Ворота колонии закрылись за спиной Андрея с тем особенным металлическим звуком, который он слышал в кошмарах все четыре года. Только теперь этот звук был другим: он не запирал его, а выпускал на свободу.
Мартовский ветер ударил в лицо — влажный, с запахом талого снега и дизельного выхлопа от проезжающих грузовиков. Андрей стоял на обочине трассы в старой куртке, с полиэтиленовым пакетом в руках. В нём лежали документы, несколько купюр и потёртый телефон без сим-карты.
На вид ему было немного за сорок, хотя в паспорте значилось тридцать восемь. Тюрьма добавила морщин вокруг глаз и седины на висках, но руки — руки хирурга — остались прежними: длинные пальцы, точные движения и та особенная уверенность, которая не исчезает даже после четырёх лет без скальпеля.
До ближайшего посёлка было около семи километров по разбитой дороге. Андрей закинул пакет на плечо и пошёл, не оглядываясь.
К обеду небо затянуло тучами, и когда Андрей прошёл около трёх километров, начался тот особенный мартовский дождь со снегом, который пробирает до костей за несколько минут. Он ускорил шаг, но вдруг услышал визг тормозов.
Серебристый седан занесло на повороте — водитель не справился с управлением на скользкой дороге. Машина пробила хлипкое ограждение и полетела вниз, к реке.
Андрей бросил пакет и побежал.
Спуск был крутым и грязным, ноги скользили. Седан лежал на боку, наполовину погружённый в воду. Внутри билась женщина. Молодая, с огромным животом.
Он нырнул.
Вода обожгла холодом, течение ударило в бок. Андрей протиснулся внутрь, вытащил её из машины и выволок на берег.
Роды начались стремительно, спровоцированные аварией. Андрей действовал автоматически, как когда-то в приёмном отделении. Его руки снова делали то, что умели лучше всего.
Через несколько минут в его руках оказалось маленькое скользкое тельце.
Раздался крик — слабый, но живой.
Катя плакала, протягивая руки. Он положил девочку ей на грудь.
«Скорая» приехала через сорок минут. Когда двери машины уже закрывались, она быстро сказала:
— Медовка. Бабушкин дом, улица Речная, 14. Если тебе некуда идти — езжай туда. Дом пустой. Ключ под третьим кирпичом у крыльца.
Двери закрылись, и Андрей снова остался один на обочине.
До Медовки было шесть часов пути.
Дом появился за поворотом, и Андрей не поверил своим глазам…
Он ждал увидеть развалюху: провалившуюся крышу, заколоченные окна, крапиву по пояс. Дом оказался крепким, бревенчатым, с железной крышей и аккуратным палисадником, только сильно заросшим. Сбоку к нему примыкала пристройка с отдельным крыльцом, а над её дверью висела синяя эмалированная табличка с облупившимися краями: «Фельдшерско-акушерский пункт д. Медовка».
Ниже кто-то прикрепил кнопками картонку, размокшую и снова высохшую: «ФАП ЗАКРЫТ. Обращаться в Кривцовскую ЦРБ». А под надписью шариковой ручкой, другим почерком, было дописано: «а как туда добраться??»
Андрей долго стоял у калитки. Джинсы, высохшие в автобусе только наполовину, холодили колени. Было уже почти девять вечера, в соседнем доме горело окно, где-то лаяла собака.
Ключ оказался там, где Катя и сказала, под третьим кирпичом. Холодный, с ржавчиной на бородке.
Внутри пахло нежилым домом: пылью, мышами, старыми газетами. Андрей нашёл выключатель, свет загорелся, и это его почему-то удивило больше всего. Значит, кто-то платил за электричество. На кухне стояла печь, у стены лежала поленница, рядом коробок спичек и газеты «Кривцовский вестник» за позапрошлый год.
Печь он растопил с третьего раза. Потом, не снимая куртки, сел на табуретку и минут десять просто смотрел на огонь.
Дверь в пристройку вела прямо из сеней. Андрей открыл её уже ближе к полуночи, когда понял, что не уснёт. Кушетка, застеленная клеёнкой, белый шкаф со стеклянными дверцами, весы, тонометр на гвоздике, журнал приёма на столе. Последняя запись была сделана полтора года назад круглым старательным почерком: «Шилова К. П., давление 160/95, рекомендовано…» Дальше страница была пустой.
В шкафу лежали бинты, шприцы, коробки с ампулами, стерильный набор для наложения швов в пожелтевшей упаковке. Андрей взял его, повертел и положил обратно. Закрыл шкаф и вернулся на кухню.
Спал он на диване, в одежде, и снилась ему не колония, а река.
Утром в дверь постучали так, что задрожало стекло.
На крыльце стоял мужик лет шестидесяти, широкий, в ватнике, с топором в руке. Топор он держал не угрожающе, а скорее так, будто просто не успел его где-нибудь оставить.
— Ты кто такой?
— Андрей.
— Это мне ни о чём не говорит. Дым из трубы с вечера, свет горит. Тут хозяйка в городе, я за домом смотрю. Ты кто?
Андрей подумал, не соврать ли, и не стал.
— Вчера освободился. Из колонии под Ржевцом. По дороге машина в реку улетела, там девушка была беременная, Катя. Я её вытащил, она прямо на берегу родила. Она и дала адрес.
Мужик смотрел на него долго. Потом опустил топор.
— Катька? Нинина внучка?
— Фамилию не спросил. Сказала: бабушкин дом.
— Родила, значит, — мужик почесал затылок. — А чего она одна-то ехала в такую погоду? Ну, Денис на вахте, ясно… Валентин я. Через дорогу живу.
Он не протянул руки, но и не ушёл. Достал телефон, отошёл к калитке, позвонил кому-то. Андрей слышал обрывки: «Оль, это Валя… тут мужик… говорит, Катька… да не знаю я…» Потом Валентин вернулся.
— Ольга не берёт. Это мать Катькина, дом-то на ней. Ладно. Живи пока, а там разберёмся. Только смотри.
Что именно смотреть, он не уточнил.
В Кривцово Андрей поехал на следующий день. Автобус ходил два раза в сутки, в семь утра и в четыре дня, ехать было сорок минут. Он купил на автостанции сим-карту, буханку хлеба и пачку чая, а потом нашёл уголовно-исполнительную инспекцию, одноэтажное здание с решётками на окнах за районным судом.
Инспектор, Марина Сергеевна, женщина лет сорока пяти с короткой стрижкой и в пуховом жилете поверх формы, долго листала его документы.
— По справке у тебя адрес в Твери. Улица Склизкова.
— Там бывшая жена живёт. Я туда не поеду.
— А куда поедешь?
— Медовка. Речная, четырнадцать.
— Чей дом?
— Не мой.
Марина Сергеевна подняла на него глаза.
— Ларин, ты понимаешь, что мне нужно заявление собственника? Что он не против, что ты там проживаешь. Я приеду, проверю. Если окажется, что ты живёшь в чужом доме без спроса, это уже другой разговор.
— Понимаю.
— Две недели тебе. — Она снова заглянула в бумаги. — И ещё. У тебя запрет на врачебную деятельность, три года, считается с момента освобождения. Это ты тоже понимаешь?
— Да.
— Я спрашиваю, потому что у нас тут врачей нет. На весь район два хирурга, один пенсионер. Люди быстро узнают, кто ты. Придут. Узнаю, что лечишь, пишу представление в суд. Отменят УДО, досидишь свои два года. Не я такая, работа такая.
— Я понял.
— Хорошо, если понял, — сказала она и поставила печать.
Роддом был тут же, в Кривцово, при районной больнице. Андрей полчаса ходил вокруг корпуса, прежде чем зайти. Его пустили в холл, Катя спустилась сама, в халате, бледная, но улыбающаяся.
— Я думала, ты не приедешь, — сказала она. — Я же даже телефона не дала. Дура.
— Как она?
— Ест. Кричит. Врач говорит, всё нормально, хотя никто не понимает, как. Варвара. Я хотела Ниной, в честь бабушки, но мама против.
— Почему?
Катя пожала плечами.
— Она с бабушкой… сложно у них было. Ты в доме?
— Да. Катя, дом же не твой.
Она сразу перестала улыбаться.
— Мамин. После бабушки ей достался. Я ей скажу, она поймёт. Она вообще-то его продавать хочет, там уже люди смотрели, из Москвы, дачники. Но это летом, не сейчас.
Андрей рассказал про инспекцию, про заявление собственника. Катя кивнула, закусила губу.
— Я поговорю. Правда. Только ты… ты ведь врач? Ты на берегу так говорил, как врач. И руки.
— Был.
— Я так и подумала. Поэтому и сказала про бабушкин дом. Она всю жизнь фельдшером была, к ней со всех деревень ходили. Мне показалось, это правильно.
Она не спросила, за что он сидел. Андрей был ей за это благодарен.
Через три дня Валентин распустил ногу бензопилой.
Андрей колол дрова во дворе, когда услышал, как пила сначала взвыла, а потом заглохла. Потом крик, короткий, злой. Он перемахнул через забор быстрее, чем подумал.
Валентин сидел на чурбаке, зажимая руками бедро чуть выше колена. Штанина темнела на глазах. Его жена Люба стояла рядом с телефоном и кричала в трубку адрес.
— Через полтора часа, — сказала она, опуская телефон. — Говорят, машина на вызове в Пестове.
Андрей разрезал штанину ножом, который нашёл тут же, на верстаке. Рана была длинная, рваная, но глубоко пила не ушла: бедренная артерия цела, иначе разговор был бы другой. Он прижал, наложил давящую повязку из Любиного полотенца.
Это было можно. Первую помощь может оказывать кто угодно.
Ещё минут двадцать он сидел рядом и держал повязку. Кровь почти остановилась. Валентин был серый, но ругался, и это был хороший знак.
— Скорую отмени, — сказал Валентин жене. — Не поеду я никуда. Посевная скоро, а меня там на неделю положат.
— Валя, ты сдурел?
— Отмени, говорю.
Андрей посмотрел на рану. Её надо было шить. Если не зашить, будет заживать месяц, и инфекция почти гарантирована. Полтора часа скорой, потом ещё час до Кривцова, потом очередь в приёмном.
— Люба, — сказал он. — У вас кастрюля есть, которую не жалко?
Он прокипятил инструменты на Нининой плите в пристройке. Лидокаин был просрочен на полтора года, но ампулы целые, и Андрей решил, что это лучше, чем ничего. Валентин лежал на кушетке, на той самой клеёнке, и смотрел в потолок.
Андрей наложил одиннадцать швов. Руки не дрожали. Он боялся, что задрожат, а они не дрожали. Когда закончил, понял, что вспотел насквозь, хотя в пристройке было холодно.
— Завтра едешь в Кривцово, — сказал он. — Укол от столбняка и антибиотик. Это не обсуждается.
— Ладно, — сказал Валентин неожиданно тихо. — Ладно, доктор.
Люба в тот же вечер принесла банку мёда, кастрюлю голубцов и бутылку без этикетки. Бутылку Андрей вернул.
— Не пьёшь? — удивилась она.
— Не пью.
К выходным о нём знала вся Медовка, а заодно Ракитино и Сухой Лог. Приходили по одному, стеснялись, мялись на крыльце пристройки, хотя Андрей там не сидел. Бабушка Шилова, та самая, из журнала, пришла мерить давление. Мужик из Ракитина показал ногу с трофической язвой, которую мазал «чем соседка дала». Молодая женщина принесла трёхлетнего сына с ухом.
Давление Андрей померил. Про ногу сказал, что нужно к хирургу, и написал на бумажке, что именно сказать в регистратуре, чтобы направили. Про ухо долго смотрел на мальчика, потом сказал, что тоже в Кривцово и что сегодня.
— А вы не можете просто посмотреть? — спросила женщина.
— Я не могу.
— Почему?
Он не ответил, и она ушла обиженная.
Ольга приехала в среду, без звонка, на старом синем «Форде» с тверскими номерами. Андрей увидел машину из окна, когда она уже стояла у калитки. А у крыльца пристройки в это время сидели двое: старик Пахомов из Сухого Лога и его невестка, которая его привезла.
Ольга вышла из машины, посмотрела на них, на табличку, на открытую дверь пристройки. Ей было лет пятьдесят пять, она была невысокая, в бежевом пальто, с тяжёлой сумкой на плече. Лицом очень похожа на Катю, только жёстче.
— Добрый день, — сказала она Пахомовым. — Вы к кому?
— Так к доктору, — ответила невестка.
Ольга кивнула, будто именно это и ожидала услышать, и прошла в дом мимо Андрея, который стоял в сенях.
Пахомовых он отправил. Старику не нужно было ничего, кроме того, чтобы с ним кто-то поговорил о сердце, и Андрей поговорил, на крыльце, ничего не меряя и ничего не назначая. Когда он вернулся на кухню, Ольга сидела за столом, так и не сняв пальто, и смотрела в телефон.
— Ларин Андрей Викторович, — сказала она, не поднимая глаз. — Хирург областной больницы. Четыре года назад оперировал в состоянии алкогольного опьянения, пациентка двадцати трёх лет скончалась на операционном столе. Приговорён к шести годам. — Она подняла голову. — Мне Катя фамилию сказала. Я поискала. Это вы?
— Я.
— Хорошо, что не отпираетесь.
Она встала, подошла к окну, посмотрела на улицу. Пахомовы как раз садились в машину.
— Я не знаю, что вам Катя наговорила. Она молодая, у неё гормоны, она чуть не умерла, вы её спасли. Я вам за это благодарна, правда. Я вам денег привезла. — Она достала из сумки конверт и положила на стол. — Тридцать тысяч. Больше у меня сейчас нет.
— Мне не нужно.
— Вам нужно. Вам жить на что-то надо. Но жить вы будете не здесь.
— Мне нужно заявление собственника для инспекции. Две недели.
— Я знаю. Катя сказала. Я его не дам.
Андрей кивнул. Он почему-то не мог придумать, что сказать дальше, и Ольга, кажется, тоже. Она сняла наконец пальто, повесила его на спинку стула.
— У меня в апреле покупатели, — сказала она уже спокойнее. — Я дом продаю. Дом стоит пустой, я сюда ездить не могу, двести сорок километров. Крыша течёт над пристройкой. Валентин присматривает, но он не нанимался. Вы видели, что там под снегом с забором?
— Видел.
— Вот. А теперь вы тут. И к вам очередь. Я в окно посмотрела, у меня, знаете, дежавю. Я в этом доме выросла. Мать вечно была там, — она кивнула на дверь в сени, — а я тут. Ночью стучат, она встаёт и уходит. Роды в Ракитине, драка в Сухом Логе, у кого-то ребёнок с температурой. Я одна сижу, мне девять лет. Я вам это не для жалости говорю. Я просто не хочу, чтобы это опять было здесь. Понимаете?
— Понимаю.
— Не понимаете, — сказала она. — Но это неважно. Я здесь до воскресенья, разберу её вещи. Вы пока можете остаться, я не зверь. В воскресенье уезжаем вместе, я вас довезу до Твери, если хотите.
Вечером позвонила Марина Сергеевна.
— Ларин, мне сегодня хирург из ЦРБ звонил. Новиков. Говорит, приезжал к ним мужик из Медовки, Валентин Сорокин, на перевязку. Швы, говорит, такие, что он сам так не положит. Спрашивал, что за доктор у вас в Медовке объявился.
Андрей молчал.
— Я ему сказала, что не знаю, — продолжила она. — Я, правда, не знаю. И знать не хочу. Но если мне позвонят второй раз, мне придётся узнать. Ты меня услышал?
— Услышал.
— Как у тебя с заявлением?
— Никак.
Она вздохнула в трубку.
— Неделя у тебя ещё. Думай.
Утром Андрей снял с двери пристройки картонку «ФАП ЗАКРЫТ», перевернул её и написал на обороте маркером, который нашёл в Нинином столе: «Приёма нет. Врача нет. Первую помощь окажу. Отвезу в Кривцово». Подумал и дописал внизу номер своего нового телефона.
Ольга видела, как он прикалывает картонку кнопками, но ничего не сказала.
Люба пришла через час.
— Это что? — Она ткнула пальцем в дверь. — Андрей, это что такое?
— Я не могу лечить. Мне запрещено.
— Так тебе и шить было запрещено. А ты Вале шил.
— Шил.
— И что теперь? Кому хуже-то стало? Ты знаешь, сколько до Кривцова? Знаешь, как там в приёмном сидят? Шилова с давлением до сих пор сидела бы, если б ты не померил. Нина бы сама…
— Я не Нина, — сказал Андрей.
Люба посмотрела на него, на окно кухни, где маячила Ольга, и поджала губы.
— Это она тебя накрутила?
— Нет.
Люба ушла, громко хлопнув калиткой. Банку из-под голубцов она так и не забрала.
Ольга разбирала вещи матери три дня. Андрей носил коробки к машине, жёг на огороде старые газеты и тряпки. На второй день пошёл дождь, и в пристройке потекло. Вода капала прямо на кушетку. Андрей полез на крышу и полдня возился там с листом железа, который нашёл в сарае. Ольга держала лестницу, ругалась, что он сорвётся и тогда его точно придётся куда-то везти.
Когда он спустился, она поставила чайник и, не спрашивая, налила две кружки.
— Вы правда не пьёте? — спросила она.
— Четыре года.
— Ну, там-то понятно.
— Там тоже было. Кто хотел, пил.
Она помолчала.
— Зачем вы это вывесили? Табличку эту. Я ж вас не просила. Я сказала, что в воскресенье вы уезжаете. Вам какая разница?
Андрей долго крутил кружку в руках.
— Мне в тот вечер не должны были звонить, — сказал он. — Я не дежурил. У меня день рождения был, гости, я выпил. Не то чтобы сильно… Да нет, сильно. Позвонили, потому что дежурный хирург стоял на другой операции, а там девчонка после аварии, разрыв селезёнки, кровотечение. Мне сказали: Андрей Викторович, больше некого. И я поехал. Я в машине думал: я и пьяный лучше, чем никто. Я правда так думал.
Ольга смотрела на него, не перебивая.
— Может, она бы и так умерла. Кровопотеря была большая. Экспертиза так и не сказала точно. Но я этого не узнаю. И её мать тоже не узнает. — Он поставил кружку. — А тут, когда Люба говорит «кому хуже стало», я её понимаю. Тут правда никого нет. И я опять лучше, чем никто. Вот только я это уже слышал. От себя.
— Валентину же вы помогли.
— Помог. И лидокаин был просроченный, и антибиотика не было, и если бы там была задета артерия, я бы ничего не сделал на этой кушетке. Мне повезло. Мне в тот раз тоже казалось, что повезёт.
Ольга встала, вылила свой недопитый чай в раковину и долго мыла кружку, хотя мыть там было нечего.
— Мать бы вас не поняла, — сказала она наконец. — Она бы сказала, что вы трус.
— Наверное.
— А я понимаю, — сказала Ольга и вытерла руки полотенцем. — Только не думайте, что это что-то меняет.
В пятницу вечером она разбирала шкаф в пристройке. Андрей помогал: выносил коробки с просроченными лекарствами, складывал в мешки. Набор для швов, тот самый, Ольга повертела в руках и бросила в мешок, не глядя на Андрея. Тонометр оставила на столе. Журнал приёма положила в сумку.
— Покупатели, — сказала она, не оборачиваясь, — дают за дом девятьсот. Это с участком. Я узнавала, по району больше никто не даст. Катя мне весь телефон оборвала. Говорит, я бабушкин дом продаю за копейки, а человека, который её внучку на свет принял, выгоняю на улицу. Она у меня вообще умеет сказать.
— Она права?
— Она не платит налог за этот дом. И не ездит сюда двести сорок километров, когда Валентин звонит, что трубу прорвало. — Ольга закрыла шкаф. — Мне дом не нужен. Мне не нужно, чтобы он стоял и гнил. Если тут кто-то живёт, топит, крышу чинит, мне всё равно, продан он или нет. Мне главное, чтобы мне не звонили.
Андрей молчал. Он не был уверен, что правильно её понял.
— Пять тысяч в месяц, — сказала Ольга. — Коммуналка ваша. Забор к лету. Пристройку я закрываю на ключ, ключ забираю. Никакого приёма. Ни в доме, ни во дворе, ни на крыльце. Узнаю, что тут опять очередь, приеду и выгоню, и никакая Катя мне не указ. Договор на год. Через год посмотрим.
— У меня нет пяти тысяч.
— Валентину весной помощник на пасеке нужен. Сто двадцать ульев, а он с ногой. Я спрашивала. — Она застегнула сумку. — Заявление в инспекцию я напишу. Завтра поедем в Кривцово вместе, я хочу на эту вашу Марину Сергеевну посмотреть.
На Марину Сергеевну Ольга смотрела минут двадцать, пока та заполняла бумаги. Потом инспектор приехала в Медовку сама, на служебной «Ниве», обошла дом, заглянула в пристройку через окно и прочитала картонку на двери.
— Это ты сам придумал? — спросила она.
— Сам.
— «Отвезу в Кривцово». А на чём?
Андрей кивнул на сарай. Там с осени позапрошлого года стоял Нинин «Москвич» сорок первой модели, вишнёвый, со спущенными колёсами. Ольга собиралась сдать его на металлолом, а потом махнула рукой и оставила вместе с домом.
— Он ездит?
— Будет.
Марина Сергеевна хмыкнула, расписалась в акте и уехала.
«Москвич» он реанимировал две недели. Валентин, прихрамывая, приносил запчасти из своего гаража, где за сорок лет скопилось всё, что когда-нибудь могло понадобиться. Аккумулятор купили в Кривцове на Ольгины тридцать тысяч, которые Андрей в итоге взял, свечи и ремень тоже. Когда машина впервые завелась, Валентин постучал кулаком по капоту и сказал:
— Нинка на нём в Ракитино роды принимать ездила. В восемьдесят девятом. Я сам её возил, у неё прав не было.
Люба при встрече здоровалась, но в дом не заходила. Шилова пару раз звонила, спрашивала, когда автобус, и Андрей отвозил её в Кривцово к терапевту, а потом ждал у поликлиники. Мужика из Ракитина с язвой положили в хирургию к Новикову. Женщина с мальчиком больше не появлялась.
Катя приезжала один раз, в конце апреля, с мужем, вернувшимся с вахты, и с Варей в автокресле. Денис долго тряс Андрею руку, порывался что-то сказать и не мог. Катя ходила по дому, трогала стены, заглядывала в окно запертой пристройки.
— Мама пристройку закрыла, — сказала она. — Зря.
— Не зря.
— Тебе не обидно?
Андрей подумал.
— Нет, — сказал он и, кажется, не соврал.
В ночь на девятое мая в окно постучали. Андрей проснулся сразу, как привык за четыре года, и посмотрел на часы: без двадцати три. На крыльце стоял молодой парень из Сухого Лога, Пахомов-младший, в куртке поверх майки.
— Дед, — сказал он. — Задыхается. Скорая говорит, два часа. Невестка с ним. Андрей Викторович, вы же…
Андрей уже обувался. Он взял с вешалки куртку, сунул в карман тонометр, который Ольга оставила на столе в пристройке и который он ещё в апреле перенёс в дом, и снял с гвоздя ключи от «Москвича».
— Я не врач, — сказал он, открывая сарай. — Садись. Дорогу покажешь, по пути позвонишь в Кривцово в приёмное, скажешь, что везём сами. Номер у меня в телефоне, «Новиков». Пусть встречают.
Машина завелась с первого раза.
