В маленькой деревне недалеко от Пролетарск жил Андрей Марченко.
Тридцать шесть лет.
Столяр.
Сдержанный.
Трудолюбивый.
Человек с израненными руками, но с честным сердцем.
Никто бы не поверил, что однажды о нём будет говорить вся деревня.
Потому что Андрей решил жениться на Марии Рубзовой.
Женщине в инвалидной коляске.
Мария когда-то была преподавательницей искусства.
Красивая.
Блестящая.
Восхищала всех.
Финалистка регионального конкурса.
А затем, три года назад, авария на трассе A64 изменила всё.
С того дня она больше не чувствовала своих ног.
Соседи шептались:
— Он сумасшедший.
— Он губит свою жизнь.
— Он тратит всё ради женщины, которая никогда не сможет ходить.
Но Андрей никого не слушал.
Однажды, во время их помолвочной фотосессии, он взял Марию за руку и сказал:
— Если ты больше не можешь ходить, я сяду рядом с тобой. Мы будем двигаться вперёд по-другому.
В тот вечер Мария заплакала.
Не от грусти.
От облегчения.
Её мать, мадам Рубзова, долго была против свадьбы.
— Дочь моя, подумай. Он заслуживает женщину, которая сможет дать ему нормальную жизнь.
Мария тихо ответила:
— Он не ищет идеальную женщину, мама. Он выбрал меня.
И тогда семья уступила.
Свадьба состоялась в июньское воскресенье в маленькой церкви в Пролетарска.
Лаванда.
Скрипка.
Тихие слёзы.
Андрей потратил 6 000 000 рублей.
Десять лет сбережений.
Чтобы переделать их дом.
Пандусы.
Расширенные двери.
Приспособленная ванная.
Светлая мастерская, чтобы она могла рисовать.
— Я хочу, чтобы этот дом никогда не напоминал тебе о том, что ты потеряла, — сказал он.
— Я хочу, чтобы он напоминал тебе, что у тебя всё ещё есть жизнь.
Мария поцеловала его, плача.
В ту ночь дождь мягко стучал по красным крышам.
Комната пахла полированным деревом и жасмином.
Андрей помог ей пересесть с кресла.
Нежно.
С уважением.
Затем он перенёс её на кровать.
Мария дрожала.
— Ты ещё можешь уйти, — прошептала она.
Он улыбнулся.
— Я уже дома.
И тогда он помог ей лечь.
И когда он осторожно снял белое кружево…
он замер.
На ногах Марии…
были следы.
Не те, что остаются после аварии.
Не те, что бывают при обычном параличе.
Старые отметины.
Чёткие.
Ровные.
Как будто кто-то продолжал причинять ей боль после аварии.
Андрей поднял глаза.
— Мария… кто это сделал?
Она побледнела.
И прошептала:
— Ты не должен был это увидеть...
Андрей не отпустил её ногу. Он сидел на краю кровати, в брюках, без рубашки, и смотрел на белёсые полосы ниже колена. Их было много. Они шли ровными рядами, как строчки в тетради.
— Это ожоги, — сказал он. Не спросил.
Мария натянула покрывало. Руками, резко, сильно — руки у неё были сильные.
— Это лечение.
— Какое лечение.
— Прогревание. — Она говорила быстро, будто торопилась закончить. — Полынь, состав, иголки. Это не больно, Андрей. Я там всё равно не чувствую.
Дождь стучал по крыше ровно, без порывов. Где-то в новой ванной капал кран, который он собирался подтянуть с утра.
— Кто?
— Валерий Степанович. Он в Целине живёт. Мама его нашла, ещё на второй год.
— Два года.
— Не каждую неделю. Летом был перерыв, он ездил к сыну.
Андрей встал, взял со стула полотенце, зачем-то сложил его вдвое и положил обратно. Потом сел на пол возле кровати, спиной к стене, и стал смотреть в угол.
— Скажи что-нибудь, — попросила Мария.
— В четверг ты куда собиралась?
Она молчала так долго, что он успел сосчитать капли.
— К нему, — сказала она наконец. — В одиннадцать.
— В четверг. На третий день после свадьбы.
— У него очередь на месяц вперёд.
Он засмеялся. Один раз, коротко, и сам от этого поморщился.
— Ты жалеешь? — спросила Мария.
— Я устал, — сказал Андрей. — Давай спать.
Он лёг рядом поверх покрывала, как был. Она подтянулась на руках, повернулась к нему спиной. Ночью он слышал, как она не спит. Один раз её нога дёрнулась — сама, коротко, как от тока. Мария замерла и потом прошептала в подушку:
— Видишь. Работает же.
Утром он ушёл в мастерскую в шесть, по привычке. Строгал доску для полки, которую никто не просил. Лидия Петровна приехала в девять на своей «Нексии», с пирогами в полотенце, и сразу пошла в дом, не заглянув к нему.
Он вошёл, когда чайник уже свистел.
— Лидия Петровна, сколько вы ему отдали?
Тёща поставила пироги на стол, аккуратно развернула полотенце.
— Здравствуй, Андрюша.
— Сколько.
— Это не твои деньги.
— Теперь мои. Я вчера расписался.
Она посмотрела на него без злости, скорее с усталым интересом, как на человека, который лезет чинить то, в чём не разбирается.
— Пять тысяч сеанс. Состав отдельно, три. Иногда он не берёт, если видит, что нет.
— Всего сколько?
— Я гараж продала, — сказала Лидия Петровна. — И серёжки материны. Тебе легче?
Мария выехала из спальни. Волосы собраны, лицо умытое, спокойное. Она всегда собиралась быстро.
— Мама.
— А что мама? Пусть знает. Лена Тимошенко после него костыли бросила, вся Целина видела.
— У Лены Тимошенко был инсульт, — сказал Андрей.
— И что?
— Ничего. Другое это.
— Ты столяр, — сказала Лидия Петровна. — Ты доски знаешь.
Он кивнул. Взял пирог, откусил, положил обратно на тарелку.
— В четверг я вас отвезу, — сказал он.
Обе посмотрели на него.
— Зачем? — спросила Мария.
— Хочу посмотреть, за что шесть тысяч.
— Пять, — поправила тёща.
— За что пять.
В четверг он загрузил кресло в багажник «Нивы», посадил Марию вперёд, тёщу назад, и они поехали в Целину. Семьдесят с лишним километров, подсолнухи вдоль дороги, комбайн на встречке, который они тащились за ним километра три. Мария всю дорогу говорила о ерунде: что у Витькиной жены родился второй, что в Пролетарске закрыли магазин тканей, что ей нужен лак для холста. Голос был слишком лёгкий.
Дом стоял на краю, синий, с новым забором. На веранде сидели люди: женщина с мальчиком лет девяти, тот сидел боком и держал мать за рукав, и старик в чистой рубашке с портфелем на коленях. Очередь двигалась молча.
Валерий Степанович оказался лет шестидесяти, полный, в футболке-поло, с очень чистыми руками. Он поздоровался с Марией как со старой знакомой, назвал её Машенькой, спросил про свадьбу, сказал «поздравляю» и Андрею тоже, и руку подал первым.
В комнате пахло полынью и уксусом. Кушетка была застелена клеёнкой, сверху простыня. На тумбочке в железной мисочке лежали иглы, стояла банка с тёмным, как гудрон, составом и пачка полынных палочек.
Лидия Петровна знала, что делать, без слов: подкатила кресло к кушетке, придержала. Мария перебралась сама, легла, подтянула юбку выше колен. Отвернулась к стене.
Валерий Степанович намазал ей голени составом, растёр. Потом взял палочку, поджёг, подождал, пока пойдёт дым, и стал вести огоньком по коже — не над кожей, а по коже, короткими прижиганиями, ряд за рядом. Запах стал другой.
— Проводимость восстанавливаем, — сказал он спокойно, не оборачиваясь. — Канал забит, нерв спит. Его надо будить.
Нога у Марии дёрнулась.
— Вот, — сказала Лидия Петровна тихо и счастливо. — Видел?
Андрей стоял у двери шестьдесят секунд. Может, восемьдесят. Потом подошёл, забрал у Валерия Степановича палочку, сунул её в мисочку с иглами, подхватил жену под спину и под колени и понёс к двери.
— Андрей! — Мария схватила его за плечо, ногтями. — Андрей, ты что делаешь. Люди же.
Тёща бежала следом с креслом и кричала, что он не имеет права.
Валерий Степанович вышел на крыльцо. Он не кричал и не хватал за руки. Он стоял, вытирая ладони салфеткой, и смотрел, как Андрей усаживает Марию в машину.
— Молодой человек. Я никого не держу. За сегодня верну.
— Не надо.
— Вы думаете, я не знаю, что она не пойдёт? — сказал он всё так же спокойно. — Знаю. А она четверга ждёт. Вы четверг забираете. Вместо него что даёте?
Андрей закрыл дверь со стороны Марии и не ответил, потому что ответить было нечего.
Обратно ехали через Сальск, потому что он свернул не туда и не стал разворачиваться. Километров двадцать молчали.
— Ты меня вынес, — сказала Мария. — При людях. Как мешок.
— Да.
— Там мальчик сидел. Он теперь думает, что его мать дура.
— Его мать и есть дура.
— Останови машину.
— Не остановлю.
— Останови, я сказала!
Он свернул на обочину, к лесополосе, и заглушил мотор. Мария сидела, вцепившись в ремень, и смотрела прямо перед собой.
— И что? — сказал Андрей. — Выйдешь?
Она ударила его. Ладонью, по плечу, не сильно, потом ещё раз, и заплакала так, как не плакала на свадьбе.
— Ты дом построил, — сказала она сквозь зубы. — Пандусы, двери, ванная. Шесть миллионов. Ты думаешь, ты меня купил вместе с домом?
— Я думаю, что тебя жгут, а ты платишь.
— Я не чувствую!
— Я чувствую, — сказал он.
Лидия Петровна на заднем сиденье молчала, сложив руки на сумке, и смотрела в окно, как будто ехала в автобусе с чужими.
Потом были две недели ровной, вежливой жизни. Андрей вставал в шесть, уходил в мастерскую, приходил обедать. Мария работала: у неё было три ученицы по видеосвязи, девочки из Ростова и одна из Волгодонска, по полтора часа, композиция и акварель. Он слышал через стену её учительский голос, спокойный и чуть насмешливый, и по этому голосу можно было подумать, что в доме всё хорошо.
В следующий четверг у калитки остановился «Ларгус» соседа Вити. Андрей видел из окна мастерской, как Витя грузит кресло, как Мария перебирается на сиденье, тяжело, с третьей попытки, и как Витя не помогает, потому что она не разрешает.
Он не вышел. Продолжил снимать фаску.
Вечером она вернулась. Он поставил перед ней тарелку и сел напротив.
— Я не буду тебя запирать, — сказал он. — Я просто не дам на это ни рубля.
— Я и не просила.
— Тогда откуда пять тысяч?
Она долго резала котлету на мелкие куски.
— У меня кредит, — сказала Мария. — Триста восемьдесят. Взяла в прошлом августе, на два года. Четырнадцать двести в месяц.
Андрей встал, достал телефон, открыл приложение. После дома на карте оставалось сорок одна тысяча с копейками. Он смотрел на эту цифру, пока экран не погас.
— На кого оформлен?
— На меня. Я же с зарплатой, у меня была подработка в школе искусств, до аварии стаж.
— Понятно.
— Скажи уже что-нибудь нормальное!
— Посуду поставь в раковину, — сказал он. — Я потом помою.
Август был сухой и злой. В середине месяца она перестала есть. Сказала, что от жары. Потом её стало знобить в тридцать четыре градуса, и она укрывалась пледом, и говорила, что продуло кондиционером.
Ночью с четверга на пятницу он проснулся от того, что она бормочет. Лоб был мокрый, градусник показал 39,4. Мария не сразу поняла, кто её будит, и спросила, закрыл ли он краску, а то высохнет.
Он отвёз её в Сальск, в приёмный покой, в половине третьего ночи.
На левой голени, ближе к щиколотке, была рана. Не полоска — рана, размером с половину ладони, с тёмными краями. Она её не чувствовала и не смотрела туда неделю, потому что была обижена и не хотела смотреть на свои ноги вообще.
Чистили под наркозом. Потом двенадцать дней капельниц. Хирург, невысокий, лысоватый, с пятном от кофе на халате, поймал Андрея в коридоре на второй день.
— Это ожог. Третьей степени, старый, с наслоением. На коже, которая ничего не чувствует, такие вещи не заживают, они проваливаются вглубь. Кто делал?
— Валерий Степанович Гнатюк. Целина.
— Фельдшер бывший?
— Не знаю.
— Знаю я, — сказал хирург. — Второй за год. Пишите заявление, я справку дам.
Вечером Андрей сказал об этом Марии. Она лежала под капельницей, бледная, с обколотой веной, и смотрела в потолок.
— Нет, — сказала она.
— Почему нет?
— Потому что меня туда никто не привозил связанной. Я сама на эту кушетку ложилась. Семьдесят четыре раза. Я даже ему звонила, когда очередь была занята, просила втиснуть.
— Мария.
— И мать я в это не потащу.
Он вышел на лестницу, постоял, вернулся. Заявление они не написали.
Лидия Петровна приезжала каждый день, привозила бульон в банке, сидела на краю кровати. Один раз в коридоре сказала Андрею, глядя мимо:
— Это не от него. Это от сидения. У них там всегда всё преет.
— Лидия Петровна.
— Что я, по-твоему, должна была? — вдруг громко спросила она. — Сидеть и смотреть? Три года смотреть?
Она заплакала, сердито, вытирая лицо тыльной стороной руки, и ушла к лифту.
Марию выписали в конце августа, с перевязками через день и наказом смотреть кожу каждый вечер зеркалом. Андрей сделал зеркало на длинной деревянной ручке, отшлифовал, покрыл лаком. Она посмотрела на эту вещь и сказала: «Спасибо», — и было непонятно, чего в этом больше.
В сентябре он поехал в Ростов один. Взял с собой снимки, выписки и потрёпанную папку, которую три года никто не открывал. Невролог в центре на Северном смотрел долго, потом сказал прямо:
— Уровень грудной, повреждение полное, три года давности. Ходить она не будет. Никогда, ни от иголок, ни от нас.
— А это дёрганье? Нога дёргается, иногда сама.
— Спастика. Рефлекс. Спинной мозг работает ниже уровня без головы. К ходьбе отношения не имеет, к сожалению.
Андрей записывал плотницким карандашом на обороте квитанции, потому что ручки не было.
— А что имеет?
Врач начал перечислять, и оказалось, что перечислять есть что. Пересадка в машину без чужих рук. Коляска активного типа, а не та, что выдали. Противопролежневая подушка, восемнадцать тысяч, и менять положение каждые двадцать минут. Плечи, которые надо беречь, потому что в тридцать девять они станут её ногами окончательно. Мочевой пузырь по расписанию. Курс двадцать один день, сто сорок восемь тысяч, с четырнадцатого октября.
Он продал «Ниву» за сто девяносто. Взял заказ на кухню в Пролетарске, восемь фасадов, срок — три недели, сто шестьдесят тысяч, и стал работать ночами, потому что днём возил жену на перевязки на такси.
Про запись он сказал ей просто, между делом, за ужином.
— Четырнадцатого октября консультация в Ростове. Я записал. Поедешь — поедешь, не поедешь — деньги вернут, там возвратный договор.
Мария положила вилку.
— Ты опять за меня решил.
— Я записал. Решаешь ты.
— А если я скажу, что мне это не нужно?
— Скажешь — скажу «ладно».
Она смотрела на него, ища подвох, и не нашла.
— Там учат ходить?
— Нет, — сказал Андрей. — Там учат всему остальному.
Она поехала.
Первую неделю звонила злая. Говорила, что её посадили на мат и заставили подтягиваться, что инструктор Денис — хам, что соседка по палате храпит, что она за три года не уставала так, как за три дня. На десятый день прислала видео: парковка, серая «Гранта», она перебирается с коляски на водительское сиденье сама, потом складывает коляску и затаскивает её через себя на пассажирское. Четыре минуты двадцать секунд. Он посмотрел трижды.
— Долго, — сказала она в трубку. — Денис за минуту сорок.
— У Дениса машина ниже.
— У Дениса ноги.
— Ну вот видишь.
Она засмеялась. В первый раз с июня.
Домой она вернулась в начале ноября, с новой коляской, с подушкой, с распечатанным расписанием, которое повесила магнитом на холодильник. Дом он к этому времени переделал ещё раз, уже правильно: опустил вешалку в прихожей, перевесил выключатели, сделал в мастерской широкий низкий стол и брусья вдоль стены, чтобы она могла подтягиваться.
В первую ночь она долго сидела перед зеркалом и снимала заколки по одной.
— Я боюсь, — сказала она наконец, не оборачиваясь.
— Чего?
— Что тебе будет противно. Или жалко. Жалко — хуже.
Андрей подошёл, сел на край кровати.
— Ты скажи лучше, где чувствуешь.
— Вот отсюда. — Она провела ладонью чуть выше бёдер. — И выше всё. Шея, плечи, руки. Ниже — ничего. Совсем.
— Тогда я не буду там, где ничего.
— Это не так работает, — сказала она и всё-таки повернулась. — Мне надо... там есть вещи, которые надо сделать заранее. Это не романтично.
— У меня стружка в волосах, — сказал он. — Тоже не романтично. Сколько надо времени?
— Минут пятнадцать.
— Я подожду.
Он ждал в кухне, стоя, и вымыл одну кружку, наверное, минуты четыре. Потом вернулся.
Она лежала, укрытая до пояса. Он снял рубашку, лёг рядом, и сначала они просто лежали лбами друг к другу, как в больнице, когда она боялась уколов. Он целовал её в шею, в ключицу, в плечо со следом от лямки. Она отвечала жадно, вцепившись в его затылок, и всё время говорила, куда переложить руку, потому что боялась, что он сделает что-то не то и застынет.
В середине у неё дёрнулась нога, сильно, дважды.
Мария засмеялась и одновременно заплакала.
— Вот же. Всегда не вовремя.
— Подожди. — Он придержал её колено ладонью, как учили, спокойно, без испуга. — Так?
— Так.
Потом она долго лежала у него на груди и водила пальцем по шраму от стамески на его предплечье. Он принёс полотенце и воду, и в этом не было ничего особенного, просто быт, который они теперь знали оба.
— Я в июне думала, что ты сбежишь к утру, — сказала она.
— Я думал, что сбегу к четвергу.
В декабре она открыла студию. В пристройке к мастерской, той самой светлой, которую он делал под её рисование. Восемь детей, вторник и пятница, по три тысячи в месяц, из них двоих возят из Пролетарска. Она преподавала, как раньше: коротко, насмешливо, безжалостно к неряшливым линиям. Двадцать четыре тысячи в месяц. Четырнадцать двести уходило в банк с её карты, седьмого числа, она поставила автоплатёж.
Лидия Петровна приехала в конце января, в оттепель, с пирогами, и долго обстукивала сапоги у порога.
— Валерий Степанович в Сальск переехал, — сказала она, разливая чай, хотя её не просили. — Дом купил на Крупской. И аппарат привёз, корейский. Сорок тысяч курс. Он говорит, там не жжёт вообще, там током, мягко.
Мария подъехала к столу, взяла кусок пирога, откусила.
— Мама, у меня в пятницу дети.
— Я не про пятницу, я про принцип.
— Я тоже про пятницу.
Лидия Петровна поставила чашку.
— Ты сдалась, — сказала она.
— Я не сдалась. Я просто больше туда не поеду. — Мария сказала это ровно, не повышая голоса, и было слышно, что она эту фразу давно сложила и носила с собой. — И денег не бери. Ни своих, ни моих.
— У меня своих и нет, — тихо ответила тёща.
— Значит, и брать нечего.
Она уехала через час, обиженная, но пироги оставила и попросила вернуть банку из-под варенья. Андрей вышел проводить её до машины, счистил снег с заднего стекла рукавом.
Лидия Петровна села, завела, опустила окно.
— Андрюша. Ты хоть раз пожалел?
Он подумал.
— Да, — сказал он. — В июне.
Она кивнула, будто именно это и хотела услышать, и поехала, осторожно объезжая колею.
В доме пахло пирогами и скипидаром. Мария домывала кисти в мастерской, держа банку между колен.
— Что она сказала? — спросила она.
— Спрашивала про крышу, — сказал Андрей. — Говорит, надо коньком заняться по весне.
Мария посмотрела на него секунду дольше, чем нужно, и переспрашивать не стала.
