Муж был в командировке, а я лежала дома с температурой 38,7. Никого не ждала. Но в 11 утра услышала, как кто-то открыл дверь ключом. Я спряталась за диваном и увидела Сергея. Он вошёл в квартиру вместе с незнакомой женщиной, подошёл к нашей спальне, что-то вылил на мою подушку и тихо вышел.
Я не могла поверить своим глазам. За восемь лет брака я ни разу не усомнилась в нём. Сергей всегда был заботливым, говорил, что я его опора и самый близкий человек.
Но в тот день я поняла одно: мой муж скрывал от меня страшную тайну.
А через несколько часов я узнала правду, от которой у меня задрожали руки…
Сначала я минут двадцать лежала на полу между диваном и стеной и не вставала. Не потому что боялась, а потому что температура, и от резкого движения в голове начинало гудеть. Дверь хлопнула, замок провернулся два раза, я слышала, как они спускались по лестнице, женщина что-то сказала про лифт, Серёжа засмеялся. Смех был обычный, его.
Потом я встала и пошла в спальню.
Подушка была мокрая с одного края. Я наклонилась и понюхала — лаванда. Приторная, дешёвая, как в вагоне после уборки. Рядом с кроватью на тумбочке стоял пузырёк без этикетки, наполовину пустой. Я взяла его, повертела, поставила обратно.
Я не понимала ничего. В голове крутилось только одно: он в Воронеже. Он третий день в Воронеже, вчера присылал фотографию какой-то стройки с жёлтым краном, писал, что кормят гадостью и что вернётся в четверг.
Я села на край кровати и набрала его. Он ответил сразу.
— Оль, ты чего не на работе?
— Отгул взяла, — сказала я. — Ты где?
— На объекте, — сказал он. Где-то далеко у него что-то звякало, кто-то кричал «да подавай уже». — Тут дурдом, я перезвоню вечером, ладно?
— Ладно, — сказала я и отключилась.
Я не спросила. До сих пор не могу объяснить почему. Наверное, потому что если бы я спросила, он бы ответил, и после его ответа надо было бы что-то делать, а я лежала с тридцатью восемью и семью и не могла даже чайник донести до стола не расплескав.
Я перевернула подушку, легла на другую сторону и уснула. Проснулась от звонка в дверь.
На часах было десять минут третьего. Я накинула халат, посмотрела в глазок и увидела ту самую женщину. С ней стояли мужчина лет сорока в куртке и молодая беременная девушка.
Я открыла.
Женщина посмотрела на меня, на халат, на моё лицо, и улыбка у неё поехала куда-то вбок.
— Здравствуйте. Мы на просмотр. Оксана, агентство «Ваш адрес». Сергей Андреевич ключи оставил, он на вокзал поехал, сказал, квартира свободная будет.
— Какой просмотр? — сказала я.
— Двухкомнатная, — сказала Оксана и почему-то показала на мою дверь, как будто я могла не знать, где живу. — Восемь девятьсот, торг. Вы... простите, вы кто?
— Я собственник, — сказала я. — Вторая половина.
Мужчина в куртке посмотрел на Оксану. Девушка взялась за перила и сказала:
— Игорь, я присяду.
Они всё-таки зашли. Я зачем-то пустила их в прихожую, не дальше. Оксана достала телефон и показала мне объявление. Я узнала свою кухню. Свой подоконник с алоэ. Спальню с той самой подушкой, покрывало сложено конвертом, как я складываю. Фотографии были сделаны в солнечный день, а солнце у нас в спальне бывает только утром.
— Когда снимали? — спросила я.
— Три недели назад, — сказала Оксана осторожно. — В субботу. Сергей Андреевич сказал, супруга у матери.
Три недели назад в субботу я ездила к тёте Вале в Коломну, отвозила ей лекарства. Уехала в девять, вернулась в восемь вечера.
— Мы аванс внесли, — сказал Игорь. — Сто тысяч. Под расписку, ему лично. У нас своя продана уже, мы в конце месяца съезжаем.
Вот тогда у меня задрожали руки. Не от подушки, не от лаванды и не от чужой женщины в моём коридоре. От слов «своя продана» и от лица этой девочки, которая сидела на нашей тумбочке для обуви, держалась за живот и смотрела на меня снизу вверх.
— Квартира не продаётся, — сказала я. — Нигде и никому. Аванс мы вернём.
Оксана начала что-то говорить про то, что предварительные договорённости, что она три недели работала, что у неё эксклюзив подписан. Я сказала, что подписывала не я. Она замолчала, забрала ключи со своей ладони, положила их мне в руку и вышла первая. Игорь помог жене встать. У двери он обернулся:
— Вы с ним поговорите. Он нормальный мужик вроде. Он про вас говорил, что вы согласны.
Они ушли. Я закрыла дверь, дошла до кухни, налила воды, выпила и позвонила Серёже второй раз.
— Оль, я в дороге, — сказал он.
— В какой? — сказала я. — До вокзала или до Воронежа?
Он молчал секунд пять.
— Я сейчас приеду, — сказал он.
Он приехал в половине шестого, с сумкой, в рабочей куртке. Пахло от него вокзалом и сигаретами, хотя он бросил четыре года назад. Разулся, повесил куртку, прошёл на кухню и сел на своё место у стены. Я стояла у раковины и мыла кружку, которую уже вымыла.
— Ты меня видела, — сказал он.
— Я лежала за диваном, — сказала я. — Пряталась. Думала, вор. А потом ты вошёл, пошёл в спальню и что-то вылил мне на подушку. Серёж, я тебе честно скажу, о чём я подумала. Я подумала, что ты меня травишь.
Он поднял на меня глаза и засмеялся. Один раз, коротко, и сразу перестал.
— Это ароматизатор для белья, — сказал он. — Оксана сказала, в спальне лекарствами пахнет и сыростью, покупатели такое чувствуют. Я в «Магните» взял, на кассе. Сорок рублей.
— Сорок рублей, — повторила я.
— Оль.
— Не надо. Просто скажи, сколько.
Он положил руки на стол. У него на среднем пальце был свежий порез, замотанный пластырем.
— Три четыреста, — сказал он. — С пенями и госпошлиной.
И рассказал.
В двадцать втором году Витя, с которым он в армии служил и с которым они потом двенадцать лет по объектам мотались, открывал пекарню. Не то чтобы пекарню — цех при магазине, печи, тестомес, витрины. Ему не хватало на оборудование, банк давал только с поручителем. Серёжа поручился на два шестьсот. Он мне тогда ничего не сказал. Спрашивать у жены разрешения — это, по его мнению, не мужское дело, а Витя через восемь месяцев должен был закрыть досрочно.
Витя платил полтора года. Потом у него разошлись с компаньоном, потом аренду подняли, потом он закрылся. Банк подождал три месяца и пошёл в суд — сразу к обоим, так положено. Взыскали солидарно. С Вити брать было нечего, ИП он закрыл, всё имущество на жене. Приставы пришли к Серёже.
С февраля у него удерживают половину зарплаты. Половина от ста десяти — это пятьдесят пять. Он сказал, что берёт подработки, что ездит по выходным на халтуры, что часть «командировок» — это не командировки, а вахты на две недели у знакомого в области, где платят наличными.
— Я думал, до осени вытяну, — сказал он. — Витя обещал с ноября по пятнадцать тысяч.
— А квартира?
— А квартира — это чтобы закрыть и забыть, — сказал он. — Продаём за восемь девятьсот, три четыреста отдаём, на остальное берём однушку в Климовске. Оль, я всё посчитал. Я тебе хотел сказать, когда уже покупатель будет реальный, чтобы не пугать зря.
— Чтобы не пугать зря, — сказала я.
— Ну да.
— Первый взнос за эту квартиру — это бабушкина квартира, Серёж. Три миллиона. Это всё, что от неё осталось.
— Я помню, — сказал он.
— Ты хотел отдать бабушкину квартиру Вите за тестомес.
Он посмотрел в окно и ничего не ответил.
Мы легли в разных комнатах. Я слышала, как он ночью вставал, ходил на кухню, открывал холодильник и подолгу стоял.
Утром я померила температуру — тридцать семь и четыре. На третий день я вышла на работу, потому что больничный оплачивают шестьдесят процентов, а у нас теперь стало важно, сколько там процентов.
На сайте приставов я нашла его быстро — фамилия, дата рождения, исполнительное производство, сумма, долг по кредитным платежам. Всё было на месте, никто ничего не выдумал. Я смотрела в этот экран в обеденный перерыв, доедая контейнер с гречкой, и мне было противно от того, какое это всё оказалось обыкновенное. Никакой другой женщины. Никакого второго телефона. Просто человек два года платил чужой кредит и врал мне, что у него командировки.
В пятницу мы поехали к юристу. Андрей Викторович сидел в кабинете над аптекой, консультация три тысячи, на столе у него стоял пластиковый стакан с ручками и календарь с котом.
— Единственное жильё не заберут, — сказал он сразу, как только услышал про квартиру. — Оно в общей собственности, ипотеки нет, значит иммунитет. Продавать вас никто не заставляет. Приставы будут висеть на зарплате до последнего рубля, но крышу не тронут.
— А почему нам этого никто не сказал? — спросила я.
— А кому вы звонили? — спросил он.
Серёжа молчал.
— Вариантов, по сути, два, — сказал Андрей Викторович. — Первый: платите половину зарплаты семь-восемь лет и молитесь, чтобы пени не начисляли. Второй: банкротство. Сумма подходящая, признаки есть. Процедура платная: депозит на управляющего, публикации, моё сопровождение. Тысяч двести суммарно, можно частями. И машину, скорее всего, включат в массу и продадут. Продавать её сейчас, задним числом, не советую — сделку оспорят, будет хуже.
— Машину, — сказал Серёжа.
— Машину.
Он на «Альмере» с двенадцатого года. Сам менял стойки, сам варил порог, называет её «Нюрой». Я сидела рядом и смотрела, как он потирает большим пальцем пластырь на другом пальце.
— Я подумаю, — сказал он.
На улице он закурил. Я ничего не сказала про курение.
— Оль, я не буду банкротиться, — сказал он. — Это как расписаться, что ты никто. Я слово дал. Я подписал, я плачу.
— Ты не платишь, — сказала я. — С тебя удерживают.
— Это одно и то же.
— Нет.
Аванс мы отдавали в субботу. Сто тысяч я взяла из своих — у меня лежало сто сорок, я два года откладывала на имплант, шестёрку снизу вырвали ещё позапрошлой осенью. Серёжа сказал, что найдёт, что займёт у Лёхи. Я сказала, что Лёхе он тоже потом будет врать, что в командировке.
Мы встретились с Игорем и Светой у «Пятёрочки» возле их дома, потому что им было ближе. Серёжа отдал деньги, забрал расписку, извинился. Игорь расписку взял, пересчитал деньги прямо на капоте, не стесняясь.
— Мы теперь до января снимать будем, — сказал он. — С ребёнком.
— Извините, — сказала я.
Света вдруг сказала:
— Да ладно. Хорошо, что вы дома оказались.
Они ушли, и я подумала, что это была самая добрая фраза за всю неделю, и что мне от неё почему-то хуже всего.
С Витей я встретилась сама, во вторник, без Серёжи. Написала, он ответил через час, предложил кофейню у автовокзала. Пришёл в хорошей куртке, обнял меня, как раньше, назвал Олюшкой и заказал нам два капучино. Я смотрела, как он платит картой, и считала в уме, сколько это — двести двадцать рублей от трёх миллионов четырёхсот.
— Оль, я всё понимаю, — сказал он. — Мне самому перед Серым стыдно, я ему прямо говорю. Но у меня сейчас ноль. Ноль, понимаешь? Я на жене живу.
— Ты работаешь?
— Ремонты делаю потихоньку. По знакомым.
— Оформи на себя хоть что-нибудь и плати по графику, — сказала я. — Хоть по десять. Хоть по пять. Чтобы видно было.
— Конечно, — сказал он. — С ноября. С пятнадцати начну, я Серому обещал.
Он прислал пятнадцать тысяч двенадцатого ноября. Серёжа показал мне перевод и посмотрел на меня так, как будто выиграл спор.
Больше не было ничего. В декабре он два раза не взял трубку, потом написал, что на объекте. В январе мне написала его жена Марина: «Ольга, здравствуйте. Не звоните нам, пожалуйста, больше. У нас своя ситуация, Виталий не спит ночами из-за вас».
Я показала это Серёже. Он прочитал, отдал телефон и сказал:
— Ну она баба, что с неё взять. Витя не такой.
Тогда мы с ним поругались по-настоящему, впервые за всё это время. Я кричала, что мне надоело жить с человеком, который два года считал меня ребёнком. Он кричал, что его мать всю жизнь тянула троих и не спрашивала ни у кого совета, и что если бы Витя не закрылся, я бы сейчас ничего этого не знала и была бы счастлива. Я сказала: вот именно. Он сказал: что «вот именно»? Я сказала: то, что твой план был — чтобы я никогда не узнала.
Потом позвонила Нина Петровна. Не в тот вечер, а через день, и я сразу поняла, что он ей всё рассказал, потому что она начала с середины.
— Оленька, ну ты же понимаешь, он тебя берёг, — сказала она. — Он мужчина, он решал.
— Он решал продать квартиру, не спросив меня.
— Так а что тут спрашивать, квартира-то общая.
— Общая, — сказала я. — Вот именно поэтому и спрашивать.
Она помолчала и сказала, что у меня характер, как у моей бабушки. Я согласилась и попрощалась.
Февраль был обычный. Я ходила на работу, он уезжал на свои вахты, привозил деньги наличными, отдавал мне и говорил, сколько оставил себе на сигареты и бензин. Мы ели, смотрели сериал про врачей, он чинил кран в ванной, потому что тот подтекал с ноября. Иногда я забывала. Иногда вспоминала посреди дня — в маршрутке, на кассе, в очереди к терапевту — и меня накрывало не обидой даже, а какой-то усталостью, будто мне сорок лишних лет.
Второго марта он пришёл домой раньше меня. Я разделась, зашла на кухню, а он сидел за столом в куртке.
— Витя ремонты делает, — сказал он. — Полный ремонт под ключ, бригада, гарантия два года. Объявление, фотки, отзывы. Всё на Маринку оформлено.
— Ты знал.
— Знал, — сказал он. — Я думал, он потихоньку. А там у него в отзывах сорок работ за зиму.
Он снял куртку, повесил её на спинку и сел обратно.
— Я ему позвонил, — сказал он. — Он сказал: «Серый, ну ты же понимаешь, я сейчас в оборот вкладываю». И потом сказал: «Ты чего переживаешь, у тебя жена нормальная, квартиру продадите — и закроете, я потом отдам».
Он произнёс это ровно, без надрыва. Потом достал телефон, поискал что-то и положил передо мной.
— Запиши меня к своему юристу. На выходные. Я в пятницу вечером буду.
Заявление подавали в конце марта. Андрей Викторович распечатал список — двадцать два листа приложений, справки из налоговой, выписки по счетам, копия решения суда, копия трудовой. Я сидела рядом и проверяла, чтобы нигде не забыли номер производства. Серёжа подписывал и каждый раз спрашивал, где именно ставить, хотя место было отмечено галочкой.
Первый платёж юристу — пятьдесят, потом по двенадцать в месяц. Пятьдесят я взяла с тех же своих. От ста сорока осталось тридцать восемь тысяч.
«Нюру» продали в июне, уже через управляющего, за двести десять. Он сам мыл её накануне на мойке самообслуживания, вытряхивал коврики, вытащил из бардачка всё до последней бумажки, включая талон техосмотра за пятнадцатый год. Потом стоял у подъезда, пока покупатель уезжал, и не заходил домой ещё минут двадцать.
Теперь мы живём так. Зарплата приходит ему, он в тот же день переводит мне всё, кроме десяти тысяч. Я плачу за квартиру, за юриста, за еду, откладываю. В феврале я завела отдельный счёт, который он не видит и видеть не будет. Я не объясняла ему зачем, и он не спрашивал. По-моему, он и так понял.
Процедуру обещают закончить осенью. Квартира остаётся, она единственная, её не трогают — Андрей Викторович говорит об этом каждый раз спокойно, как о погоде, и каждый раз я слушаю до конца.
В июле мы поехали к тёте Вале в Коломну, на электричке, потому что машины нет. Он тащил две сумки с рассадой, вспотел, ругался на турникеты. На платформе, пока ждали обратную, он сказал:
— Вот закроемся, я тебе зуб сделаю. Нормальный, на импланте. Я узнавал, в Подольске есть клиника хорошая.
— Зуб я сделаю сама, — сказала я. — Осенью.
Он кивнул, поправил сумку на плече и стал смотреть на табло.
