Но свекровь даже представить не могла, что невестка давно узнала всё о её прошлом...
Повышение казалось для неё началом новой жизни. Невестка вернулась домой сияющая — мужа переполняла гордость, а вот свекровь, как обычно, лишь скривила губы.
— Представляете, — радостно сказала невестка, снимая пальто. — Меня повысили! Теперь я директор филиала. Зарплата в три раза больше. Мы наконец-то сможем позволить себе отдельную квартиру…
Муж обнял её, поднял на руки, закружил. Свекровь же холодно бросила:
— И что ты сделала ради этой должности?
Свекровь явно намекала на что-то грязное.
— А внуки когда? Или карьера важнее?
Невестка сжала губы. Как и все четыре года брака, она промолчала. Но внутри что-то шевельнулось — предчувствие, что её терпение заканчивается.
В честь повышения она устроила небольшую вечеринку. Родные, коллеги, начальство — все смеялись, поздравляли, поднимали бокалы. В воздухе было лёгкое, праздничное настроение.
До тех пор, пока свекровь не решила «блеснуть».
Она громко постучала ложечкой по бокалу, привлекая внимание, и с притворной улыбкой произнесла:
— Хочу выпить за мою любимую невестку! За то, что она добилась всего… через короткие юбки и ночные совещания.
Раздался смех — неловкий, растерянный. Невестка встала медленно, как будто боялась, что ноги подкосятся. Муж дернул её за руку:
— Не надо… прошу…
Но она впервые в жизни не послушала.
Она посмотрела свекрови прямо в глаза:
— Да… короткие юбки. Именно так. Я же беру пример со своей свекрови, которая в молодости работала в борделе. Разве не так? А бывшие поклонники до сих пор помнят ее.
Стол замолчал. Кто-то уронил вилку.
Свекровь дернулась, побледнела.
— Что ты несёшь? — прошипела она. — Прекрати сейчас же!
Но невестку уже невозможно было остановить.
Невестка достала из сумки старую выцветшую фотографию, аккуратно положила её на стол перед всеми и сказала то, от чего все гости были в ужасе...
— Осинники. Ресторан «Сатурн». Вот она, вторая справа. Спросите любого, кто там жил, что это было за заведение и кто там работал.
Марина не узнала собственный голос. Он был ровный, почти вежливый, и от этого получалось ещё хуже.
Тамара Петровна не стала кричать. Она вытерла руки о салфетку, порылась в кармане кофты, достала очки в футляре — те самые, в которых читала рецепты, — надела и наклонилась над снимком. Смотрела долго. Гости ждали, что она сейчас или заплачет, или швырнёт фотографию в лицо. За столом стало слышно, как на кухне капает из плохо закрытого крана.
— Вторая справа — это Валя Кострина, — сказала Тамара Петровна. — А я вот, с краю. С подносом.
Она подвинула фотографию к сыну.
— В «Сатурне» я работала полтора года. Сначала в подсобке, потом в буфете. Про всех, кто там работал, в городе говорили одно и то же, тут ты угадала. И судимость у меня есть. Кража. Условно, два года. Мне было девятнадцать.
Егор не пошевелился. У него было такое лицо, какого Марина за четыре года не видела ни разу: не злое, не растерянное — пустое, как будто из него вынули то, чем он обычно смотрел на людей.
— Тебе бы я сама сказала, — проговорила Тамара Петровна, глядя только на него. — Когда-нибудь. Наверное, никогда.
Потом она выпрямилась и обвела глазами стол — коллег Марины, начальника, тётю Люду из Тулы, соседей.
— Ешьте, остынет. Курица хорошая получилась.
И ушла в свою комнату, тихо прикрыв за собой створку.
Никто, разумеется, есть не стал. Виктор Андреевич, региональный директор, встал первым, аккуратно составил свою тарелку на чужую и в прихожей, застёгивая пальто, сказал негромко:
— Марина Сергеевна, в понедельник в девять зайдите ко мне. Не в филиал, в управление.
Жанна, коллега, с которой они полгода шли на одну и ту же должность, задержалась дольше всех. Она стояла у обувницы и что-то быстро писала в телефоне, чуть улыбаясь уголком губ. Увидела, что Марина смотрит, убрала телефон и сказала:
— Классная у тебя семья. Живая.
Когда все ушли, Егор начал собирать бокалы. Он делал это очень медленно, по одному, и Марина стояла в проходе и ждала, когда он наконец что-нибудь скажет.
— Где ты это взяла, — сказал он наконец, не поднимая головы.
— В марте. У меня была командировка в Кемерово, я взяла машину и съездила в Осинники. Один день. Нашла её подругу, Валентину. Она мне рассказала и дала фотографию.
— В марте, — повторил Егор. — Полгода. Ты полгода это в сумке носила.
— Не в сумке. В шкафу, под документами.
Он поставил бокалы в раковину и наконец повернулся.
— Я знаю, что она тебя грызла. Я знаю, что я не заступался. Думал — потерпи, она старая, характер такой, у неё кроме нас никого. Это моя вина, я её признаю. Но ты сегодня не за себя ответила, Марина. Ты ей швырнула в лицо то, чего сама не проверила. Ты даже на снимке не туда пальцем показала.
— Я проверила достаточно, чтобы понять, что она не имеет права меня учить.
— Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь? — он смотрел на неё почти с любопытством. — При моём соседе. При твоём начальнике.
Он взял с полки початую бутылку минералки и ушёл к матери на кухню. Марина слышала до трёх ночи, как там негромко разговаривают: сначала он, потом долго она, потом опять он. Ни одного слова разобрать было нельзя. Утром на столе стояли две пустые чашки, а Тамара Петровна в халате мыла пол в коридоре — она всегда мыла пол, когда была не в себе.
— До первого числа съедете, — сказала она, не разгибаясь. — Квартира моя, приватизирована на меня, спорить не о чем.
— Тамара Петровна…
— Не потому, что ты меня оскорбила. Меня в этом городе оскорбить уже нечем, всё сказали тридцать пять лет назад и сказали громче. — Она выпрямилась, отжала тряпку. — А потому, что я не хочу видеть тебя утром на своей кухне. Ни утром, ни вечером. У тебя теперь три оклада, ты сама говорила. Найдёшь.
Марина хотела сказать про первый взнос, про то, что они копили, про то, что цены за лето снова выросли. Получилось только:
— Хорошо.
В понедельник в девять Виктор Андреевич не предложил ей сесть сразу, а сначала долго искал в бумагах какой-то отчёт, которого там не было. Потом сел напротив, не за стол.
— Приказ я не отзываю, — сказал он. — Филиал ваш. Знаете, почему я вас поставил, а не Жанну Витальевну? Не за показатели, у неё показатели не хуже. В прошлом году Гурьянов орал у вас в переговорной сорок минут, весь этаж слышал. Вы сидели и молчали, а потом он вернулся и переложил к нам оборотку. Я тогда решил, что вы человек, который умеет держать лицо. В субботу я увидел другое.
— В субботу был не рабочий вопрос.
— В субботу за моим столом сидели шесть моих сотрудников, — он сказал это без нажима, устало. — И теперь у нас в управлении шутка. Про юбки и ночные совещания. Никто не верит, все повторяют. Марина Сергеевна, эту шутку принесли из вашего дома, но донесли-то её вы.
Он полистал что-то в телефоне.
— Заместителем возьмёте Жанну Витальевну.
— Она шла на моё место. Она будет ждать, когда я ошибусь.
— Именно, — кивнул Виктор Андреевич. — Вам полезен человек, который не будет вам поддакивать. У вас, я смотрю, вокруг мало таких.
Жанна пришла в филиал в среду, положила на стол свою кружку с надписью «Лучший сотрудник», села и сказала:
— Я не просила.
— Я тоже.
— Тогда договоримся: я работаю, ты не делаешь вид, что мы подруги.
На этом они и остановились. Через неделю выяснилось, что работать Жанна умеет лучше, чем Марина о ней думала.
А фотография так и лежала в сумке. Марина возвращалась к ней вечерами в съёмной двушке у станции, которую нашёл и оплатил Егор — из тех денег, что они складывали на первый взнос. Он сказал коротко: «Взнос мы теперь года три не соберём, пусть будет съём», и молча возил вещи на своей старой «мазде», три ходки в субботу и две в воскресенье. Жил он тоже здесь, но приходил поздно и разговаривал в основном о розетках и счётчике.
В середине октября Марина взяла отгул, села в машину и снова поехала в Осинники. Она не очень понимала, зачем. Наверное, ей нужно было услышать, что она хотя бы в главном была права.
Валентина Кострина жила в двухэтажном доме на четыре хозяина, торговала на рынке носками и мёдом и в свои шестьдесят красила волосы в тот же цвет, что тридцать лет назад. Она узнала Марину сразу и обрадовалась — искренне, как радуются живому человеку в пустой день.
— Ну что, поговорила со свекровушкой?
— Поговорила. Валентина Ивановна, я вас тогда спросила про «Сатурн», а вы мне рассказали про Тамару. Про мужчин, про то, что она… Она там буфетчицей работала.
— И буфетчицей, — легко согласилась Валя, разливая чай. — И я буфетчицей. Все мы буфетчицы. Только про «Сатурн» весь город одно говорил, и про меня то же самое говорили, и что я, каждому в рот загляну?
— Вы дали мне фотографию и сказали: вторая справа.
— А ты пришла и спрашивала так, будто уже всё про неё решила. — Валя посмотрела на неё поверх чашки, и в этом взгляде не было ни стыда, ни хитрости, а было что-то очень спокойное. — Мне что, с тобой спорить? Ты городская, на машине, у тебя глаза злые. Я тебе рассказала так, как тебе надо было.
Марина отставила чашку.
— А судимость?
— А судимость настоящая. Триста двадцать рублей из кассы. — Валя помолчала. — Брали обе. Тогда все брали, и директор брал, и повар брал вагонами. Только смена в тот день была её, и записи её рукой. Меня на суде спросили — я сказала, что ничего не знала. Испугалась. Мне двадцать было, у меня мать лежачая.
— То есть вы её…
— Я её не топила. Я себя вытащила. Это разные вещи, дочка, ты просто пока не знаешь, что они разные. — Валя пододвинула к ней вазочку с сушками. — А она, как уехала, написала в ОБХСС письмо, что я тоже брала. Меня полгода таскали. Не посадили, но из торговли выкинули, я в котельной потом двенадцать лет. Так что мы с ней квиты, и ты нам обеим не судья.
Всю обратную дорогу — четыре часа по мокрой трассе — Марина думала, что везёт домой не оправдание, а грязь, в которой перепачканы обе. И что предъявить это Тамаре Петровне как подарок будет ещё глупее, чем тот тост.
Она всё равно поехала. В субботу утром, зная, что Егор к матери придёт только к обеду.
Тамара Петровна открыла, не удивилась, впустила в коридор и дальше не пустила.
— Я была у Валентины, — сказала Марина. — Она рассказала, как всё было. Что деньги брали вдвоём, что она на суде отказалась.
— И что теперь? Мне медаль?
— Я хотела вам вернуть…
— Что вернуть? — Тамара Петровна стояла, скрестив руки, и в халате, без косметики, была очень похожа на женщину с фотографии — ту, с краю, с подносом. — Ты хотела, чтобы тебе самой стало не так стыдно. Ты приехала не мне, ты приехала себе. Хорошая девочка, разобралась, привезла правду.
— Я приехала потому, что я испортила вам жизнь на глазах у двадцати человек.
— Жизнь ты мне не испортила, — сказала свекровь. — Жизнь мне испортили раньше и надолго, ты просто напомнила, как это делается. Ты сыну испортила. Он теперь про меня знает то, что я тридцать лет прятала не от людей, а от него. Я ему говорила, что уехала из Осинников на комсомольскую стройку.
Она отвернулась, поправила на крючке чужую куртку.
— Про юбки я сказала подло, — проговорила она в стену. — Я знаю, откуда я это взяла. Мне это самой говорили, и в очереди, и в отделе кадров, и один раз участковый. Я тебе это подсунула, потому что у меня оно всегда под рукой. Прощения я просить не буду. И тебе не дам, ты его по-честному и не просишь.
— Не прошу, — согласилась Марина.
— Вот и хорошо.
Дверь она закрыла не сразу, постояла, придерживая её ногой, и добавила:
— Внуков я больше поминать не стану. Не думай, что я подобрела. Просто не хочу, чтобы ты потом всем рассказывала, как я тебя доводила. Мне одной легенды на жизнь хватило.
В филиале в это время шёл квартал, и Марина, как позже выяснилось, почти его провалила. Она забыла продлить согласование по крупному клиенту — тому самому Гурьянову, — просто выпало из головы между переездом и Осинниками. Заметила Жанна. И не пришла к ней, не положила бумажку на стол, не сказала «я тебя прикрыла». Она сама позвонила Гурьянову, сама поехала к нему на склад в пятницу вечером, а потом написала Виктору Андреевичу — с копией Марине, чтобы всё было по-честному, но всё-таки написала.
Марина прочитала письмо трижды. Первым желанием было вызвать Жанну и спросить, зачем через голову. Она даже набрала внутренний номер и положила трубку.
В понедельник на планёрке, при всех шести сотрудниках, она сказала:
— По Гурьянову. Пролёт мой, согласование просрочила я. Сделку вытащила Жанна Витальевна, в свои выходные. Премию по итогам квартала я запрошу на неё, а не на филиал.
Кто-то из операционистов хмыкнул. Жанна смотрела в свой блокнот и рисовала там квадраты. После планёрки она задержалась.
— Могла не говорить, — сказала она. — Я бы не стала напоминать.
— Стала бы.
— Стала бы, — согласилась Жанна и впервые за месяц засмеялась. — Ладно. Ты, оказывается, не совсем железная.
А на корпоративе в ноябре кто-то из соседнего отдела, уже подвыпив, всё-таки пошутил про ночные совещания. Марина услышала, налила себе воды и не повернулась. Шутка упала в стол и там осталась; больше её при ней не повторяли, а без неё — Марина знала — будут повторять ещё долго, и с этим ничего не сделаешь.
Егор сказал про субботы в конце октября, когда прикручивал в новой квартире карниз.
— Я к матери буду ходить по субботам. Один. Тебя звать не буду, и ты не проси.
— Хорошо.
— И ещё. — Он подержал во рту шуруп, вынул, вставил. — Ты никогда больше не будешь держать про людей запас. Ни про неё, ни про кого. Если у тебя на кого-то что-то есть — скажи в лицо в тот же день или выброси. Я с человеком, у которого в шкафу лежат чужие фотографии, жить не смогу.
Он говорил это спокойно, не оборачиваясь, и Марина понимала, что это не просьба и не условие для торга. Это было сказано один раз и на всю оставшуюся жизнь.
— А если я скажу в лицо и в тот же день, ты опять будешь дёргать меня за руку?
Егор поставил дрель на подоконник.
— Не буду, — сказал он. — Но и в её сторону я больше молчать не стану. Ни за тебя, ни за неё. Мне надоело быть посередине, я в этом четыре года прожил и, честно говоря, устал больше вас двоих.
В первую субботу декабря Тамара Петровна приехала сама. Марина как раз собирала в комнате стеллаж, купленный по акции, и сидела на полу среди досок и пакетиков с винтами, когда позвонили в дверь.
Свекровь вошла в прихожую, не разуваясь, поставила на пол большой пакет.
— Ботинки его зимние, — сказала она. — И паспорт с военником, они у меня в шкатулке лежали. Заберите уже, а то будете потом всё через меня.
Она обвела глазами пустую комнату, задержалась на голых окнах.
— Дует у вас. Хозяйка окна не меняла, что ли.
— Сказала, весной.
— Весной, — повторила Тамара Петровна с тем самым выражением, от которого Марина четыре года сжимала губы. Но дальше она ничего не сказала. — Он ко мне сегодня приходил. Обедал. Я его не звала, сам ходит.
— Я знаю.
— Ну, знаешь и знаешь. — Она застегнула пальто, которое и не расстёгивала. — Пятичасовым поеду, а то темно.
Когда она ушла, Марина заглянула в пакет. Ботинки были в мокром от дождя пакете, внутри отсырела газета. Она вынесла их на балкон и поставила на табуретку, подальше от перил, чтобы не намокли опять.
Егор пришёл в девятом часу, увидел в прихожей пустой пакет и документы на полке.
— Мать была?
— Была, — сказала Марина. — Ботинки твои на балконе, сохнут.
