Видимо, она забыла, что семь лет назад сама выставила меня за дверь. Когда я при всех громко озвучил свой ответ, её лицо исказилось от ужаса.....
Вера Степановна едва переступила порог, как начала осматривать дом с таким видом, будто приехала принимать чужую собственность. Она заглядывала в комнаты, открывала шкафы, трогала мебель и то и дело спрашивала, сколько всё это стоило. Кирилл молча ходил следом, разглядывая просторный холл, камин и лестницу с плохо скрываемой завистью.
За столом мать снова заговорила о пустующих комнатах. Она жаловалась, что для нас с Софией дом слишком большой, тогда как Кирилл собирается жениться и не может позволить себе отдельное жильё. Брат тут же оживился и заявил, что с удовольствием поселился бы здесь.
Я уже понимал, зачем они приехали, но всё ещё надеялся, что ошибаюсь.
Вера Степановна пересела ближе, взяла меня за руку и заговорила подчеркнуто ласково. По её словам, решение было простым и выгодным для всех: дом нужно было переписать на Кирилла, а нам с Софией — переехать к ней. Одной комнаты, как она уверяла, молодой бездетной паре вполне достаточно.
В гостиной повисла тяжёлая тишина. София побледнела, Кирилл довольно закивал, а мать продолжала объяснять, насколько разумно будет распорядиться моим домом.
Перед глазами вдруг возник старый чемодан, выставленный за дверь в день моего восемнадцатилетия. Я вспомнил дождь, щелчок замка за спиной, первую ночь на вокзале и семь лет, в течение которых мать ни разу не поинтересовалась, жив ли я.
Теперь она сидела в доме, построенном моими руками, и убеждала меня добровольно отдать его любимому сыну.
Я медленно высвободил руку, поднялся из-за стола и повернулся так, чтобы меня слышали София и Кирилл.
Затем посмотрел матери прямо в глаза и громко произнёс свой ответ — и её лицо исказилось от ужаса....
— У меня нет матери, — сказал я. — Есть Вера Степановна, которая семь лет назад выставила мой чемодан под дождь и ни разу не набрала мой номер. Дом я не перепишу. И вы двое в него больше не войдёте. Ни сегодня, ни через десять лет, ни когда у нас родятся дети.
За столом сидели одиннадцать человек. Соседка Раиса с мужем, две девочки из салона, где работала София, её напарница Оксана, Пал Палыч — старик, которому я два года назад перекрывал крышу и который с тех пор считал меня чуть ли не родственником. Все они смотрели в тарелки, но слышали каждое слово, и я говорил именно для них. Мне было мало сказать «нет» матери. Мне надо было, чтобы это «нет» услышал весь Кушнаревский переулок.
Вера Степановна встала так резко, что стул поехал по новому полу и оставил на нём царапину. Потом она заговорила — быстро, сбиваясь, о том, что я всегда был чёрствый, что она поднимала нас одна, что кусок хлеба мне не даром доставался. Кирилл дожевал салат, вытер рот и пошёл за куртками. У порога он обернулся:
— Половина кровли на этом доме моя. И окна. Ты ещё вспомнишь, братик.
Я тогда решил, что это обычная его манера — сказать напоследок гадость и уйти. Проводил их до калитки, вернулся, поднял стул, сел и налил себе. Гости минут двадцать делали вид, что ничего не было, потом стали расходиться. Оксана уходила последней и в прихожей громко, чтобы я услышал, сказала Софии: «Ну ты держись».
Ночью София мыла посуду и не разговаривала со мной. Я стоял в дверях кухни и ждал, когда она начнёт.
— Это я им позвонила, — сказала она наконец. — Ты знаешь. Я нашла номер твоей матери в прошлом году и позвонила первая.
— Знаю.
— Я хотела, чтобы у тебя была мать. У меня нет отца, мать в Тольятти, я к ней раз в год езжу. Мне казалось, ну как это — человек живёт в двадцати минутах на автобусе и не знает, что сын дом построил.
— Она знала.
София поставила тарелку на сушку и повернулась.
— Артём, я не про неё. Я про то, что ты сделал это при Оксане. При Раисе. Мне с этими женщинами работать. Мне их головы мыть. Ты полгода молчал, а потом высказался за всех сразу, и я сидела рядом как дура и не знала, куда деваться.
— Мне надо было промолчать? Сказать «конечно, мама, забирай»?
— Тебе надо было выйти с ней в другую комнату.
Мы поспорили ещё минут десять и разошлись обиженные. Я тогда был уверен, что прав целиком, до последней запятой, и от этой уверенности мне было тепло, как от печки.
Через два дня, в четверг, у калитки стояла Алина. Невеста Кирилла. На новоселье её не было — Кирилл сказал, что она в смене, — и я видел её всего дважды, оба раза мельком. Невысокая, в мокрой куртке, автобус до нас ходит редко, и последние два километра она, похоже, шла пешком.
— Можно я зайду? — спросила она. — Мне не к вам в гости. Мне спросить.
Мы сели в той же гостиной, где три дня назад сидела мать. Алина не стала снимать куртку. Она достала телефон и повернула экраном ко мне.
— Это ваш дом?
На фотографии был мой дом. С новой кровлей, ещё в лесах, с наклейками на стёклах. Фотографию я узнал — я сам её выкладывал в мае. Только подписана она была не мной. «Кровлю закрыли, окна поставили. К сентябрю заходим».
— Кирилл отправил это моим родителям, — сказала Алина. — В мае. Они дали нам деньги на достройку. Гараж продали и сад. Почти полмиллиона. Отец полгода спрашивал, когда приедет посмотреть, а Кирилл всё говорил: там грязь, там стройка, потом, потом. А в воскресенье мне мать твоя звонит и говорит, что старший сын не отдаёт брату дом.
Я долго смотрел на экран. Потом спросил, откуда у Кирилла металлочерепица.
Кровлю мне привёз он. В апреле. Позвонил и сказал, что есть выход на фирму в Самаре, что берут они большой объём и остатки уходят почти по себестоимости, и окна тоже — заказ отменился, стоят на складе, размеры почти мои. Я тогда обрадовался так, как в жизни редко радуюсь. Не кровле. Тому, что брат позвонил и что-то мне везёт. Я отдал ему сто тридцать тысяч и не спросил ни счёта, ни накладной. И, если честно перед собой, я знал, что так дешево не бывает. Просто мне очень не хотелось это знать.
Алина листнула переписку. Счёт на кровлю и окна, оплаченный полностью, в мае. Сумма была почти в три раза больше того, что я отдал.
— Ваш дом стоит под нашей крышей, — сказала она. И не заплакала, и не повысила голоса, просто сидела в мокрой куртке.
И тут я сделал вторую свою глупость за неделю.
— Ты ко мне приехала счёт выставлять? — сказал я. — Я твоих денег в руках не держал. Иди к жениху и спрашивай у него, куда он полмиллиона дел.
Она встала и пошла к двери. У порога сказала:
— Я и спросила. Он говорит, что вложил всё в дом брата. И что вы теперь его кинули.
Я догнал её уже на дороге, у поворота к трассе. Посадил в машину, довёз до автостанции и всю дорогу молчал, потому что говорить было нечего.
К матери я поехал в тот же вечер. Двушка на Заводской, тот же линолеум, тот же запах жареного лука. Кирилл был дома, в трениках, играл в телефон. Я положил на стол распечатку счёта — Алина переслала мне фото.
— Где деньги?
Он сначала смеялся. Потом начал объяснять, и объяснение у него было готовое, обкатанное: часть ушла на займы, он в позапрошлом году взял три микрозайма и перекрывал один другим, часть — на кольцо и ресторан, часть просто «на жизнь». А кровлю он мне привёз, между прочим, из этих же денег, так что нечего изображать чистенького.
— Ты меня подставил, — сказал я.
— Я тебе крышу закрыл! — заорал он. — Ты бы её ещё год кроил по кускам, я тебе всё сразу привёз! Ты хоть раз спросил, откуда? Не спросил. Тебе было удобно.
Вот это была правда, и она была тяжелее всего остального.
Я взял его за рубашку и вжал в дверной косяк. Он не сопротивлялся, только зажмурился и стал тонко, по-детски кричать «мама». Я его отпустил и вытер руку о штаны.
Мать всё это время стояла в проходе с полотенцем. Когда я отпустил Кирилла, она сказала не «уйди» и не «прости».
— Ну а если бы ты дом отдал? — сказала она. — Он бы продал, отдал бы Анатолию деньги, и всё бы кончилось тихо. И тебе бы ничего не было, ты молодой, руки есть, второй построил бы.
Я переспросил, правильно ли понял: она приехала на новоселье, зная про долг, и предлагала мне отдать дом на продажу.
— А что мне было делать? — сказала она. — Кирилл слабый. Ты сильный. С тебя не убудет.
Больше в этой квартире делать было нечего. Уже в прихожей я всё-таки спросил про чемодан. Зачем тогда, в мой день рождения. Она ответила спокойно, как о деле давнем и ясном: Игорь тогда собирал на машину, я отказался отдать зарплату, а мужчина в доме важнее, и вообще мне было восемнадцать, я мог устроиться. Игорь ушёл от неё через три года. Она рассказала это так, будто это меня как-то оправдывает или её оправдывает, — я так и не понял.
Отец Алины приехал в субботу. Анатолий Петрович, электрик с водоканала, невысокий, с руками в мелких порезах. Он обошёл дом снаружи, поднял голову, посмотрел на кровлю, потом на окна, потом сказал:
— Хороший дом. Только полдома моего.
Я объяснил ему всё, как было. Он выслушал, не перебивая, и ответил:
— Мне твоя правда без надобности. Мне деньги дочери нужны. Я в понедельник иду в полицию, писать на Кирилла. Дом мне твой не нужен, я не сумасшедший. А вот эти железки, — он кивнул наверх, — куплены на мои. Хочешь под ними жить — рассчитывайся.
Он сел в свою «Ниву» и уехал, а я остался стоять во дворе.
Юридически я был чист. Мне это объяснил бы любой человек, и я сам себе это объяснял всю субботу и половину воскресенья. Никаких обязательств, ни расписки, ни договора — брат обманул родителей своей невесты, купил материал, продал мне его в три раза дешевле и сказал, что это скидка. Я мог не платить ничего. Мог даже развернуться и уйти в свою правоту, как в тёплый дом.
Только у нас с Софией лежали деньги. Мы собирали их два года — она снимала кресло в салоне у Оксаны и мечтала о своей комнате, чтобы два кресла, вывеска и мойка, и уже приценивалась к помещению у рынка. Денег было почти сколько нужно.
В воскресенье вечером я поехал к Анатолию Петровичу и отдал ему всё, что у нас было, и написал расписку на остаток — на то, что кровля и окна стоили сверх того, что я отдал Кириллу. Разницу я закрыл через Пал Палыча: старик давно хотел переделать дом сына под сдачу и согласился заплатить мне вперёд за всю работу — за зиму, за отделку двух этажей, за то, что я буду ездить туда каждый день до апреля. Он выдал мне деньги в конверте и сказал:
— Ты дурак, но дурак с понятиями. Только у меня халтуры не будет, я тебя выжму.
Софии я сказал только в понедельник, вечером, когда всё уже было отдано.
Она не кричала. Она вышла в холл, села на нижнюю ступеньку лестницы, той самой, на которую Кирилл смотрел с завистью, и сидела там минут пять. Потом сказала:
— Ты со мной вообще советоваться собираешься когда-нибудь?
— Ты бы согласилась.
— Может, и согласилась бы. Может, я бы сказала: отдай половину, а вторую пусть его мать отдаёт, у неё квартира. Может, я бы вообще сказала: пусть Анатолий Петрович судится с Кириллом, а не с тобой. Ты не дал мне сказать ничего. Ты сначала при всём столе решил за нас, теперь за нас деньги отдал. Я в этом доме кто?
Она собрала сумку и в среду уехала в Тольятти к матери. Сказала — на две недели, и я не стал спрашивать, что после.
Дальше пошли самые пустые дни в моей жизни. Городок наш маленький, и к пятнице все уже знали, что Артём Ковригин выгнал родную мать из дома на новоселье. Версия ходила короткая и удобная: построил хоромы и загордился. Раиса, соседка, перестала здороваться. Отказалась женщина с Первомайской, у которой я должен был делать санузел, и её сестра, которая стояла на весну. Пал Палыч, когда я приехал к нему на объект, сказал:
— Мне про твою семью в очереди рассказали. Мне твоя семья крышу не кроет. Работай.
Заявление Анатолий Петрович всё-таки написал, но потом, когда я привёз ему деньги, забрал. Не из жалости к Кириллу — ему сказали, что дело будет тянуться год, а Кирилла посадят или не посадят, а денег не прибавится. Он взял с Кирилла расписку и график, по десять тысяч в месяц, и повесил её, как он сам сказал, «на видное место». Свадьбу Алина отменила ещё раньше, до всего этого, — просто сказала матери, что не пойдёт, и уехала в Самару на курсы.
Мать пришла ко мне в конце октября. Пешком от автобуса, с сумкой, в которой были пирожки. Я не пустил её в дом, но и не прогнал — мы стояли во дворе, у поленницы.
— Холодно, — сказала она. — Ты бы навес сделал сюда.
Я молчал. Она поставила сумку на пенёк.
— Я тебе не враг, Артём. Я квартиру потом на тебя перепишу, вот вслух говорю. Мне немного надо.
— Не надо мне твоей квартиры.
Она покивала, будто ждала этого, и перешла к главному. Ей нужно было не денег. Ей нужно было, чтобы я взял Кирилла в бригаду. Чтобы он с апреля ходил со мной и отдавал долг с зарплаты, потому что сейчас он на складе получает копейки, а по расписке платить нечем и она уже взяла кредит, чтобы за первые месяцы внести.
— Он рядом с тобой человеком станет, — сказала она. — Тебя послушает.
Я стоял и думал об этом дольше, чем сам от себя ожидал. Взять — значит каждое утро видеть его в кабине, каждый вечер считать, сколько он украл шурупов, и объяснять заказчикам, чей он брат. Не взять — значит она пойдёт по городу и будет говорить, что я и последнюю дверь брату закрыл, и будет в этом права.
— Нет, — сказал я.
Она подняла сумку.
— Значит, у меня один сын.
— Значит, один.
Я довёл её до остановки, потому что там нет фонаря и в грязи по темноте она бы точно упала. Мы шли молча, я держал её сумку, она держалась за мой локоть. На остановке я поставил сумку на скамейку и ушёл, не дожидаясь автобуса. Про пирожки она забыла — они остались у меня в руках, и я их потом съел, все, за два вечера, и мне было противно от того, что они вкусные.
София вернулась через семнадцать дней, не через четырнадцать. Приехала на утреннем автобусе, я даже не знал, что она едет. Разулась в прихожей, прошла по холлу, посмотрела наверх, на второй этаж, где до сих пор стояли только стойки под перегородки, и сказала:
— Тут можно два входа сделать. С торца лестницу наружу, и наверху отдельная квартира. Три комнаты. Люди же снимают.
— София.
— Подожди. Я в Тольятти работала эти две недели, у материной знакомой в салоне. Я поняла, что мне на своё помещение теперь три года собирать. Три года я не хочу. А если мы верх сдадим, будет год.
Она села на ступеньку, там же, где сидела в тот вечер, и посмотрела на меня снизу.
— И ещё. Я больше никому не звоню. Ни матери твоей, ни Кириллу, ни на праздники. Ты меня будешь потом спрашивать: может, позвать? Не буду. Это я тебе один раз говорю, чтобы ты потом не удивлялся.
Я сказал, что понял. Потом сказал, что деньги отдал зря так, в одиночку. Она ответила, что деньги-то, может, и правильно, а вот в одиночку — нет, и что если такое ещё раз повторится, разговор будет другой. Мы даже не помирились толком в тот день. Просто она осталась, и вечером мы сидели на кухне и считали на бумажке, сколько уйдёт на отдельный вход.
Второй этаж мы закрыли к февралю, между объектами Пал Палыча, из того, что оставалось от стройки. Лестницу я вывел с торца, под козырёк, чтобы жильцы ходили своим ходом и не через наш холл. Марина, медсестра из районной больницы, с двумя мальчишками, посмотрела и сразу согласилась, потому что в городке снимать почти негде, а тут комнаты большие и до школы автобус.
Мы с Софией живём внизу — спальня, кухня, гостиная с камином, который я топлю через день, чтобы верх не выстывал. Наверху постоянно топают. Мальчишки гоняют по коридору, и половицы над нашей спальней ходят, надо будет летом перебрать и подбить лаги.
Мать про жильцов узнала — в нашем городе всё узнают — и передала через Раису, что вот, мол, дожил, чужих людей в дом пустил, а брату комнаты не нашлось. Я это выслушал от соседки через забор и ничего не ответил, потому что мне надо было к трём быть на объекте.
В субботу я привинчивал перила на наружной лестнице — обещал сделать до весны, а лёд уже был. Марина стояла на площадке с ведром и ждала, пока я освобожу проход.
— Крепко, — сказала она, подёргав поручень.
— Крепко, — согласился я. — Кровля хорошая, лестница будет по кровле.
Она не поняла, что я имел в виду, и я не стал объяснять. Дотянул последний саморез и пошёл в мастерскую за скобами: до темноты надо было закончить, а с восьми утра меня ждал Пал Палыч.
