Она поставила чашку на небольшой обеденный стол в углу кухни, где утренние солнечные лучи, пробиваясь сквозь окно, выкладывали тёплые узоры на дубовом паркете. Их жизнь казалась гармоничной мелодией. По крайней мере, Алиса в это искренне верила. Восемь лет брака отшлифовали их рутину до состояния удобного танца — они знали, когда стоит заговорить, а когда промолчать, могли заканчивать фразы друг за друга. Просторный дом в элитном посёлке на Рублёвке служил доказательством общего успеха. Прекрасная, прочная и идеальная оболочка.
Дмитрий вышел из спальни, уже одетый в безупречную синюю рубашку. Увидев Алису, он улыбнулся той самой улыбкой, в которую она влюбилась много лет назад. Мимолётно поцеловал её в лоб — жест, настолько автоматический, что почти не ощущался. — Доброе утро, милая, — хрипловато произнёс он спросонья. Сел и сразу потянулся к чашке. Кофе был идеальным, как всегда. Алиса лишь улыбнулась и села напротив, помешивая свой чай. — Сегодня важное совещание? — спросила она. У него всегда были важные совещания. — Да, — ответил Дмитрий, усмехнувшись, и взял кусок тоста. — Новый проект с клиентами из Дубая. Отнимает уйму времени. Алиса понимающе кивнула.
В последние несколько месяцев Дмитрий действительно казался более занятым: часто возвращался поздно, иногда приносил работу домой и сидел за ноутбуком до глубокой ночи. Выходные, которые они обычно проводили вместе, теперь часто прерывались срочными звонками или электронными письмами, требующими немедленного ответа. Алиса относилась к этому с пониманием. Она знала, что муж амбициозен, и всегда поддерживала его карьеру. Она гордилась им. Но за этим пониманием в её сознание начало закрадываться странное чувство — холодок, который она не могла объяснить. Иногда, принимая звонок, Дмитрий уходил на балкон, а его голос снижался до шёпота. Когда Алиса спрашивала, кто звонил, ответ всегда был один: «работа». Телефон, который раньше мог валяться где угодно, теперь всегда был у него под рукой — экраном вниз. Алиса старалась игнорировать это.
Она говорила себе, что просто накручивает. Дмитрий просто в стрессе из-за загруженности.
Она не должна быть параноидальной, ревнивой женой…
Во вторник она позвонила в «Клён» — небольшой ресторан на Рублёво-Успенском, куда они ездили лет пять, с той поры, когда там ещё было пусто по будням. У Жени в следующую субботу день рождения, и Алиса хотела забрать веранду.
— Алиса Игоревна, добрый день, — узнала её Тамара Юрьевна, администратор, женщина с голосом, которым хорошо объявлять посадку на рейс. — Суббота, к сожалению, вся закрыта, свадьба. А в пятницу вас устроит?
— В пятницу? — Алиса стояла у окна, смотрела, как садовник сгребает листья к забору.
— Ну, у Дмитрия Сергеевича же пятница, на двоих, двадцать ноль-ноль, шестой стол. Я думала, вы вместе. Могу рядом посадить, если гостей больше.
Алиса помолчала ровно столько, чтобы это не выглядело паузой.
— Нет, Тамара Юрьевна, шестой пусть остаётся как есть. Я перезвоню.
Она положила телефон на подоконник экраном вниз — сама заметила этот жест и усмехнулась. В пятницу Дмитрий оставался в городе. Он сказал об этом ещё в воскресенье, между делом, намазывая масло на хлеб: совещание затянется, дубайцы выходят на связь после девяти по их времени, ночевать будет на Плющихе, в квартире, которую они когда-то купили под сдачу и так и не сдали.
Весь день она занималась обычными вещами. Отвезла в химчистку его пальто, забрала бельё, отправила Гале сообщение, что в четверг приходить не нужно, потому что будут привозить окно в гостевую. Вечером сварила пасту с тунцом, которую он любил. Дмитрий приехал в девять, поцеловал её в макушку, сказал, что Соболев опять тянет с подписями и что у Олега в последнее время «характер испортился».
— Устал, наверное, — сказала Алиса.
— От чего? — Дмитрий засмеялся. — Он в офисе бывает раз в неделю.
Утром в среду она позвонила в «Клён» и забронировала восьмой столик на ту же пятницу, на двадцать ноль-ноль, на двоих. Восьмой стоял у окна рядом с шестым, их разделял только узкий подоконник с горшком.
— На вашу фамилию? — уточнила Тамара Юрьевна.
— На Соболеву, — сказала Алиса. — Ольга Соболева.
Она сама не знала, зачем соврала. Наверное, чтобы никто не позвонил мужу и не сказал: ваша жена бронирует стол.
В субботу Соболевы звали на шашлык — они звали на шашлык каждую вторую субботу, сколько Алиса себя помнила в этом посёлке. У Марины всё было устроено красиво и немного слишком: салфетки под цвет скатерти, свечи в банках, дочка Ева в белом платье бегала между взрослых с собакой соседей. Марине тридцать один, она моложе Алисы на пять лет, и Алиса всегда относилась к ней с лёгкой снисходительностью старшей, которая уже не боится выглядеть уставшей.
Мангалом занимался мужчина из обслуги, Олег сидел в кресле с бокалом и почти не вставал. Он раздобрел за последние годы, носил рубашки навыпуск и разговаривал всё меньше. Когда стали раскладывать по тарелкам, Марина перехватила шампур и сказала, не глядя:
— Дим, тебе без креветок, я помню.
И понесла его тарелку сама.
Никто за столом не обернулся. Кто-то говорил про новую развязку, кто-то про школу в Жуковке. Алиса поднесла бокал ко рту и держала его так, пока не стало холодно губам. У Дмитрия действительно отёк на морепродукты, узнали случайно, в Коктебеле, на третий год брака, и она с тех пор в каждом ресторане говорила это сама, за него, потому что он забывал.
Она посмотрела на Олега. Олег смотрел на Марину. Потом перевёл глаза на Алису, и они оба слишком быстро отвернулись.
До пятницы оставалось шесть дней.
В понедельник Алиса поехала в Москву — встретиться с Женей. Женя работала в «Контуре», том самом бюро, откуда Алиса ушла восемь лет назад, взяв «паузу на год». Они сидели в столовой бизнес-центра, ели суп из пластиковых мисок, и Женя в третий раз за год сказала:
— У нас интерьерное направление разваливается, Свету забрали в Дубай. Приходи хоть на полставки.
— Я восемь лет не чертила.
— Ты руками не чертила восемь лет. Головой ты чертила вчера, я по тебе вижу.
Алиса засмеялась и перевела разговор на Женину дочь. Домой ехала долго, в пробке на Кутузовском, и почему-то вспомнила, как в первый год просила Дмитрия посмотреть помещение под мастерскую, маленький цех на Сыромятнической. Он тогда сказал: «Зачем тебе это? Ты будешь сидеть там с обогревателем». И оказался прав — там правда было холодно.
Дома она достала из кладовки тубусы со старыми подрамниками. Пыль лежала ровным войлоком. Она вытерла их, поставила у стены в своём кабинете и не стала открывать.
В среду вечером она написала Олегу. Не позвонила — написала, потому что боялась услышать в голосе что-нибудь, что заставит её отступить. «Олег, нужно поговорить. Не дома. Можете завтра?»
Он ответил через минуту: «Кофейня у заправки на въезде. В десять».
Кофейня была из тех, где кофе наливают в бумажные стаканы, а за окном моют «гелендвагены». Олег приехал в спортивной куртке, небритый, положил на стол связку ключей и телефон.
— Говорите, — сказал он.
Алиса приготовила фразу, и фраза оказалась не нужна.
— Мой муж и ваша жена, — сказала она.
— С июля, — кивнул Олег. Отхлебнул. — Может, с мая. Июль — это когда я перестал сомневаться.
Она держала стакан двумя руками. Ей почему-то стало обидно — не за мужа, а за себя: получалось, она была последней.
— И вы… ничего?
— А что «ничего»? — Он пожал плечами. — У нас брачный договор, с Евой всё понятно. Я не собираюсь орать, бить посуду и звонить её маме в Тверь. Я думал, как это сделать так, чтобы потом никто не говорил, что я выгнал мать ребёнка на улицу без причины.
— В пятницу у них ужин, — сказала Алиса. — В «Клёне», в восемь. Я забронировала соседний столик.
Олег впервые посмотрел на неё внимательно.
— Один вопрос. Вы собираетесь устраивать сцену?
— Не знаю.
— Тогда не поеду.
— Я не буду кричать, — сказала Алиса. Она сама не была в этом уверена. — Я просто хочу сидеть там.
Он думал секунд десять, потом убрал телефон в карман.
— Хорошо. Я заеду за вами в половине восьмого. Только не на вашей машине и не на моей. Возьмём такси, чтобы вы потом могли выпить, если захотите.
Пятница была обычной. Дмитрий утром долго искал зарядку, ругал Галю, что она перекладывает вещи, потом нашёл в своей же сумке. Уехал в восемь. Днём привезли окно, монтажники ходили по дому в бахилах и советовали поменять и второе, «пока бригада здесь». Алиса согласилась, подписала бумаги, заплатила аванс. В пять она вымыла голову. В шесть сидела перед шкафом и поняла, что не может выбрать платье, потому что все её платья покупались для того, чтобы стоять рядом с Дмитрием.
Надела серое, в котором ездила к нотариусу. И жемчуг, который он подарил на тридцатилетие.
В такси они с Олегом молчали. Он смотрел в окно, потом сказал:
— Если она расплачется — не подходите.
— Я и не собиралась.
В «Клёне» пахло розмарином и растопленным камином, хотя было ещё тепло. Тамара Юрьевна повела их к восьмому столику, увидела Алису, потом Олега и на секунду сбилась с шага.
— Ольга Соболева — это я, — сказала Алиса спокойно. — Простите.
Администратор ничего не ответила, отодвинула стул и ушла быстрее, чем нужно.
Они заказали. Олег взял уху и стейк, Алиса — салат, который потом не тронула. Он ел ровно, как человек, который приехал ужинать. В двадцать десять входная дверь дважды хлопнула.
Марина шла первой. На ней было платье, которого Алиса у неё не видела, и волосы она зачем-то распустила, хотя обычно закалывала. Дмитрий шёл следом, на ходу что-то говорил в телефон, потом опустил его в карман.
Марина увидела их за три шага до столика. Остановилась так резко, что официант позади едва не наткнулся на неё.
— Садись, — сказал Олег, не поднимая головы от тарелки. — Ты же хотела сюда.
Дмитрий понял позже — он сначала посмотрел на Олега, привычно, как на партнёра, с готовой полуулыбкой, и только потом на жену.
— Алиса.
— Привет, — сказала она.
Дальше было тихо и некрасиво. Они стояли, все смотрели, официант замер с корзиной хлеба. Марина всё-таки села, потому что стоять было хуже. Дмитрий остался на ногах.
— Поехали домой, — сказал он.
— Я поужинаю.
— Алиса, поехали домой.
— У них хорошая рыба, — сказал Олег. — Дим, ты чего стоишь.
И вот тут Дмитрий сделал то, чего Алиса потом не смогла себе объяснить, хотя объяснять было нечего. Он посмотрел на Олега, чуть наклонился к нему и сказал вполголоса:
— Олег. Давай не здесь. Давай завтра в офисе, до одиннадцати, там же Акрам прилетает.
Не «прости». Не «это не то, что ты думаешь». Не жене — партнёру. Про Акрама.
Алиса поставила бокал, и он звякнул о тарелку громче, чем она хотела.
Олег вытер рот салфеткой, аккуратно сложил её и положил слева.
— Я вышел из проекта в среду, — сказал он. — Письмо у тебя в почте, посмотри как-нибудь.
Он встал, достал бумажник, положил на стол пять тысяч, хотя ему принесли бы счёт, и пошёл к выходу. У двери обернулся к Марине:
— Вещи Гале не трогай, я сам соберу. Ева у мамы до воскресенья.
Дмитрий пошёл за ним. Алиса осталась сидеть напротив женщины, которая знала про креветки.
Марина плакала тихо, некрасиво, размазывая тушь основанием ладони. Потом сказала:
— Он обещал, что сам вам скажет. До ноября.
— Что скажет?
— Что уходит. — Марина посмотрела на неё почти с обидой, как будто Алиса чего-то не понимала. — Он говорил, что у вас давно ничего нет. Что вы живёте как соседи.
Алиса подумала: вот сейчас надо что-то ответить, и ничего не нашла. Ей было противно и одновременно очень спокойно, как бывает, когда наконец сбивают температуру.
— Мы не живём как соседи, — сказала она и встала.
Такси она ждала на крыльце, под фонарём, в который бились мотыльки. Со стоянки доносились голоса — Дмитрий что-то быстро говорил, Олег отвечал коротко. Потом хлопнула дверь машины.
Дома Алиса разложила диван в гостевой, постелила и легла. В два часа ночи внизу открылась дверь.
Дмитрий поднялся, встал в проёме. От него пахло сигаретами, хотя он не курил лет десять.
— Ты хоть понимаешь, что ты сделала? — сказал он.
Алиса села, натянув плед на колени.
— Я думала, ты будешь оправдываться.
— В чём мне оправдываться? — Он засмеялся коротко, зло. — Ты приехала туда с Олегом. С Олегом, Алиса. У нас с ним контракт на четыреста миллионов, банк даёт под нас двоих, а он теперь выходит и заберёт свою часть, и мне надо за три недели найти четыреста, чтобы Акрам не отдал площадку туркам. Ты могла спросить меня дома. Я бы тебе всё сказал.
— Что сказал?
— Что это ерунда. Что это ничего не значит.
— Она сказала, ты уходишь в ноябре.
— Она мало ли что сказала. — Он потёр лицо ладонями. — Господи, Алиса. Ты сломала мне сделку из-за бабы.
Он повернулся и ушёл к себе. Она лежала и слушала, как он там ходит, открывает ноутбук, кому-то звонит, и голос у него постепенно становится рабочим, собранным. К четырём в доме стало тихо.
В субботу утром Марина стояла у их ворот. Без машины, в кроссовках, с телефоном в руке. Алиса вышла к калитке, потому что неудобно было держать человека на улице у всех на виду, а Соболевы жили через два дома.
— Он сменил код на воротах, — сказала Марина. — И карты заблокировал. Мне даже за такси нечем.
— Позвони маме.
— В Тверь? — Марина усмехнулась. — Мама скажет: я предупреждала.
Они стояли по разные стороны калитки, как две соседки, обсуждающие вывоз мусора.
— Он мне не отвечает, — сказала Марина. — Дима.
— Да, — сказала Алиса. — Я знаю.
— Я, между прочим, не за деньгами к нему шла. — Марина подняла голову. — Вам, наверное, смешно.
— Мне не смешно.
Алиса вынесла ей три тысячи наличными из ящика в прихожей, потому что мелочи в доме не водилось. Марина взяла, не поблагодарив, и пошла в сторону КПП.
Дмитрий видел это из окна кабинета. Вечером он спустился к ужину, впервые за сутки, и сказал:
— Зря ты с ней разговариваешь.
— А с кем мне разговаривать?
Он сел, посмотрел на тарелку, не стал есть.
— Алис. Я не собирался никуда уходить. Ни в ноябре, ни вообще. Мне сорок один, у меня стройка, банк, мать с давлением. Мне не нужна другая семья. Мне ничего не нужно, кроме того, чтобы всё было как было.
— А зачем тогда «Клён»?
Он долго молчал.
— Не знаю, — сказал он наконец, и это было первое честное, что она услышала за неделю. — Она попросила куда-нибудь съездить. Ей нравится, когда за ней ухаживают.
Дальше он стал делать то, что умел лучше всего: решать вопрос. Отменил Дубай, вернее, отправил вместо себя финдиректора. Отвёз мать в клинику на плановое обследование, чего не делал два года. В четверг за завтраком положил перед Алисой распечатку — фотографии помещения на Сыромятнической, двести двадцать метров, второй свет, окна в переулок.
— Я разговаривал с арендодателем. Могу оплатить два года вперёд и ремонт. Делай своё бюро. Я, честно, был неправ, что тогда отговорил.
Алиса взяла листы. Хорошее помещение. Она бы сама такое выбрала, если бы искала.
— Ты решил, сколько это стоит? — спросила она.
— Что?
— Ты в среду считал, где взять четыреста миллионов, а в четверг предлагаешь мне аренду на два года. Это же одна и та же таблица, Дима. Просто в ней появилась новая строка.
Он положил вилку.
— Ты хочешь, чтобы я валялся у тебя в ногах? Хорошо, скажи, и я буду валяться. Мне не жалко. Только смысла в этом ноль.
И это тоже было правдой. Он не умел валяться. За восемь лет она ни разу не видела, чтобы он просил — он всегда предлагал условия.
Она уехала в город на два дня, к Жене, спала на её раскладушке в комнате с детскими рисунками на стене и в понедельник поехала в «Контур». Ходила по этажу, здоровалась с людьми, которых помнила молодыми. Главный, Костя, показал ей проект реконструкции корпуса на Электрозаводской и сказал, что интерьеры они сейчас отдают на сторону и сторона их не устраивает. Разговор шёл о деньгах, которые были в двадцать раз меньше того, что Дмитрий тратил на страховку машин. Алиса кивала и всё считала в уме, сколько ей нужно на жизнь, если жить одной.
Получалось, что немного.
В ту же неделю она сказала ему, что подаёт на развод.
Скандала не было. Дмитрий выслушал, походил по кухне, потом сел и начал спрашивать по пунктам: дом, квартира на Плющихе, машины, доля в «Ортексе», счета. Про долю она сказала сразу, что не полезет, — не потому, что доброта, а потому что Женя объяснила ей, как долго и мерзко это делится и сколько на этом зарабатывают юристы. Дом Дмитрий оставлял себе, потому что он был заложен под кредитную линию. Ей — квартира на Плющихе, машина и сумма, которую он назвал сам, и она оказалась больше, чем Алиса собиралась просить.
— Я не торгуюсь, — сказал он, увидев её лицо. — Мне надо, чтобы это закончилось до декабря и без суда.
Соглашение подписали у нотариуса на Комсомольском, во вторник, в одиннадцать утра. Нотариус, женщина с брошью в виде стрекозы, читала вслух ровным голосом, они расписывались на каждом листе. Потом вышли на улицу, и Дмитрий спросил, подвезти ли её.
— Я на метро, мне тут две станции.
— Ты последний раз в метро спускалась до свадьбы, — сказал он.
— Значит, пора.
Он стоял у машины, держась за открытую дверь.
— Алис. Скажи честно. Если бы ты не позвонила тогда в ресторан — мы бы сейчас жили дальше?
Она подумала, что да, скорее всего. Ещё год, может, два. И что это худшее, что можно было бы про них сказать.
— Наверное, — ответила она и пошла к переходу.
В ноябре позвонил Олег. Голос у него был бодрый, деловой.
— Алиса Игоревна, добрый день. Мой адвокат готовит документы по Еве, Марина хочет, чтобы девочка жила с ней. Нам нужны показания о фактических обстоятельствах. Вы были в ресторане, вы видели. Это пять минут, я пришлю человека с текстом, вам только подписать.
Алиса стояла в пустой квартире на Плющихе, среди коробок, и смотрела, как рабочий из «Леруа» заносит стремянку.
— Нет, — сказала она.
— Почему? — искренне удивился он. — Вам-то что терять?
— Потому что вы будете этим отнимать ребёнка у матери, а я в пятницу поехала туда не за этим.
— А за чем вы туда поехали? — спросил Олег, и в его голосе не было издёвки, было настоящее любопытство.
— Сама до сих пор не поняла, — сказала Алиса. — Всего доброго, Олег.
Помещение на Сыромятнической она в итоге не взяла — дорого. Нашла другое, меньше, сто десять метров, в старом корпусе с кирпичными сводами и трубами под потолком, за которые арендодатель извинялся, а Алиса про себя думала, что не будет их прятать. Договор подписала в конце ноября, залог заплатила со своего счёта, впервые за восемь лет со своего.
В первый день она приехала в семь утра, пока не пришли грузчики со столами. Открыла окно, чтобы выветрился запах прежних арендаторов, и обмерила стены лазерной рулеткой — сама, хотя можно было дождаться замерщика. Цифры записывала карандашом прямо на штукатурке: эту стену всё равно сносить.
