Утро после свадьбы пахло лилиями, дорогим парфюмом и немного — остывшим кофе. Солнечные лучи пробивались сквозь плотные шторы отеля, рисуя золотистые полосы на разбросанных вещах: белой фате, небрежно брошенной на кресло, и открытых чемоданах. Анна сидела на краю кровати, глядя на спящего Сергея. Он выглядел таким безмятежным, почти юным в этом утреннем свете. Через пять часов их ждал самолет в Ниццу — начало их долгожданного медового месяца.
Тишину нарушил резкий вибросигнал телефона. Анна вздрогнула, поспешно схватила трубку с прикроватной тумбочки, боясь, что звук разбудит мужа. Номер был незнакомый, городской.
— Алло? — шепотом ответила она, выйдя на балкон.
— Анна Игоревна? Это Марина Дмитриевна, старший специалист центрального ЗАГСа, где вы вчера регистрировали брак, — голос в трубке звучал официально и одновременно странно напряженно. — У нас возникла критическая ситуация с вашими документами. Произошло серьезное несоответствие в данных реестра, которое требует вашего немедленного присутствия.
— Но мы улетаем через несколько часов! — Анна почувствовала, как внутри зашевелился холодный комок тревоги. — Разве это нельзя решить удаленно или по возвращении?
— Боюсь, что нет. И, Анна Игоревна... — голос женщины стал тише. — Я прошу вас приехать одну. Не говорите об этом Сергею Владимировичу. Это в ваших интересах. Пожалуйста, поспешите. Мы ждем вас в кабинете номер двенадцать.
Трубка ответила короткими гудками. Анна стояла на балконе, вдыхая прохладный утренний воздух, но он не приносил облегчения. «Приехать одной. Не говорить мужу». Слова крутились в голове, как заезженная пластинка.
Когда она вернулась в комнату, Сергей уже потягивался, улыбаясь ей своей теплой, открытой улыбкой. — Доброе утро, жена, — проговорил он, и от звука его голоса Анне стало физически больно за ту ложь, которую ей сейчас предстояло произнести. — Сереж, представляешь, из офиса звонили, — начала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Там какая-то накладка с документами по последнему тендеру. Шеф в ярости, требует, чтобы я заскочила на полчаса и подписала акт передачи. Говорит, без этого премия не уйдет. Сергей нахмурился: — В воскресенье? После свадьбы? Совсем совести у твоего начальства нет. Давай я тебя подброшу? — Нет-нет! — слишком резко выкрикнула она. — Спи, отдыхай. Я на такси, туда и обратно. А ты пока проверь, всё ли мы взяли.
Через сорок минут такси остановилось у монументального здания ЗАГСа. Вчера они входили сюда под звуки марша Мендельсона, счастливые и уверенные в будущем. Сегодня Анна входила через боковой служебный вход, чувствуя себя преступницей.
Коридоры были пусты. В двенадцатом кабинете её ждала женщина средних лет в очках с тяжелой оправой. Перед ней лежала папка — тонкая, но, казалось, весившая тонну.
— Присядьте, Анна Игоревна, — Марина Дмитриевна жестом указала на стул. — Извините за такую таинственность, но закон обязывает нас сообщать подобные вещи супругу лично, если информация всплывает в ходе автоматической сверки обновленных баз данных ведомств.
— О чем вы говорите? Какие несоответствия? — Анна сжала сумочку так сильно, что костяшки пальцев побелели.
Сотрудница вздохнула и открыла папку.
— Вот, смотрите сами, — она развернула к Анне распечатку с бледным штампом. — Вчера мы регистрировали ваш брак, а сегодня утром подтянулась региональная база. И выяснилось, что по единому реестру Сергей Владимирович состоит в браке. Записи о расторжении нет. Ни у нас, ни там.
Анна прочитала строчку три раза. Фамилия мужа, его дата рождения, дата регистрации — шесть лет назад, город Псков, женщина по фамилии Ковалёва.
— Это ошибка, — сказала она. — У вас же вечно всё путается. Однофамилец.
— Дата рождения совпадает. И серия документа. — Марина Дмитриевна сняла очки и потёрла глаза. — Анна Игоревна, я вам сразу скажу, как есть, потому что мне это тоже дорого стоит. При приёме заявления от Сергея Владимировича взяли копию решения суда. А нужна была отметка о расторжении и свидетельство. Копия решения — это не то. Формально мы не имели права вас регистрировать, пока в реестре не появится запись.
— То есть вы виноваты? — Анна услышала свой голос и удивилась, какой он стал жёсткий.
— Отдел виноват, — спокойно согласилась женщина. — И я в том числе, я подписывала. Но вы поймите и меня. Я звонила сначала ему, номер не отвечает. А потом подумала… — она замялась, подбирая слово, — подумала, что мне надо сперва понять, знаете ли вы вообще, что он был женат. Потому что если человек приносит не тот документ и жена ничего не знает — это уже совсем другая история. И я в ней участвовать не хочу.
Анна очень медленно положила распечатку на стол.
— Дайте мне копию.
— Не могу. Это сведения из реестра, я вам их вообще показывать не должна. Я вам по-человечески говорю: привезите с ним свидетельство о расторжении, или пусть возьмёт в суде копию решения с отметкой о вступлении в силу, мы всё внесём и закроем. Три дня, максимум неделя. И никакой драмы.
— Никакой драмы, — повторила Анна.
Она вышла из кабинета, дошла до конца пустого коридора и остановилась у окна, где вчера фотограф ставил их с Сергеем в свет. Голова работала быстро и криво, как машина, в которой что-то оторвалось и стучит. Он был женат. Он никогда, ни разу, ни в одном разговоре не сказал ей, что был женат. Полтора года. Разговоры до трёх утра, поездки к его матери в Тверь, планы про детей, его фраза «я вообще про женитьбу до тебя не думал» — и Псков, Ковалёва, шесть лет назад.
Она набрала Кирилла, свидетеля, лучшего друга Сергея, который вчера читал на банкете длинный тост про то, что Серёгу наконец-то кто-то приручил.
— Аня? — Кирилл был хриплый и явно не выспавшийся. — Вы улетели уже?
— Кирилл, кто такая Ковалёва?
Пауза была короткой, но исчерпывающей.
— Так, — сказал он. — Ты это откуда?
— Кто такая Ковалёва, Кирилл?
— Ленка. Ну, Лена. Слушай, Аня, это же сто лет назад было, там полгода всего, он тебе не рассказал, потому что…
— Он женат на ней, — сказала Анна.
— Что? — Кирилл, кажется, сел. — Не, ты чего. Они развелись, я точно знаю, я его после суда домой возил.
— В реестре брак не расторгнут. Мне сейчас в ЗАГСе показали.
— Аня. — Кирилл говорил уже тише и осторожнее, как с человеком, который стоит на подоконнике. — Ты сначала с ним поговори, ладно? Не надо вот так.
Она нажала отбой. И вот здесь — она потом вспоминала эти четыре минуты чаще всего — надо было спуститься, сесть в такси и поехать в отель. Вместо этого Анна открыла свадебный чат, где вчера сыпались фотографии, поздравления и видео с первым танцем, где было почти шестьдесят человек: её родители, её сестра Даша, тётки, сокурсники, коллеги, родня Сергея, фотограф, ведущий.
Пальцы шли сами. «Дорогие все. Свадьбы не было. Сергей на момент нашей регистрации состоит в браке с другой женщиной, брак не расторгнут, мне это сегодня подтвердили в ЗАГСе. Он знал. Я — нет. Простите, что вы всё это оплачивали и хлопали».
Она отправила. Отключила звук, спрятала телефон в сумку и вышла на улицу, где было уже жарко и пахло политым асфальтом. Дышать стало легче ровно на семь минут.
Первой ответила не мать, не сестра, не Сергей. Первой ответила Валентина Егоровна, его мама, женщина, которая вчера плакала, поправляя ему бутоньерку.
«Аня, ты в своём уме? Серёжа развёлся с Леной шесть лет назад, я на суде сидела в коридоре, у меня где-то и повестка есть. Что ты людям пишешь?»
Потом посыпалось всё сразу. Тётя Люба: «???». Даша: «АНЯ ТЫ ГДЕ. ПОЗВОНИ». Кто-то из коллег Сергея вышел из чата. Ведущий написал: «Ребят, может, это взлом?» Мама Анны прислала одно слово: «Позвони отцу». Отец не писал ничего, он просто начал звонить — и звонил семь раз, пока Анна ехала в такси и смотрела в окно, чувствуя, как ей становится холодно в разогретой машине.
В номере Сергей стоял посреди раскрытых чемоданов с телефоном в руке. Фата всё ещё лежала на кресле. Он был в футболке и джинсах, побритый, готовый ехать в аэропорт.
— Тендер, значит, — сказал он.
— Ты был женат.
— Был. — Он не отвёл глаза, и это было хуже всего. — Полгода с ней жили. Развелись в девятнадцатом. Аня, ты понимаешь, что ты сделала? Ты моей маме написала, что я двоежёнец. Ты Гринёвым написала. Я у Гринёва работаю.
— Ты полтора года мне врал.
— Я не врал. Я не рассказывал.
— Ты сказал мне в Суздале, в машине, что никогда не был женат! — Анна почти не повышала голос, но слышала, как он дрожит и ломается. — Я помню, где мы стояли. Я помню, что у тебя в стакане было.
Сергей сел на кровать, положил телефон рядом, экраном вниз.
— Сказал, — согласился он. — Потому что ты тогда полчаса рассказывала, как тебя твой Митя обманывал, и как ты после этого никому не верила. Я подумал: скажу — и всё, я в одном списке с ним. А там нечего рассказывать. Она ушла к моему же приятелю, из моей квартиры, пока я в Мурманске монтаж закрывал. Мне было двадцать четыре, я месяц пил и никому не открывал дверь. Мама до сих пор с той её сестрой не здоровается. Это не тайна, Аня, это позор. Я его не рассказываю не тебе, я его вообще никому не рассказываю.
— А документ? — Анна вытащила из сумки распечатанный вчера маршрут-квитанцию, зачем-то смяла его в кулаке. — Ты в ЗАГС принёс решение суда. Не свидетельство. Свидетельства у тебя нет. Почему?
Сергей смотрел на неё непонимающе.
— Потому что мне его не выдали. Я на второе заседание не пошёл, решение мне юрист прислал, я его в ЗАГСе отдал, они взяли и ничего не сказали. Я вообще не знал, что там ещё что-то надо. Мне женщина в окошке сказала: «Всё в порядке, ждём вас».
— Женщина в окошке теперь говорит, что ты в браке.
— Так пусть она в свою базу смотрит, а не ты в мой паспорт, — он вдруг сорвался, встал, шагнул к окну. — Ты хоть один вопрос мне задала? Один? Тебе тётка в кабинете показала бумажку, и ты за полтора часа объявила меня уголовником всей моей родне.
Анна открыла рот, чтобы сказать про его молчание, про Суздаль, про то, что вопросы задают тем, кто отвечает, — и не сказала. В сумке снова завибрировало. Отец. Она сбросила.
Рейс в Ниццу ушёл в четырнадцать сорок без них. Билеты были невозвратные, отель на десять ночей — с частичным штрафом; Анна занималась этим сама, из холла, потому что заниматься чем-то было легче, чем сидеть в номере, где Сергей молча складывал вещи обратно в шкаф.
Свидетельство о расторжении брака нужно было получать в Пскове или через МФЦ, а копию решения с отметкой — из суда, и Сергей не помнил ни номера дела, ни фамилии судьи; он помнил только, что суд был на улице с длинным названием, и что в тот день шёл снег. Зато Лена Ковалёва свидетельство получала. Кирилл дал её телефон — сам, без просьб, коротко написав: «Только не пиши больше никуда, ладно».
Они поехали к ней вдвоём, в среду, на машине, шесть часов туда. Разговаривали мало. На третьей заправке Сергей сказал:
— Гринёв меня вчера спросил, нет ли у меня ещё жён. Пошутил. Он больше ничего и не скажет, он вообще нормальный. Но спросил.
Лена жила в панельном доме за рынком, работала администратором в стоматологии и оказалась совсем не такой, какой Анна её представляла всю дорогу. Невысокая, круглолицая, в спортивных штанах и с полотенцем на голове, она открыла дверь, посмотрела на них двоих и сказала:
— Заходите, только у меня тут ремонт в одной комнате.
Свидетельство она нашла минут за десять, в жёлтой папке, где лежали ещё старые квитанции.
— Держи, — она положила его на стол перед Сергеем. — Мне-то оно зачем. Я потом ещё раз выходила, у меня новое.
Она поставила чайник, не спрашивая. Анна села на краешек табуретки, чувствуя себя ужасно — не униженной, а именно глупой, и это чувство было незнакомое и вязкое.
— Извините, — сказала она. — Я про вас всякое написала людям. В общий чат.
— Мне уже передали, — Лена усмехнулась. — Сестра Серёжкиной матери мне не пишет никогда, а тут написала. Ты, значит, решила, что он на мне до сих пор женат и молчит?
— Я решила, что он от меня скрыл, что вообще был женат. И это правда.
— Ну да, — Лена достала кружки. — Это на него похоже. Он не про женщин врёт, он про стыдное. У него зимой работа встала, он мне тогда звонил, спрашивал, не осталось ли у меня его инструмента. Сказал, что в отпуске. Какой отпуск в феврале, я знаю его отпуска.
Сергей потемнел.
— Лена.
— А что «Лена»? Она за тебя замуж вышла, пусть знает. Ты не подлый, Серёжа, ты трусливый на мелочи. Полгода мне рассказывал, что мы копим на машину, а на самом деле долг за брата закрывал. Я не из-за Витьки от тебя ушла. То есть из-за Витьки, конечно, но и из-за этого тоже.
В машине, уже на выезде из города, Анна держала на коленях свидетельство в файле и смотрела на серую дорогу.
— Про февраль — правда? — спросила она.
— Правда. — Сергей не отрывал глаз от полосы. — Меня на два месяца отправили в простой. Я не хотел, чтобы ты нервничала перед свадьбой, у тебя тогда как раз с платьем всё сорвалось. Я в марте уже вернулся.
— Ты понимаешь, что если бы ты мне это сказал в феврале, я бы в воскресенье первым делом позвонила тебе, а не Кириллу?
Он долго молчал.
— Понимаю, — сказал он наконец. — Только ты позвонила Кириллу, а потом написала шестидесяти людям. Это тоже не февраль виноват.
В ЗАГС они пришли вдвоём в пятницу утром. В двенадцатом кабинете сидела молодая девушка, которая долго искала их дело, а потом сказала, что Марина Дмитриевна теперь в архивном отделе, второй этаж, и вопросы по внесению сведений всё равно не к ней.
Анна нашла её сама, в конце коридора, среди стеллажей с прошитыми книгами. Марина Дмитриевна была без очков и в вязаном жилете, будто там всегда холодно.
— Я вам свидетельство привезла, — сказала Анна. — То есть в кабинет отдала. Всё внесут.
— Хорошо, — кивнула та. — Значит, ваш брак в порядке, он и был в порядке, брак прекращается со дня решения суда, а не со дня, когда мы поставим галочку. Я вам это в воскресенье и говорила. Я не говорила, что ваш муж женат.
— Вы сказали «состоит в браке по реестру».
— Я сказала правду. — Марина Дмитриевна сложила руки на груди. — Анна Игоревна, я двадцать один год выдаю людям свидетельства. Я знала, что рискую, когда звонила вам. Я думала — предупрежу невесту, если человек нечестный, пусть решает сама. Не угадала. Вы написали жалобу в тот же день, в семнадцать сорок, я видела время.
— Я хотела её отозвать. Во вторник. Мне сказали, что проверка уже идёт.
— Она и идёт. Мне вынесли выговор и перевели сюда до её окончания. Может, и оставят. — Женщина отвернулась к стеллажу, вытащила книгу, поправила закладку. — Я вам не в укор. Я сама всё это устроила: и копию решения приняла, и позвонила не по правилам. Просто вы теперь знаете, как выглядит вторая половина той истории. Идите, у вас там подпись должны поставить.
Анна вышла на улицу и постояла на крыльце. Сергей ждал у машины, разговаривал по телефону — по лицу было видно, что с матерью и что разговор не первый.
Валентина Егоровна не приняла её звонков ни в воскресенье, ни в понедельник. В субботу они поехали в Тверь без предупреждения. Дверь открыла она сама, в фартуке, посмотрела на Анну и сказала сыну:
— Руки вымой, у меня пирог.
За столом сидели ещё двоюродная сестра Сергея с мужем и та самая тётя Люба, которая в чате написала три вопросительных знака. Разговор шёл про рассаду, про то, что асфальт положили прямо на старый, и про цены на билеты. Про свадьбу никто не говорил, и от этого стол был как экзамен.
Анна дождалась, пока разрежут пирог, и сказала громче, чем собиралась:
— Я хочу извиниться. Я в воскресенье написала в общий чат, что Сергей женат на другой женщине и что он это знал. Это неправда. В реестре не стояла отметка, я испугалась и решила всё сама за два часа. Спросить его мне в голову не пришло. Я даже не буду говорить, что меня запутали, — меня никто не запутывал.
Тётя Люба поставила чашку.
— Так а зачем он от тебя-то Ленку прятал? — спросила она. — Дыма без огня.
— Люба, — сказала Валентина Егоровна.
— А что, я неправильно говорю?
— Ты правильно говоришь, только не за столом. — Она повернулась к Анне. — Я на тебя злая, ты имей в виду. У меня телефон в воскресенье не замолкал до вечера. Мне племянница из Луги звонила, спрашивала, не сядет ли Серёжа. Но и на него злая. Я ему тогда, в девятнадцатом, говорила: не делай вид, что ничего не было, ты потом не отмоешься от своего вида.
Сергей молча ел пирог, и Анна впервые за неделю не почувствовала желания сказать что-нибудь ещё.
Домой они вернулись поздно. В квартире стояли нераспакованные чемоданы, а на подоконнике в кухне лежала стопка распечатанных ваучеров на отель в Ницце, за которые вернули меньше половины.
— Гринёв дал перенести отпуск на сентябрь, — сказал Сергей, снимая часы. — Но там ни билетов, ни денег уже. Поедем в Карелию, если хочешь. Или никуда не поедем.
— Никуда.
Он кивнул. Потом сел на табурет, потёр лицо руками.
— Аня, я тебе сейчас скажу одну вещь, и ты, пожалуйста, дай мне договорить. Я в феврале ещё занял у Кирилла на ресторан. Сто двадцать. Отдаю с июля по частям, до декабря отдам. Я хотел сказать после Ниццы.
Анна долго смотрела на ваучеры, потом убрала их в ящик, к бумагам.
— Я не буду говорить, что всё нормально, — сказала она. — Мне сейчас очень хочется на тебя накричать. Но если ты ещё что-то держишь на сентябрь, скажи сегодня.
— Больше ничего.
— Тогда я в понедельник напишу в чат ещё раз. Не про тебя. Про себя.
Она достала телефон и открыла тот самый чат, где последнее сообщение было от ведущего: смайлик и «ребят, всё живы?». Люди там всё равно уже знали свою версию, и переписать её одним текстом было нельзя, и Анна это понимала. Но написала — коротко, без объяснений, тем же тоном, каким говорила у Валентины Егоровны за столом.
Ответов почти не было. Тётя Люба поставила лайк, сестра Даша прислала сердечко, а кто-то из коллег Сергея вернулся в чат так же тихо, как ушёл.
Через месяц пришло свидетельство о браке с исправленной справкой, и Сергей повесил папку с документами на гвоздь в прихожей, чтобы не искать. Анна на него посмотрела и сказала, что папка на гвозде — это ужасно и что она купит нормальную полку. Полку так и не купила.
