Свекровь живёт в соседнем доме, поэтому иногда забегает к нам прямо в домашнем халате.
— Я на пять минут, сахар закончился!
Но в тот день пять минут растянулись на целый час.
Пока я готовила чай, она заметила на туалетном столике несколько маленьких флакончиков.
— Это что ещё за коллекция?
— Арабские масляные духи. Только не начинайте…
Через полчаса свекровь уже открывала каждый флакон и наносила ароматы на запястья.
Когда собралась домой, она почему-то быстро попрощалась и всю дорогу до двери придерживала карман халата.
Я ничего не заподозрила.
А вечером решила снова протестировать ароматы и замерла: одного флакона нет.
Позвонила свекрови.
— Ничего мне рассказать не хотите?
В трубке повисла тишина.
— Я завтра верну…
Оказалось, один аромат понравился ей настолько, что она решила «всего на вечер одолжить» флакон и показать свёкру.
Сам набор мне как раз понравился возможностью выбирать: внутри 6 масляных женских ароматов по 6 мл, поэтому не приходится покупать большой флакон вслепую. Сегодня хочется одного настроения — выбираю один, на встречу или праздник могу взять другой.
Маленькие флаконы удобно хранить дома и брать с собой, а благодаря масляному формату аромат наносится точечно — мне хватает совсем небольшого количества.
Наверное, поэтому я и решила утром не скандалить. Ну взяла человек флакон на вечер, ну не спросила. Но в половине восьмого, когда Соня ещё дожёвывала бутерброд, в дверь позвонили. Нина Петровна стояла на пороге уже одетая, в пальто, и держала перед собой мой «Ясмин» — на два пальца ниже, чем был.
— Вот. Целый почти, — сказала она и, не разуваясь, прошла на кухню. — И вот ещё.
Она положила на стол вырванный из блокнота лист. Восемь фамилий, напротив каждой — цифра. И придавила листок сверху свёрнутыми деньгами.
— Это что?
— Это заказы. Люба с третьего, Галина Тимофеевна, Оксанка из второго подъезда, ещё Танька из регистратуры и три женщины из очереди к терапевту. Все хотят вот этот, жасминовый. Я сказала — четыреста рублей флакончик, к субботе будет. Деньги вперёд взяла, а то они передумают.
Я стояла с чайником в руках и считала. Восемь флаконов по четыреста — это больше, чем я зарабатываю за два дня маникюра. И это за один час её походов по подъездам.
Духами я торговала третий месяц, и получалось это почти случайно. Клиентки садились ко мне за стол, тянули носом воздух, спрашивали, чем пахнет. Я показывала набор, они просили заказать. Потом просили ещё. Оптовик у меня был один, в Москве, слал транспортной компанией, набирал я минимум от десяти наборов, и всё это было аккуратно, помещалось в обувную коробку под кроватью и никому не мешало.
Проблема нарисовалась сразу, за тем же завтраком, я просто не хотела её видеть. В наборе шесть ароматов и все разные: жасмин, роза, амбер, мускус, сафран и уд. Поштучно поставщик не продавал, только полными наборами. То есть, чтобы дать восьми женщинам их жасмин, я должна была купить восемь наборов и остаться с сорока флаконами того, чего никто у меня не спрашивал. Уд, между нами, пахнет как церковная лавка, соединённая с автосервисом. Его брали раз в жизни и то мужчины.
— Нина Петровна, я не могу восемь жасмина отдельно взять.
— Так возьми сколько надо, — пожала она плечами. — Остальное продадим.
«Продадим». Мне это слово тогда очень понравилось.
Артём, когда вечером услышал про восемь заказов, только хмыкнул: мать двадцать два года стояла за прилавком в галантерее на рынке, у неё это в руках осталось. Он и раньше говорил, что она может продать что угодно кому угодно, включая пуговицы человеку без одежды. Я тогда посмеялась и заказала не восемь наборов, а десять — с запасом.
Через неделю флаконов не осталось совсем. Нина Петровна ходила по домам в халате, потому что «так свои же», доставала из карманов образцы, мазала женщинам запястья и говорила одно и то же: «Понюхай через полчаса, вот тогда и решишь». Никто не мог решить «нет». Уд она сплавила мужу Оксанки, амбер — двум сёстрам с четвёртого, розу разобрали за два дня. К концу второй недели у меня в тетради лежало заказов на двадцать один флакон жасмина, и я впервые в жизни сидела с калькулятором и считала, сколько это выйдет, если так пойдёт до Нового года.
Вышло много. Настолько много, что я взяла деньги, отложенные на репетитора по английскому, добавила выручку и заказала сразу двадцать наборов. Полную предоплату — так дешевле. Соня к репетитору ходила со сентября, и я сказала себе, что пропустим три занятия, а к декабрю верну. Артём про репетитора не знал. Я не то чтобы скрыла, просто не стала говорить, а он не спрашивал, куда я дела деньги из своей коробки.
Груз задержался. Сначала на четыре дня, потом ещё на неделю: у поставщика что-то не пришло с их стороны. Женщины начали звонить. Не мне — Нине Петровне, потому что деньги брала она. Она приходила ко мне каждый вечер, садилась и говорила: «Ну что, Верочка?» — и я слышала в этом «ну что» не упрёк даже, а недоумение человека, который за двадцать два года ни разу не подвёл покупателя.
Коробки пришли в четверг. Я вскрыла первую, открыла жасмин, поднесла к носу — и села на пол. Это был не тот аромат. Похоже, издалека похоже, но плоско и мыльно, и через двадцать минут от него на коже не оставалось почти ничего. Я открыла второй флакон, третий, из разных наборов. То же самое. Написала поставщику. Он ответил спокойно и даже вежливо: партия другая, состав немного изменили, все отзывы отличные, возврат парфюмерии не предусмотрен.
Двадцать один человек ждал жасмин. Деньги были потрачены. Занятия Соня пропустила уже пять.
И я приняла решение, которое потом объясняла себе целую неделю. Я решила ничего не говорить. Разложила флаконы по заказам, отдала Нине Петровне пачку и сказала: разносите. Она понюхала, поморщилась и спросила, точно ли это то же самое. Я ответила, что масло могло чуть-чуть измениться от перевозки, полежит и раскроется.
Она мне не поверила. Это я поняла уже потом, по тому, как она сжала губы и ничего не стала спорить.
Дальше три дня было тихо, а на четвёртый мне позвонила Люба с третьего этажа и попросила зайти. Я зашла. Она молча закатала рукав халата. На внутренней стороне запястья и выше, до локтя, шли мелкие красные пятна, местами расчёсанные. Люба сказала, что мазала три вечера подряд, потом стало чесаться, она сходила в аптеку, ей дали мазь и велели прекратить.
— Верочка, я не в претензии, у меня и на краску для волос так бывало. Но ты что мне продала? Оно же и пахнет иначе, чем у Нины Петровны из флакончика.
— Как — иначе?
— Гуще. Тяжелее. Я ещё удивилась: чего это оно как в церкви немножко.
Я вышла от неё и пошла не домой, а к свекрови.
Дверь открыл Валерий Иванович, кивнул в сторону кухни и ушёл к своему телевизору. Нина Петровна сидела за столом, и на столе стояли мои флаконы — шесть или семь, без колпачков, и рядом маленькая аптечная пипетка, и бутылёк персикового масла из аптеки, и три флакона уда. И Артём. Мой Артём сидел напротив матери с пипеткой в руках, потому что у него руки ровные, он на работе всю жизнь что-то куда-то заливает.
— Вы что делаете?
— Исправляем, — сказала Нина Петровна, не поднимая головы. — Оно жидкое, как вода, я в него уда по капле и маслица. Держится лучше. Люба говорила, Танька говорила — стало держаться.
— Люба сейчас в мази по локоть!
Артём положил пипетку. Медленно, аккуратно, и это меня почему-то разозлило больше всего.
— Мам, выйди на минуту.
— Я в своей кухне.
— Ну тогда я скажу при тебе, — он повернулся ко мне. — Вер, ты сама-то что им отдала? Ты понюхала и отдала. Ты знала, что это другое, и отдала двадцати одному человеку. Мать хоть пыталась что-то сделать, а ты просто надеялась, что не заметят.
Я хотела ответить, что он лил в товар неизвестно что своими ровными руками, а получилось — я стояла и молчала, потому что он был прав, а я нет. И самое поганое было в том, что он не орал. Он спросил, сколько я отдала за партию, я сказала, и он спросил, откуда деньги, и я сказала и про репетитора тоже. Тогда он встал и ушёл в комнату к отцу.
Нина Петровна закрыла флаконы, все шесть, один за другим.
— Ты мне вот что скажи, — произнесла она наконец. — Зачем ты двадцать наборов взяла, если людям нужен был один аромат? Я тебе двадцать один жасмин заказала. Двадцать один. Я тебе про уд ни слова не говорила.
Я объяснила, что поштучно не продают.
— Значит, надо было другого искать, кто продаёт. Или сказать людям: девочки, будет через месяц. Люди подождут, если им честно сказать. Люди не ждут, когда им врут.
Она это сказала не победно, а устало, вытирая стол ладонью, и я вдруг поняла, что она разбирается в этом деле лучше меня, потому что стояла на рынке, когда я ещё в школу ходила, а я третий месяц считаю себя предпринимателем.
Домой я шла долго, хотя идти двести метров.
Ночью я перебрала три варианта. Первый: молчать. Пятнам у Любы найдётся объяснение, она сама сказала — на краску тоже бывает. Второй: тихо вернуть деньги Любе и ещё двум-трём самым громким, а остальным ничего не говорить. Третий я даже не хотела рассматривать, потому что в нём я оставалась без денег на репетитора, без выручки, с сорока флаконами уда под кроватью и с испорченным именем в собственном доме.
К утру я выбрала третий, и не потому что стала лучше, а потому что представила, как через месяц Люба показывает своё запястье в очереди у терапевта и рассказывает, чем её намазала Верка из сорок второй, у которой, между прочим, свекровь духи из дома уносила. Про флакон в кармане халата я в первую неделю рассказала клиенткам как смешную историю, посмеялась вместе с ними, и история уже гуляла по подъездам без меня. Смешное имеет свойство возвращаться не смешным.
Я написала в домовой чат. Написала коротко: жасминовое масло пришло из другой партии, состав изменился, я знала об этом и всё равно раздала заказы, это моя ошибка; у одной покупательницы началось раздражение кожи, поэтому пользоваться не надо; деньги верну всем, кому отдавала, в течение недели, флаконы можно не возвращать, лучше выбросить.
Про пипетку, персиковое масло и уд я не написала ни слова. Не из благородства. Просто если бы я это написала, дальше в чате обсуждали бы не меня, а Нину Петровну, которая ходит по домам в халате, и от этого моим двадцати одному человеку не стало бы легче ни на рубль.
Чат замолчал минут на двадцать. Потом Галина Тимофеевна написала, что деньги ей не нужны, а флакон она оставит, ей нравится. Оксана написала, что предупреждала, все эти масла — химия. Танька из регистратуры попросила вернуть за два флакона, хотя брала один, и мне пришлось лезть в тетрадь и спорить с ней в личных сообщениях, и это было унизительнее всего остального. Ещё одна женщина из второго подъезда молча пришла ко мне вечером с флаконом, забрала свои четыреста рублей, сказала «спасибо, что сказали» и ушла, и от этого «спасибо» мне было хуже, чем от Оксаны.
Деньги я собирала так: продала остатки амбера и мускуса по себестоимости своим же клиенткам, честно объяснив, что это распродажа и почему. Взяла у Артёма из его отложенного на резину. Уд отнесла в барбершоп на углу, где мне за него дали половину цены и попросили больше не приходить. К репетитору Соня вернулась через десять дней, и мне пришлось объяснять преподавательнице, почему мы пропали, и я сказала правду, потому что врать я в те дни разучилась на неделю вперёд.
Про Любу я узнала случайно, дней через пять. Пришла к ней отдавать деньги, а Люба сказала, что уже всё, что Нина Петровна приходила сама, ещё до моего сообщения в чате, принесла деньги за флакон и за мазь из аптеки, сидела и рассказывала, что подмешала туда своего, чтобы держалось, и что она виноватая, а невестка тут ни при чём.
— Она у тебя странная, конечно, — сказала Люба. — Но пришла же.
Со мной Нина Петровна три дня не разговаривала. На четвёртый пришла, села и сказала:
— Ты зачем в чате всё на себя взяла?
— Потому что деньги брала я.
— Деньги брала я, — поправила она. — Люди мне их в руки давали. Ты меня в чате не назвала — и получилось, что я вроде дурочка, которую прикрывают. Я, Вера, сорок лет с людьми работаю. Я сама за себя отвечаю.
Она сидела прямо, руки на коленях, и было понятно, что извиняться она не собирается — ни за флакон, ни за пипетку. И я в тот момент не стала требовать. Я спросила другое: пойдёт ли она собирать заказы дальше.
— На каких условиях? — спросила она. Вот это было самое неожиданное во всей истории. Не обида, не слёзы, а «на каких условиях».
Условия придумывали мы вместе, на моей кухне, полтора часа, и три раза чуть не разошлись по разным квартирам. Она хотела, как раньше: собрать деньги вперёд, потому что «иначе половина передумает». Я сказала — никакой предоплаты, вообще, никогда, даже если человек сам суёт. Она сказала, что тогда заказов будет вдвое меньше. Я согласилась, что вдвое меньше. Она попросила процент — не с продажи, а фиксированно, с флакона, и я поторговалась и уступила чуть больше, чем собиралась, потому что торговаться с ней бессмысленно, это как играть в шахматы с человеком, который знает все твои ходы наперёд, потому что видел их на рынке тысячу раз.
И одно условие я поставила жёстко: она не открывает флаконы. Ни один. Не переливает, не разбавляет, не «исправляет». Пробники я делаю сама и отдаю ей отдельно, помеченные.
— А если опять придёт не то масло?
— Тогда я напишу всем, что не то, и никто ничего не получит.
Она долго молчала, потом кивнула. Не как побеждённая — как человек, который принял к сведению новый порядок в отделе.
Артём в тот вечер стоял в дверях кухни и слушал. Когда мать ушла, он сказал только:
— Я больше в это не полезу. Ни с пипеткой, ни с деньгами. Если она попросит — сам ей откажу.
И отказал, кстати, недели через две, когда она хотела взять у него из гаража подходящие бутылёчки. Я это услышала через стенку и не вмешивалась.
Валерий Иванович про духи заговорил со мной один раз, в лифте, когда мы вместе поднимались с сумками. Сказал, что тот, первый, жасмин был нормальный, что Нина в молодости чем-то похожим пахла, и он тогда, дома, вспомнил и вслух это сказал. И, видимо, лишнего наговорил, потому что она потом два дня к моему столику ходила.
— Она у меня не вороватая, — добавил он. — Она просто быстрая очень.
Из двадцати одного человека ко мне вернулись девять. Люба не вернулась, но здоровается. Оксана в чате до сих пор пишет, что масла — химия, и её никто не переубеждает. Клиенток по маникюру я не потеряла ни одной, а вот про духи первые недели не заговаривала сама, ждала, пока спросят.
В пятницу Нина Петровна позвонила в дверь — впервые за всё это время не в халате, а в куртке и с сумкой, будто пришла по делу, а не за сахаром. Достала новую тетрадку, где на первой странице было выписано пять фамилий, три жасмина и две розы, и рядом приписано её крупным почерком: «денег не брала».
Заказ я в тот вечер оформила только на два аромата вместо шести и написала поставщику, чтобы прислал сначала пробники из той же партии, из которой будет отгрузка.
