Лариса посмотрела на экран ноутбука, когда в корпоративном мессенджере всплыло сообщение от директора:
«Всех жду в переговорной. Срочно!»
Женщина закрыла макет новой мобильной игры и, предчувствуя неладное, отправилась на совещание.
— В связи с последними событиями компании очень сложно развиваться на российском рынке, — Андрей Викторович говорил монотонно, не поднимая глаз от бумаг. — Западные инвесторы ушли, крупные клиенты заморозили бюджеты. Принято решение о закрытии компании.
Лариса ощутила, как мир поплыл перед глазами.
Четыре года в должности креативного директора, команда из двенадцати человек, зарплата триста тысяч в месяц… все рухнуло в одну секунду.
— Пособие выплатим согласно трудовому кодексу, — продолжал директор. — Простите, ребята. Обстоятельства сильнее нас.
Вечером женщина добралась до дома в состоянии полной прострации. Двухкомнатная квартира в новостройке встретила привычным уютом: диван из ИКЕИ, который она покупала, телевизор, за который она платила, посудомойка, установленная на ее деньги.
— Ген, я дома! — крикнула супруга, снимая пальто.
Геннадий вышел из спальни в домашних штанах и футболке. В двадцать семь лет он все еще выглядел по-мальчишески: худощавый, с вечно взъерошенными волосами.
— Как дела? — спросил он, не отрываясь от телефона.
— Плохо. Компанию закрыли.
Муж поднял голову и удивленно посмотрел на Ларису.
— Как это… закрыли?
— Обычно. Собрали всех, сказали, что денег нет, и все! — Лариса села на диван и потерла виски. — Даже не верится. Еще утром обсуждали новый проект с заказчиком из Екатеринбурга.
Геннадий молчал, что-то лихорадочно печатая в телефоне.
— Ген, ты слышишь меня?
— Слышу, слышу, — супруг наконец отложил смартфон. — Просто… это неожиданно.
— Для меня тоже.
За два года брака Лариса привыкла, что именно она решает финансовые вопросы в семье. Его зарплата кассира в отделении Сбербанка была копеечной, а вот на ее доходы супруги ездили летом в Турцию, покупали костюмы от Zegna и обновляли технику. Лариса считала это справедливым: квартира же его, подарок от родителей к свадьбе. Да и вообще, разве деньги в семье не должны быть общими?
— Ну ничего, — сказал Геннадий после паузы. — Найдешь что-нибудь новое.
— Конечно, найду. Просто рынок сейчас сложный, может придется долго искать подходящий вариант.
— Ага.
Что-то в его интонации насторожило Ларису, но она списала это на усталость. У самого ведь работа нервная: весь день с клиентами, претензии, очереди.
На следующий день, пока Геннадий был на работе, женщина начала рассылать резюме. IT-сфера действительно переживала не лучшие времена: многие компании сокращали штат или замораживали найм. К вечеру пришло только два ответа, оба формально-вежливых отказа.
— Как дела с поиском работы? — поинтересовался Геннадий, вернувшись домой.
— Пока тишина. Но это нормально, рынок просел.
— Понятно, — он прошел на кухню и достал из холодильника йогурт. — А сколько у нас денег?
— Что ты имеешь в виду?
— Ну, накоплений. На случай, если поиск затянется.
Лариса задумалась. Действительно, сбережений у них было немного: на карте лежало всего сто пятьдесят тысяч. Все остальное уходило на текущие расходы: отпуска, рестораны, одежду. Они же не экономили, зачем, если доходы позволяли жить в свое удовольствие?
— Тысяч сто пятьдесят есть. На пару месяцев хватит, пока я работу не найду.
— На пару месяцев… — мужчина недовольно покачал головой. — Лара, а если не найдешь?
— Найду. Опыт у меня хороший, портфолио сильное.
— Но если не найдешь? — он повысил голос. — Что тогда? Я должен тебя содержать?
Лариса опешила.
— Ген, что с тобой? Мы семья. Я два года тебя содержала, когда у тебя зарплата была пятьдесят тысяч.
— Во-первых, не содержала, а помогала. Во-вторых, это была взаимопомощь, а не иждивенство!
— Иждивенство?
— А как это еще назвать? Сидишь без работы, тратишь мои деньги…
— Твои? — Лариса коротко, нервно засмеялась. — Ген, я второй день без работы.
— Вот именно. Второй день, а мы уже считаем, сколько у нас денег.
— Это ты спросил, сколько у нас денег.
Геннадий махнул ложкой, капля йогурта упала на столешницу. Он не стал ее вытирать, ушел в спальню и прикрыл за собой дверь. Лариса вытерла каплю, потом зачем-то протерла всю столешницу, потом плиту. Из спальни доносился приглушенный голос: муж с кем-то разговаривал по телефону.
Следующая неделя прошла странно. Геннадий не ругался, но и почти не разговаривал. В среду он вернулся с пакетом из «ВкусВилла» и разложил продукты на верхнюю полку холодильника: свой кефир, свои сырники, свою куриную грудку в вакууме. Лариса увидела это вечером и долго стояла с открытой дверцей, пока холодильник не начал пищать.
— Это что, отдельная полка? — спросила она.
— Это просто полка. Не выдумывай.
В четверг ей позвонили из питерской студии и пригласили на собеседование. Она два часа отвечала на вопросы по видеосвязи, показывала макеты, рассказывала про монетизацию и удержание игроков. Ей сказали, что она им очень подходит, и пообещали ответить в понедельник. В понедельник пришло письмо: вакансию заморозили до первого квартала.
В пятницу Геннадий сел напротив нее на кухне, положил телефон экраном вниз и сказал:
— Лар, давай честно. Я не тяну.
— Что не тянешь? Ты пока ничего и не тянешь. Я за коммуналку в этом месяце заплатила.
— Я морально не тяну. Мне нужно, чтобы ты пожила отдельно. Какое-то время.
Лариса не сразу поняла, о чем он.
— Где пожила?
— Ну… у мамы своей. Или сними что-нибудь. Тебе же пособие дадут, я узнавал, при ликвидации платят средний заработок, а потом еще месяц, если не устроишься.
— Ты узнавал, — повторила она.
— Ну а что такого? Я в банке работаю, я в этом разбираюсь.
Мама Ларисы жила в Саратове с отчимом, в однокомнатной квартире, где на кухне сушилось белье, а по вечерам громко работал телевизор с новостями. Геннадий был там один раз, на свадебном визите, и потом полгода вспоминал, как спал на раскладушке.
— Ген, ты меня выгоняешь?
— Я тебя не выгоняю, я прошу. Это разные вещи.
— А если я не уеду?
Он помолчал, перевернул телефон, снова положил экраном вниз.
— Тогда я подам на развод, и ты все равно уедешь. Квартира не совместная, ты сама знаешь. Мама тоже считает, что так будет правильнее. Пока ты не встанешь на ноги.
Так Лариса узнала, с кем он переписывался в тот вечер, когда она рассказала ему про закрытие компании. Она представила, как Тамара Павловна у себя в Подольске читает: «Ларку уволили», — и сразу садится печатать длинный ответ без запятых.
— Хорошо, — сказала Лариса. — В воскресенье уеду.
Геннадий, кажется, ждал крика. Он даже немного растерялся, сказал: «Ну и отлично, я же не зверь», — и ушел в душ.
В субботу Лариса собрала два чемодана и четыре коробки. Коробки она взяла в пункте выдачи «Озона» у дома, девушка-оператор отдала их бесплатно и спросила, переезжает ли она. Лариса сказала, что да. В воскресенье утром пришел мастер, которого она нашла на «Авито», и за полторы тысячи отключил посудомоечную машину.
Геннадий вышел из спальни на звук воды, сливаемой в таз.
— Ты совсем, что ли?
— Чек на мне, — сказала Лариса. — Телевизор оставлю, он тебе нужнее.
— Ты ее куда денешь? С собой в метро повезешь?
— Продам.
Мастер, пожилой мужчина в синем комбинезоне, сосредоточенно откручивал шланг и делал вид, что его здесь нет. Геннадий постоял, сказал: «Ну ты даешь», — и ушел обратно. Больше он из спальни не выходил, пока за Ларисой не приехало такси.
Первую неделю она жила у Вики, бывшей коллеги, на раскладном диване в гостиной. У Вики был кот, который каждую ночь ложился Ларисе на ноги, и муж, который вежливо здоровался и старался пореже выходить из комнаты. Пособие пришло на карту: двести девяносто тысяч после налогов. Посудомойку купили за тридцать пять. Вместе со ста пятьюдесятью, которые лежали на ее карте, получилось почти полмиллиона.
Лариса открыла заметки в телефоне и начала считать. Студия в Москве, где-нибудь в Люблино или Котельниках, стоила от пятидесяти пяти тысяч в месяц. Плюс залог, плюс комиссия агенту. Если работа не найдется до весны, деньги кончатся к лету. Если найдется, но за сто пятьдесят, а не за триста, половина будет уходить на аренду. И в любой момент хозяин может позвонить и сказать, что продает квартиру, или что к нему возвращается сын из армии, или что он просто передумал.
Ночью, когда кот уже устроился у нее на ногах, Лариса пролистывала «Авито» и случайно зашла в раздел домов. Сначала смотрела Подмосковье, потом Тверскую область, потом Ярославскую. Объявление было с шестью фотографиями: серый бревенчатый дом в три окна, крыльцо с покосившимся навесом, внутри большая белая печь, железная кровать, клеенка на столе. «Деревня Ушаково, 40 км от Ростова. Дом жилой, свет есть, вода в колодце через дорогу. Участок 15 соток. Документы в порядке. Срочно, в связи с переездом. 390 000».
— Ты с ума сошла, — сказала утром Вика, когда Лариса показала ей объявление. — Ты печку видела только в мультике про Емелю.
— Зато оттуда меня никто не попросит пожить отдельно.
— Лар, там туалет на улице.
— Я в курсе.
— Там зимой минус тридцать.
— Значит, куплю валенки.
Вика посмотрела на нее так, будто собиралась спорить дальше, но промолчала и налила кофе.
Хозяйка дома, Валентина Олеговна, оказалась женщиной лет шестидесяти в пуховике и с огромной сумкой. Она встретила Ларису на автостанции в Ростове и всю дорогу до деревни рассказывала про покойную мать, которая жила в этом доме до последнего, и про внуков, к которым она сама переезжает в Тюмень. Дом изнутри пах холодом и старыми газетами. Лариса прошлась по комнатам, потрогала печь, заглянула в подпол, где на полке стояли три банки огурцов.
— Огурцы тоже ваши будут, — сказала Валентина Олеговна. — Мама крутила.
Сделку оформили через неделю, через аккредитив в банке. Лариса подписывала бумаги и думала, что впервые в жизни покупает что-то, что нельзя вернуть по чеку.
В Ушаково она переехала в конце октября. Водитель «Газели», который вез ее коробки, посмотрел на дом, на заросший участок, на соседний забор и спросил:
— Дачу купили?
— Нет. Жить.
Он хмыкнул и помог занести вещи.
В первый же вечер Лариса затопила печь, и через пятнадцать минут дом наполнился дымом. Она открыла все окна и дверь, вышла на крыльцо, кашляя, и увидела, что у забора стоит мужчина в ватнике и смотрит на ее трубу.
— Заслонку открыли? — спросил он.
— Какую заслонку?
Мужчина вздохнул, перелез через низкую калитку в заборе, будто делал это всю жизнь, и зашел в дом. Через минуту дым пошел в трубу. Мужчина вышел, вытирая руки о штаны.
— Аркадий Семенович, — сказал он. — Лыков. Москвичка?
— Москвичка. Лариса.
— До Нового года продержишься?
— Посмотрим.
Он покачал головой и ушел к себе. Лариса закрыла окна и села у печи. В доме было по-прежнему холодно, пахло дымом, но печь гудела, и от нее шло тепло.
Аркадию Семеновичу было шестьдесят шесть. Жил он один, жена умерла пять лет назад, сын работал в Ярославле и приезжал по выходным, раз в месяц. Раньше Лыков тридцать лет проработал на районной радиорелейной станции, поэтому, когда Лариса пожаловалась, что интернет в деревне ловится только на крыльце и только одной палочкой, он сказал:
— Антенну надо. На шест. В сторону Петровского, там вышка.
Он поставил ей антенну за два дня. Деньги за работу взять отказался, сказал: «Купи провод и кронштейн, остальное я сам». Лариса купила провод, кронштейн и большой торт «Наполеон» в ростовской кондитерской. Аркадий Семенович посмотрел на торт с подозрением, но взял.
Интернет заработал. Не так, как в Москве, но для видеозвонков хватало. Бывший коллега Дима, который после закрытия компании собрал маленькую студию из трех человек, предложил Ларисе подработку: интерфейс для казуальной головоломки, шестьдесят тысяч за весь проект. Она сидела за кухонным столом в шерстяных носках и свитере, рисовала кнопки и меню, а за окном шел первый снег.
Быт оказался тяжелее, чем она думала, и проще, чем пугала Вика. Воду она носила из колодца двумя пятилитровыми баклажками, потом Аркадий Семенович отдал ей старые оцинкованные ведра. Дрова, машину березовых, привез мужик из соседнего села за восемнадцать тысяч и свалил их кучей посреди участка. Лариса два выходных подряд складывала их в поленницу, к вечеру не чувствовала спины, а в понедельник обнаружила, что поленница завалилась набок. Лыков посмотрел на нее и сказал, что класть надо было с упором на столбики. Переложили вместе.
Геннадий позвонил в середине ноября, в воскресенье вечером. Лариса как раз пыталась помыть голову над тазом и ответила с мокрыми волосами.
— Привет, — сказал он. — Как ты?
— Нормально.
— Я видел, ты дом купила. Вика в сторис выкладывала, как ты дрова колешь.
— Я не колю. Мне колотые привезли.
— Ну все равно. — Он помолчал. — Слушай, я тут подумал. Я, наверное, погорячился тогда.
Лариса села на кровать, придерживая полотенце на голове.
— Наверное.
— Мама тоже говорит, что я погорячился. Она тебя, между прочим, всегда уважала.
— Ген, ты зачем звонишь?
— Ну как зачем. Мы же не развелись. Я хочу, чтобы ты вернулась. Нормально, по-человечески. Только давай теперь бюджет пополам, чтобы все честно было. Коммуналка пополам, продукты пополам. Ты же устроилась уже, наверное?
Она не устроилась, но как раз в пятницу прошла тестовое задание в казанской студии и ждала оффера: сто шестьдесят тысяч, удаленно. Об этом знали только Вика и Дима. И еще пост в профессиональном канале, где Лариса написала, что открыта к предложениям и прошла последний этап.
— Откуда ты знаешь, что я устроилась?
— Я не знаю. Я спрашиваю.
— Пока нет, — сказала Лариса. — Ген, а посудомойку ты новую купил?
— При чем тут посудомойка?
— Просто интересно.
— Руками мою, — сказал он с обидой. — Лар, я серьезно с тобой говорю, а ты про посудомойку.
Она посмотрела на таз с мыльной водой, на ведро у печки, на свои покрасневшие от холодной воды руки.
— Я тоже серьезно. Не вернусь.
— Ты в этой своей деревне долго не протянешь. Ты сама понимаешь. Приползешь потом.
— Может быть. Только не к тебе.
Она положила трубку, домыла голову и только потом, когда волосы почти высохли у печи, открыла «Госуслуги». Заявление на развод через ЗАГС можно было подать онлайн, если оба согласны и нет общих детей. Если Геннадий не согласится, придется идти в суд. Лариса заполнила форму и отправила ему приглашение подписать.
Он не подписывал неделю. Потом подписал, без единого сообщения. Дату регистрации развода назначили на двадцать второе декабря.
Оффер из Казани пришел в конце ноября. Лариса прочитала письмо три раза, потом вышла на крыльцо и долго стояла на морозе в одной кофте. Аркадий Семенович чистил снег у своей калитки.
— Чего раздетая? — крикнул он.
— Работу нашла!
Он кивнул, будто так и должно было быть, и продолжил чистить снег. Вечером принес ей банку меда.
— Свата, — сказал он. — С пасеки. Не магазинный.
В Москву Лариса поехала двадцать первого, на электричке до Ярославля и дальше на «Ласточке». Остановилась у Вики. Утром в ЗАГСе на Таганке Геннадий ждал ее у входа в новом пуховике, похудевший, с аккуратной стрижкой.
— Хорошо выглядишь, — сказал он.
— Спасибо.
— Загорела, что ли?
— Обветрилась.
Они сидели в коридоре на стульях, рядом другая пара тоже ждала своей очереди и демонстративно смотрела в разные стороны. Геннадий крутил в руках шапку.
— Может, не надо? — спросил он тихо. — Ну правда. Я много думал. Я тогда испугался просто. Ты же всегда все решала, а тут вдруг… Я думал, теперь мне придется. А я не умею.
— Я знаю, что ты не умеешь.
— Вот видишь. Ты опять так говоришь.
— Как?
— Как будто я ребенок.
Лариса хотела ответить, но их вызвали. Сотрудница ЗАГСа, полная женщина в очках, спросила, не передумали ли они. Геннадий посмотрел на Ларису. Лариса сказала, что не передумали. Через двадцать минут они вышли на улицу, каждый со своим свидетельством.
— Если что, — сказал Геннадий, — звони.
— Хорошо.
Он постоял, кивнул и пошел к метро. Лариса смотрела ему вслед и думала не о нем, а о том, что надо успеть на четырехчасовую «Ласточку», иначе придется ночевать в Ярославле, а печь не топлена с утра и к вечеру дом выстынет.
Зима в Ушаково прошла так, как проходят зимы в деревнях: долго и однообразно. Лариса работала с девяти до шести, по вечерам топила печь, читала, иногда смотрела сериалы, если интернет позволял. В январе ударили морозы под тридцать, и у нее замерзла вода в ведрах прямо в сенях. Аркадий Семенович научил ее ставить ведра ближе к печи и закрывать трубу вовремя, чтобы тепло не уходило. В феврале сломалась антенна — сорвало ветром кронштейн, — и Лыков полез на шест в мороз, а Лариса стояла внизу и держала лестницу, ругая его за то, что он полез сам.
— Ты держи, держи, — говорил он сверху. — Не болтай.
Весной в деревне объявили про догазификацию. Газ вели по главной улице, бесплатно до границы участка, но для подключения нужно было, чтобы земля была оформлена как следует. Лариса подняла документы и обнаружила то, о чем Валентина Олеговна, видимо, не знала или не сочла нужным упомянуть: участок стоял на кадастровом учете, но граница не была установлена. Площадь пятнадцать соток значилась по старым бумагам, на глаз.
Кадастровый инженер, молодой парень по имени Руслан, приехал в середине апреля с треногой и планшетом. Он ходил по участку полдня, втыкал колышки, что-то сверял с картой, а потом позвал Ларису к забору со стороны Лыкова.
— Смотрите, — сказал он. — По старому плану граница проходит вот здесь. — Он показал на колышек метрах в четырех от забора, на соседской стороне. — Получается, у соседа теплица, половина огорода и дровник на вашей земле. Примерно сто двадцать квадратов.
Лариса посмотрела на теплицу. Теплица была старая, из рам, обтянутых пленкой. Аркадий Семенович каждый год сажал там помидоры, и в марте уже начинал возиться с рассадой на подоконнике.
— И что теперь?
— Ну, вариантов два. Либо проводим по документам и он переносит забор. Либо проводим по забору, по фактическому пользованию, тогда у вас площадь уменьшится. Тринадцать восемьдесят выйдет. Это в пределах допустимого. Но сосед должен подписать акт согласования в любом случае. И вы тоже.
Лыков, конечно, все это время стоял у себя на крыльце и смотрел. Когда инженер уехал, он подошел к забору.
— Ну и чего он намерил?
Лариса рассказала. Аркадий Семенович слушал, сжав губы.
— Этот забор я с Маринкиным отцом ставил, — сказал он. — С Валентининым, значит. Сорок лет стоит. Никто никогда ничего не мерил.
— Я понимаю.
— Ты подпишешь по забору, — сказал он. Это прозвучало не как вопрос.
— Я еще не решила.
— Чего тут решать? — Он повысил голос. — Ты всю зиму у меня… Я тебе печку, я тебе антенну, я тебе по морозу на шест лазил. А ты мне теперь — не решила?
Лариса почувствовала, как у нее загорелись уши. Она вдруг вспомнила кухню в новостройке, полку с кефиром, слова «я тебя не выгоняю, я прошу».
— Аркадий Семенович, — сказала она. — Я вам очень благодарна. Правда. Но это не значит, что вы можете мне сейчас вот так говорить.
— А как мне говорить? Ты мне землю отрезать собралась.
— Я ничего не собралась. Я сказала, что не решила.
Он махнул рукой и ушел в дом, хлопнув дверью. Вечером свет у него не горел до самой ночи, а потом загорелся только на кухне.
Неделю они не разговаривали. Лариса сидела за работой и видела в окно, как Лыков ходит по своему огороду, перекапывает грядки, таскает навоз в тачке, поправляет пленку на теплице. Он ни разу не посмотрел в ее сторону. В субботу к нему приехал сын Олег, мужчина лет сорока, и они долго стояли у забора и о чем-то говорили. Потом Олег подошел к ее калитке.
— Лариса, здравствуйте. Можно?
Она вышла на крыльцо.
— Отец сказал, вы межевание заказали.
— Заказала. Мне для газа нужно.
— Понятно. — Олег помолчал. — Вы на него не сердитесь. Он после мамы всего боится. Боится, что что-нибудь отберут, что что-нибудь поменяется. Эта теплица — она мамина, вообще-то. Она в ней помидоры выращивала, а он теперь каждый год сажает, хотя сам их не очень ест. Раздает.
— Он мне сказал, что я ему должна, потому что он мне всю зиму помогал.
Олег поморщился.
— Это он зря. Это он сгоряча.
— Сгоряча, — повторила Лариса. — Мне уже один человек сгоряча много чего сказал.
Олег не понял, но переспрашивать не стал.
В понедельник Лариса позвонила Руслану и спросила, можно ли провести границу по забору, но так, чтобы один участок исключить. Руслан сказал, что можно все, если оба соседа согласны и это нарисуют в плане. В среду он привез новый проект. Граница шла по старому забору вдоль огорода и теплицы, а в дальнем углу, где стоял дровник Лыкова, сворачивала на два метра в его сторону. Дровник оказывался целиком на ее земле, и за ним открывался выход к ее бане, которую она весной хотела перебрать. Сейчас к бане можно было пройти только боком, протискиваясь между дровником и смородиной.
Вечером она постучала к Лыкову. Он открыл не сразу, долго возился с замком.
— Чего?
— Вот, — Лариса протянула ему распечатку. — Посмотрите.
Он надел очки, долго разглядывал план, водил пальцем по линии.
— Теплица моя?
— Ваша.
— Огород?
— Ваш.
— А дровник?
— А дровник надо будет перенести. Он мне к бане проход закрывает. Если согласны, подпишем акт, Руслан на следующей неделе приедет.
Аркадий Семенович снял очки, сложил их и сунул в карман рубашки.
— Я его куда перенесу? Он двадцать лет там стоит.
— Не знаю. Вон за сараем у вас место есть.
— Там сыро.
— Тогда навес поставьте.
Он помолчал, глядя на распечатку.
— Это ты мне за то, что я тогда наорал?
— Нет, — сказала Лариса. — Это я вам за то, что мне проход к бане нужен. А за то, что вы наорали, ничего. Просто не надо больше так.
Лыков снова надел очки, будто хотел перечитать план, хотя смотреть там было уже не на что.
— Ладно, — сказал он. — Подпишу.
Акт они подписали в следующий четверг, прямо на капоте Руслановой машины. Руслан сфотографировал оба паспорта, пожал руки и уехал в Ростов сдавать документы. Аркадий Семенович постоял у забора, посмотрел на дровник, на поленницу, которая в нем еще оставалась после зимы, и ушел к себе, ничего не сказав.
В субботу Лариса проснулась в седьмом часу от стука. Она вышла на крыльцо в куртке поверх пижамы. Лыков в старой кепке и рабочих перчатках отрывал гвоздодером доски от крыши дровника, а у сарая уже лежали четыре свежих столба и стояла тачка, доверху нагруженная поленьями.
— Чего встала? — сказал он, не оборачиваясь. — Раз проснулась, бери тачку. Сам я до обеда не управлюсь.
