«Он обещал мне жизнь у моря, а сам не мог купить даже картошку»: как я в пятьдесят четыре года связалась с настоящим альфонсом
Я окончательно поняла, с кем живу, в тот день, когда обнаружила пропажу последних двух тысяч гривен из своего кошелька. Эти деньги были отложены на лекарства. А потом он ещё полчаса кричал, обвиняя меня в том, что я «оскорбляю мужчину своими подозрениями».
Две тысячи гривен. Несколько смятых купюр.
И самое неприятное заключается в том, что тогда я ему поверила.
До сих пор неприятно вспоминать об этом.
Мне было пятьдесят четыре. Возраст, когда за плечами уже огромный жизненный опыт, а внутри почему-то всё чаще ощущается пустота. Дочь давно живёт отдельно, внука я вижу только через экран телефона. Муж ушёл из жизни пять лет назад — сердце подвело прямо на даче, возле теплицы с огурцами. После его смерти я долго не могла засыпать в тишине и включала телевизор просто ради фона.
И именно тогда в моей жизни появился Игорь.
Высокий, седовласый, с ароматом дорогого табака и мятной жвачки. Он умел смотреть прямо в глаза и слушать так, словно каждое твоё слово имело огромное значение. Познакомились мы возле рынка.
Он помог донести тяжёлые пакеты до подъезда, а потом неожиданно сказал:
— У вас очень уставшие глаза. Вас часто обижали.
Сейчас я понимаю, что это был банальный приём. Но тогда у меня сразу защипало в горле.
Через неделю он уже сидел на моей кухне в домашних носках, пил чай из кружки, которая когда-то принадлежала моему покойному мужу, и рассказывал о своих бедах.
Якобы у него был бизнес по установке натяжных потолков. Потом всё разрушилось: пандемия, суды, нечестные партнёры, предательство брата…
У таких людей всегда кто-то виноват.
Но говорил Игорь красиво. Спокойно, уверенно, с правильными паузами.
— Я просто устал всё тянуть на себе, — сказал он однажды, потирая переносицу.
И я, взрослая женщина, вдруг почувствовала себя нужной.
Сначала всё выглядело почти трогательно. Он жарил омлеты по утрам, иногда ходил за продуктами.
И постоянно говорил о будущем.
О доме у моря.
О светлой кухне.
О путешествиях.
О том, как мы будем достойно встречать старость.
Потом появились деньги.
Сначала по мелочи.
— Солнышко, одолжи тысячу гривен на бензин, буквально на несколько дней.
Потом:
— У меня карту временно заблокировали, оплатишь?
Потом:
— Как только заказчик переведёт деньги, сразу всё верну.
Постепенно просьбы становились всё серьёзнее.
Он словно незаметно переселился ко мне. Сперва появилась зубная щётка. Затем зарядное устройство. Потом бритва в ванной. А вскоре его куртка уже висела в прихожей так, будто всегда там находилась.
И ведь я всё видела.
Замечала, как он морщится, если я прошу купить хлеб.
Как тяжело вздыхает возле кассы.
Как уходит от разговоров о работе.
Но одиночество — страшная вещь. Оно заставляет человека не замечать очевидное.
Моя дочь невзлюбила его с самого начала.
— Мам, он смотрит на тебя, как на банкомат.
— Не говори глупости.
— Какие глупости? Он даже цветы тебе покупает за твои же деньги!
Мы тогда сильно поссорились. Я обвиняла её в цинизме и говорила, что нельзя видеть плохое во всех людях.
Теперь самой смешно.
Спустя некоторое время я продала золотую цепочку.
Потому что Игорю срочно понадобились деньги на какой-то «выгодный проект». Он нервничал, ходил по квартире и повторял:
— Такой шанс бывает один раз в жизни.
Я отдала ему сто тысяч гривен.
Сто тысяч.
Он поцеловал меня и сказал:
— Ты настоящая женщина.
А через несколько дней принёс домой новый смартфон.
До сих пор помню тот вечер.
Я жарила картошку с луком. Масло брызгало на плиту.
Он вошёл довольный, с коробкой в руках.
— Смотри, что купил.
Я сначала даже не поняла.
— Подожди… а как же тот проект?
Он раздражённо бросил:
— Только не начинай выносить мозг.
Но настоящий кошмар начался позже…
Примерно через месяц после того телефона Игорь заговорил о даче.
Сначала осторожно, вроде бы между делом. Сидел вечером на кухне, листал в новом смартфоне какие-то объявления и вдруг повернул экран ко мне:
— Смотри, Затока. Домик, сорок метров, до моря десять минут пешком. Ты только представь.
Я посмотрела. Белый домик, виноград над крыльцом, пластиковые стулья.
— Красиво, — сказала я.
— Вот. А ты держишься за свои шесть соток, где только плачешь.
Я тогда не сразу поняла, к чему он ведёт. А он вёл давно и терпеливо. Через несколько дней снова заговорил: что дача — это мёртвые деньги, что я туда почти не езжу, что крыша в домике течёт и её всё равно придётся перекрывать, что сосед давно хотел купить участок для сына. Про соседа он знал от меня. Я сама как-то рассказала, что Николай Петрович спрашивал.
— Продадим, добавим мои деньги с проекта и купим у моря. Нормальный дом, Галя. На старость.
— Какие деньги с проекта? — спросила я.
Он посмотрел так, будто я сказала что-то неприличное.
Дачу строил Толя. Своими руками, семь лет подряд, каждые выходные. Теплицу он поставил последней, за год до смерти, и очень ею гордился. Я не могла объяснить Игорю, почему не хочу её продавать. Просто сказала: нет.
После этого он перестал жарить омлеты.
Не скандалил, нет. Просто лежал на диване с телефоном, отвечал односложно, громко вздыхал, когда я заходила в комнату. Если я спрашивала, что случилось, говорил:
— Ничего. Ты же всё решила. Я тебе предлагаю будущее, а ты за огурцы держишься.
И я ходила виноватая. Честное слово. Готовила ему котлеты, покупала его любимый сыр, хотя сама его не ем. Пыталась заслужить, чтобы он снова со мной разговаривал.
Вот тогда и пропали те две тысячи.
Я работаю администратором в стоматологической клинике, зарплата у меня небольшая, и всё у меня давно разложено по своим местам. Деньги на таблетки от давления лежали во внутреннем кармане кошелька, отдельно от остальных. Утром я зашла в аптеку, открыла кошелёк, а там пусто.
Вечером я спросила. Только спросила, даже без интонации.
Он полчаса кричал. Что я назвала его вором. Что ни одна женщина в жизни так его не унижала. Что он мужчина, а не попрошайка. Потом хлопнул дверью и ушёл «к товарищу».
А я села и начала перебирать чеки. Вспоминала, не расплачивалась ли на рынке за мясо, не могла ли переложить деньги в сумку. Я правда допускала, что сама где-то их оставила. В пятьдесят четыре человек уже не так уверен в своей памяти, и такие, как Игорь, хорошо это чувствуют.
Около одиннадцати он вернулся с тортом «Киевский». На какие деньги, я спрашивать не стала.
— Ладно, — сказал он. — Я на тебя не обижаюсь.
И я попросила у него прощения.
Таблетки мне в тот месяц дала коллега Таня, у неё мама пьёт такие же. Половину упаковки, «потом сочтёмся».
А в конце ноября у нас в клинике сломался компрессор. Пациентов обзвонили, приём перенесли, и Светлана Павловна отпустила меня в два часа дня. Я даже обрадовалась. Зашла по дороге в магазин, купила курицу, думала сварить суп, пока Игорь не будет торопить с ужином.
Дверь я открыла своим ключом, тихо, по привычке. Дома было накурено, хотя я сто раз просила курить только на балконе. Балконная дверь стояла приоткрытой. Игорь разговаривал по телефону на громкой связи, он всегда так разговаривал, когда думал, что один.
— Да нормально всё, Славик, — говорил он. — Баба удобная, квартира своя. Не пилит особо. Готовит.
Славик что-то спросил, я не разобрала.
— Дачу дожимаю. Там тысяч на восемьсот, если с участком, сосед покупатель есть… Какое море, ты что, смеёшься? Мне долги закрыть, Ленке за машину отдать, а там посмотрим… Ну поживу ещё, а чего. Дочка у неё далеко, в Польше. Возраст? Ну а что возраст. Свет выключаешь — и нормально.
И засмеялся. Славик тоже засмеялся.
Я стояла в прихожей в сапогах, с пакетом в руке. Курица была холодная, я чувствовала её сквозь целлофан.
Сейчас меня часто спрашивают, почему я тогда не зашла на балкон. Почему не устроила скандал, не выкинула его телефон с девятого этажа. А я знала, что будет дальше. Он бы кричал. Потом обиделся бы. Потом пришёл бы с тортом. И где-то на третьем часу я бы снова начала думать, что неправильно расслышала.
Поэтому я сделала шаг назад, закрыла дверь так же тихо, как открыла, и спустилась по лестнице. Пешком, все девять этажей, чтобы не гудел лифт.
Два часа я ходила по парку. Курица лежала в пакете. Было холодно, у меня замёрзли руки, но домой я пришла ровно в шесть, как обычно.
— Что так поздно? — спросил Игорь с дивана. — Я голодный.
— Компрессор сломался, задержали, — сказала я и пошла варить суп.
Ночью я лежала рядом с ним и не спала. Около трёх встала, пошла на кухню и вымыла Толину кружку. Она и так была чистая. Вытерла её полотенцем и поставила на верхнюю полку, за банку с гречкой, куда Игорь никогда не лазил.
Утром позвонила дочке. Не из дома, из клиники, в перерыве, стоя у окна в коридоре, где нас никто не слышит.
Оксана долго молчала. Я думала, сейчас скажет: «А я тебе говорила». Она имела на это полное право.
— Мам, — сказала она наконец. — Он сейчас где?
— Дома. Спит, наверное.
— Ты в безопасности? Он тебя не трогал?
— Нет. Ты что. Он не такой.
— Мам, ты не знаешь, какой он, — сказала она. И сразу, другим голосом: — Ладно. Не буду. Что ты хочешь сделать?
Я хотела, чтобы он ушёл. И хотела вернуть свои сто тысяч. Хотя бы часть. Сказала это вслух и сама удивилась, как жадно у меня это прозвучало.
Оксана дала мне номер Марины, своей одноклассницы. Марина теперь юрист, ведёт какие-то хозяйственные дела, но к ней можно.
Марина приняла меня в четверг вечером в маленьком офисе над банком. Выслушала, спросила, как передавались деньги.
— Наличными. Я цепочку продала и отдала.
— Свидетели? Переписка, где он пишет, что берёт в долг?
Я покачала головой. Были переписки «солнышко, скинь тысячу на бензин», были переводы на его карту, мелкие, по пятьсот, по тысяче. Марина просмотрела, вздохнула.
— Это он назовёт подарками. Вы же жили вместе. Галина Сергеевна, скажу честно: без бумаги эти сто тысяч ушли.
— А если будет бумага?
— Если он сам напишет, что получил деньги в долг, — это уже другой разговор. Но кто ж такое напишет.
Я подумала про восемьсот тысяч за дачу. Про то, как он говорил «дожимаю».
— Он напишет, — сказала я.
Марина посмотрела на меня внимательно и продиктовала, как такая расписка должна выглядеть. Фамилия, имя, отчество полностью. Паспортные данные. Сумма цифрами и прописью. Что получил в долг, когда обязуется вернуть. Дата, подпись. Я записала на обороте талончика из клиники.
В субботу за ужином я сказала:
— Я подумала про дачу.
Он сразу отложил телефон. Я давно не видела у него такого лица. Живого, внимательного. Так он смотрел на меня возле рынка, когда нёс мои пакеты.
— Петрович ещё хочет? — спросил он.
— Хочет. Я ему звонила.
Это была правда, я действительно ему звонила, только говорили мы не о продаже.
— Но есть проблема. Оксана узнала.
— Откуда?
— Я сама сказала. Она же мне дочь. — Я сделала паузу, как он делал свои паузы. — Она кричит, что ты меня обираешь. Что если я продам Толину дачу и отдам деньги тебе, она со мной разговаривать больше не будет. И внука не покажет.
— Вот стерва, — сказал он. Потом спохватился: — Извини. Но она же тебя не любит, Галя. Она тебя контролирует.
— Может быть. Она говорит, пусть он за ту сотню напишет расписку. Если честный человек, напишет. А если не напишет, значит, всё понятно.
Он откинулся на спинку стула.
— Я что, на допросе?
— Игорь, мне с ней ещё жить. Она у меня одна. Напиши, я ей сфотографирую, пусть успокоится. Мы же всё равно вместе, какая тебе разница.
Он молчал, наверное, минуту. Я видела, как он считает. Сто тысяч, которые никто никогда не потребует, против восьмисот, которые вот-вот окажутся у него в руках. Удобная баба, которая вдруг вздумала что-то требовать, но ведь от неё всего-то и нужно одну бумажку.
— Цирк, — сказал он. — Давай ручку.
Я положила перед ним лист и талончик с образцом. Когда он дошёл до паспорта, снова поморщился.
— Паспорт-то зачем?
— Оксана сказала, без паспорта она решит, что я сама написала. Она же юристке какой-то показывать собирается, — сказала я и почти не соврала.
Он сходил в прихожую за паспортом. Переписал серию и номер. «Получил в долг сто тысяч гривен, обязуюсь вернуть до первого июня». Расписался размашисто, как на открытке.
— Довольна?
— Спасибо, — сказала я.
Сложила лист вчетверо и убрала в сумку. Не в ящик, не в шкатулку. В сумку, которую утром понесла на работу, а в обеденный перерыв отвезла Марине. Марина сделала копию, а оригинал положила в сейф.
— Галина Сергеевна, — сказала она, — вы страшный человек.
Я засмеялась. Впервые за неделю.
Игорь в тот вечер был очень ласковым. Я сказала, что голова болит, и легла пораньше.
Николаю Петровичу я позвонила в понедельник.
— Николай Петрович, мне в субботу утром нужен мужчина в квартире. На полчасика. Только не то, что вы подумали.
— Галя, — сказал он, — мне шестьдесят семь лет. Я уже ничего не думаю.
Потом помолчал и спросил:
— Это тот, длинный? Который на дачу приезжал и всё по сторонам смотрел?
— Тот.
— В девять буду.
Всю неделю я жила как обычно. Ходила на работу, готовила, отвечала на его вопросы, когда мы поедем к Петровичу. Говорила: в субботу. Он насвистывал в ванной. Однажды вечером показал мне в телефоне машину, подержанную, тёмно-синюю. Я сказала: красивая.
В субботу я встала в семь. Он спал до одиннадцати всегда, сколько я его знала. Я достала с антресолей большие клетчатые сумки, в которых мы когда-то с Толей возили яблоки с дачи, и начала собирать его вещи. Свитера, джинсы, носки, которые я ему стирала. Бритву из ванной. Зубную щётку. Зарядку. Коробку от смартфона, которая зачем-то стояла на шкафу. Куртку из прихожей. Получилось три сумки и пакет. Немного для человека, который собирался встречать со мной старость у моря.
В девять пришёл Николай Петрович. В пальто, в кепке, от него пахло холодом и бензином. Я налила ему чаю в обычную чашку, он сел на кухне у окна и молча пил.
Игорь вышел около десяти. Наверное, разбудил чужой голос. Стоял в трусах и футболке посреди прихожей и смотрел на сумки.
— Это что?
— Твои вещи.
Он засмеялся. Посмотрел в сторону кухни, увидел Петровича.
— А, покупатель уже здесь? Галя, ты рано, мы же договаривались в обед…
— Это Николай Петрович. Он просто посидит.
Игорь перестал улыбаться. Прошёл на кухню, налил себе воды из чайника, выпил. Я видела, как он думает.
— Ладно, — сказал он. — Давай без цирка. Что случилось? Опять дочка накрутила?
— Баба удобная, квартира своя, — сказала я.
Он застыл с чашкой в руке.
— Ты подслушивала?
Вот так. Не «прости», не «ты неправильно поняла». Первое, что его возмутило, — что я подслушивала.
— Я домой пришла. В свою квартиру.
— Галя, это я Славику так, для понта. Мужики между собой так разговаривают, ты не понимаешь. Это ничего не значит.
— А «свет выключаешь — и нормально» — это тоже для понта?
Он покраснел. Медленно, от шеи. Я никогда раньше не видела, чтобы он краснел. Петрович кашлянул и отвернулся к окну.
Игорь поставил чашку, подошёл ко мне и взял меня за руку. Тёплыми ладонями, как раньше.
— Солнышко. Ну послушай. Ну дурак я, ну ляпнул. Ты же меня знаешь.
Я руку забрала.
— Вот именно, Игорь. Теперь знаю.
И тут у него лицо поменялось. Сразу, будто кто-то переключил канал.
— Да кому ты нужна вообще? — сказал он громко. — Ты на себя посмотри. Пятьдесят четыре года, давление, задница как…
— Ты бы потише, — сказал Петрович. Не вставая, не поворачиваясь. Просто поставил чашку на блюдце.
Игорь замолчал. Петрович был ниже его на голову и старше на тринадцать лет, но он сорок лет проработал на заводе крановщиком и руки у него были такие, что я бы тоже замолчала.
Потом Игорь вдруг сообразил. Я видела, как он сообразил.
— Расписка, — сказал он. — Ты для этого… Отдай.
— Её здесь нет.
— Отдай, я сказал!
— Она у юриста, Игорь. Копию тебе могу дать.
Он пошёл в комнату, рывком открыл ящик комода, где я храню документы. Перерыл. Я не мешала. Потом вернулся, тяжело дыша.
— Я её под давлением писал. Любой суд…
— Вот суд и посмотрит, — сказала я.
Одевался он долго. Потом ещё долго проверял сумки, не забыла ли я чего-нибудь. Спросил про свой шампунь. Шампунь был мой, но я отдала. Потом сказал:
— Такси хоть вызови.
— У тебя новый телефон, — сказала я.
Он вызвал сам. Пока ждал машину, стоял в прихожей и смотрел на меня, и я впервые заметила, что глаза у него обыкновенные. Светлые, немного водянистые. Никакого особенного взгляда.
Я протянула руку.
— Ключи.
Он достал связку, отцепил мой ключ и бросил на обувную полку. Ключ отскочил и упал на пол.
— Ещё приползёшь, — сказал он уже с порога.
Дверь хлопнула. Я подняла ключ.
Николай Петрович допил чай.
— Ну, я пойду? Или ещё посидеть?
— Посидите, — сказала я.
Он посидел. Мы молчали. Потом он сказал, глядя в окно:
— Я Толину теплицу на зиму плёнкой прикрыл. А то ты не приезжала, а там стекло с одного боку треснутое, снегом бы продавило.
И вот тут я заплакала. Не из-за Игоря. Из-за этой плёнки. Петрович дал мне поплакать, потом достал из кармана пальто носовой платок, большой, клетчатый, явно глаженый, и положил на стол рядом с моей рукой.
Следующие две недели Игорь писал. Сначала злое: что я больная, что меня использовала дочь, что я пожалею. Потом голосовые, ласковые, ночью, с паузами. Я их не слушала до конца, бросала на середине. Потом опять злое: «Верни бумагу по-хорошему, иначе будешь иметь бледный вид».
А потом пришёл перевод. Три тысячи гривен на мою карту с комментарием «Возврат долга».
Я показала Марине. Она только хмыкнула:
— Будет потом рассказывать, что всё вернул, а вы жадная. Ничего, три тысячи вычтем. Пишите ему в ответ: «Получено три тысячи, остаток девяносто семь». Коротко, без эмоций.
Я так и написала. Он прочитал и больше ничего не прислал.
Марина отправила ему претензию по адресу регистрации. Это оказалась квартира его сестры на Левом берегу. Через неделю мне позвонили с незнакомого номера.
— Галина? Это Люда. Сестра Игоря.
Голос был усталый, немолодой. Я сразу подумала, что сейчас начнут угрожать или просить. Она попросила.
— Он у меня живёт. Опять, — сказала она. — Вы не первая, Галина, я вам честно скажу. Не первая и не вторая. Мне это письмо принесли, я расписалась.
— Ну и что вы хотите?
— Я могу вам отдать тридцать тысяч. Сразу. Только вы в суд не подавайте. У него и так долги, на нём исполнительные висят, банки звонят мне домой… Я его, знаете, после мамы одна тяну.
— Это вы за него заплатите?
— А кто ещё.
Я стояла на кухне и смотрела на холодильник, где висел магнит из Варшавы, который Оксана прислала в прошлом году. Тридцать тысяч. Это почти три моих зарплаты. Таблетки на год. Новая крыша на дачный домик.
— Люда, — спросила я, — а вы ему сколько за всю жизнь уже отдали?
Она молчала. Долго, я даже подумала, что связь пропала.
— Не считала, — сказала она наконец.
— Не надо ваших денег, — сказала я. — Пусть сам.
— Он сам не будет.
— Значит, суд.
Она вздохнула. Не обиженно, а как-то так, словно и не ждала другого.
— Ну смотрите. Он, кстати, уже кому-то «солнышко» в телефон пишет. Вы не думайте, что он там сильно переживает.
— Я не думаю, — сказала я.
Правда, после этого разговора я ещё долго не могла уснуть. Думала про ту, другую, которой он сейчас пишет «солнышко». Про её пакеты возле рынка. Даже хотела перезвонить Люде и спросить, кто она. Не перезвонила. Что бы я ей сказала? Мне самой дочь говорила, а я не слушала.
Марина подала иск в середине декабря. Судебный сбор был больше тысячи гривен, я заплатила со своей карты. Марина за работу брать с меня не стала, сказала: «Оксанке потом отработаю». Но честно предупредила:
— Решение, скорее всего, будет в вашу пользу. Расписка нормальная, подпись его, паспорт его. А вот получить… Официально у него ничего нет. Ни зарплаты, ни машины, ни квартиры. Исполнительная служба может годами снимать с него по копейке, если он вообще куда-нибудь устроится. Вы готовы, что денег можете и не увидеть?
— Готова, — сказала я. И сама не знала, правда это или нет.
Деньги того месяца у меня ушли на всё сразу. Таня ждала свою половину упаковки, судебный сбор, коммуналка за декабрь. Я стала пить таблетки через день, чтобы растянуть упаковку до зарплаты. Никому не говорила, я же сама себе всё устроила. Думала: ничего, дотяну.
Оксана позвонила по видео в воскресенье, как всегда. Внук показал мне рисунок, какую-то синюю собаку с пятью ногами, и убежал. Оксана смотрела на меня через экран дольше обычного.
— Мам, ты какая-то серая. Давление меряешь?
— Меряю.
— И сколько?
Я сказала. Она нахмурилась.
— Таблетки пьёшь?
Я хотела сказать «да». Я бы раньше сказала «да», не задумываясь. Всю жизнь так говорила: и Толе, и ей, и врачам. Всё хорошо, я сама, не надо.
— Через день, — сказала я. — До зарплаты растягиваю.
Оксана ничего не ответила. Только отвела глаза куда-то в сторону, и я поняла, что она открыла банковское приложение. Через минуту у меня пиликнул телефон. Пять тысяч гривен.
— Доча, не надо, я сама…
— Мам, — сказала она очень спокойно. — Ему ты отдала сто. Мне разреши пять.
Я сидела и смотрела на это уведомление. Мне было стыдно, но не так, как с Игорем. С Игорем я стыдилась, что мало даю. А тут, наверное, впервые в жизни стыдилась, что так долго ничего не умела брать.
— Приезжай на Новый год, — сказала Оксана. — Я билет куплю. Малой спрашивает, почему бабушка только в телефоне.
Раньше я бы сказала, что дорого, что работа, что дачу на кого оставить.
— Купи, — сказала я.
Потом накинула пальто и пошла в аптеку, пока она не закрылась.
