ты как маленькому.
— Мам, двенадцатого апреля УЗИ, я запишу тебя через госуслуги.
Тамара Ивановна помолчала, потом спросила, не глядя на него:
— А Ларочка... совсем?
— Совсем, мам.
— Ну ладно, — сказала она. — Ты ешь, я котлеты жарила.
Он поел, вымыл за собой тарелку и поехал на Заводскую — надо было успеть до пяти, забрать у арендодателя подписанный экземпляр. В машине, пока грелось стекло, открыл в телефоне заметку, которую завёл ещё осенью, и дописал снизу, после «счётчики до 25» и «гараж — продан, не платить»: «12.04, УЗИ сердца, поликлиника Мира, взять полис». Потом подумал и поставил напоминание за день.
