Во время кремации миллиардера его приёмная дочь услышала странный звук из гроба и в последнюю секунду потребовала открыть его, но когда крышку подняли, внутри обнаружилось нечто по-настоящему ужасающее...
Эмили было всего четырнадцать лет, когда её жизнь полностью изменилась.
До этого она жила в приюте и давно перестала надеяться, что когда-нибудь у неё появится настоящая семья. Но однажды в приют приехал известный миллиардер, потерявший жену несколько лет назад. У него уже были двое родных детей — сын и дочь. Казалось бы, зачем ему ещё один ребёнок.
Но мужчина неожиданно обратил внимание именно на Эмили. Он долго разговаривал с ней, расспрашивал о её жизни, интересах и мечтах, а спустя несколько месяцев оформил все документы и забрал её домой.
С того дня Эмили считала его своим настоящим отцом. Она была благодарна ему за всё. За то, что впервые в жизни почувствовала себя нужной.
А вот родные дети миллиардера относились к нему совсем иначе. Они выросли в роскоши и никогда ни в чём не нуждались. С каждым годом их всё меньше интересовал сам отец и всё больше его деньги. Они постоянно просили новые автомобили, дорогие подарки, элитную недвижимость.
Миллиардер часто пытался наладить отношения с детьми, но те появлялись рядом только тогда, когда им что-то было нужно. Эмили видела это много лет. И каждый раз ей становилось больно за человека, который искренне любил своих детей. Когда миллиардеру исполнилось семьдесят два года, его здоровье начало ухудшаться.
В один из дней мужчину нашли без сознания в его спальне. Приехавшие врачи долго пытались помочь, но вскоре сообщили страшную новость.
Сердце остановилось. Миллиардер скончался. Новость быстро разлетелась по городу. Родные дети приехали почти сразу.
Но их интересовало вовсе не отец. Они постоянно обсуждали наследство, акции компании, банковские счета и завещание. Эмили смотрела на всё это и не могла поверить своим глазам. Её отец ещё даже не был похоронен, а они уже делили его состояние. Через день была назначена кремация.
В день прощания в крематорий приехало совсем немного людей. Большинство знакомых простились заранее. Сын и дочь миллиардера появились ненадолго, постояли несколько минут возле гроба, а затем уехали, сославшись на важные дела. В итоге рядом с покойным осталась только Эмили. Она долго стояла возле гроба и тихо плакала. Работник крематория терпеливо ждал в стороне. Наконец настало время процедуры.
Гроб медленно установили на металлическую дорожку. Впереди уже горел яркий огонь кремационной печи. Эмили последний раз коснулась крышки рукой. — Спасибо тебе за всё, папа... — прошептала она сквозь слёзы. Работник нажал кнопку. Гроб начал медленно двигаться вперёд. В помещении стояла тяжёлая тишина. Слышался только звук роликов под гробом. И вдруг Эмили резко подняла голову. Ей показалось, будто изнутри донёсся какой-то приглушённый звук. По спине девушки пробежал холодок.
— Стойте! — внезапно закричала она. Работник удивлённо обернулся. — Что случилось? — Я слышала крик. Мужчина посмотрел на неё с сочувствием. — Мэм, вы переживаете сильное горе. Такое иногда бывает. — Нет, я действительно слышала звук.
— Вам показалось. Вы только что прощались с отцом. Гроб продолжал двигаться к печи. До огня оставалось совсем немного. — Остановите всё сейчас же! — закричала Эмили. — Мэм, ваш отец официально признан умершим. Вам не о чем беспокоиться.
— Немедленно остановите! В её голосе было столько отчаяния, что работник невольно нажал кнопку остановки. Дорожка замерла. До огня оставались считанные сантиметры.
Мужчина тяжело вздохнул. — Хорошо. Что вы хотите сделать? — Откройте гроб. — Это бессмысленно. — Откройте его! Работник некоторое время смотрел на неё, после чего всё же согласился. Он вызвал ещё двух сотрудников. Через несколько минут крышку начали откручивать.
Когда крышка поднялась, все присутствующие замерли от того, что увидели внутри...
Ричард Хейл лежал не так, как его положили.
Тело было развёрнуто на правый бок, одна рука вывернута и зажата между плечом и боковой стенкой. Белая атласная обивка над головой висела клочьями, будто её драли когтями. Два ногтя на правой руке были сорваны, пальцы в засохшей крови. Ворот рубашки разорван до середины груди, галстук сбился к подбородку.
И он дышал. Редко, с долгими паузами, с тихим сипением, которое тонуло в гуле вентиляции.
— Скорую, — сказала Эмили и не узнала свой голос. — Скорую, сейчас же!
Мартин Дауд, тот самый работник, который двадцать две минуты назад объяснял ей, что от горя людям всякое слышится, стоял и смотрел в гроб. Потом он вдруг сорвался с места, побежал к стене, сбил телефон с держателя и начал говорить в трубку какими-то короткими, рваными фразами. Двое других сотрудников подхватили гроб с направляющих и опустили на пол.
Эмили встала на колени. Отец был холодный, как перила зимой. Она стянула с себя пальто, накрыла ему грудь, взяла его изуродованную руку в свои и начала говорить, повторяя одно и то же, потому что ничего другого в голову не приходило. Что она здесь. Что уже едут. Что он пусть только дышит.
Бригада приехала через девять минут. Молодой парамедик посветил фонариком в зрачки, приложил датчик, посмотрел на монитор и сказал напарнику что-то про двадцать восемь ударов. Потом обернулся к Эмили.
— Осторожнее, не дёргайте его. При таком переохлаждении сердце очень легко срывается.
— Он был в холодильной камере, — сказал Мартин. — Со вчерашнего утра. У нас всё по инструкции.
Парамедик ничего на это не ответил.
Отца везли по коридору крематория на своих носилках, потому что каталка не проходила в дверь. Эмили шла рядом и держала капельницу, которую ей сунули в руку. За её спиной второй сотрудник негромко спрашивал у Мартина, что теперь писать в журнале.
В приёмном отделении Святого Иосифа её остановили у дверей. Она села на пластиковый стул и просидела так до половины первого ночи, пока не вышла женщина в хирургическом костюме и не представилась доктором Рао.
— Он жив. Температура тела была тридцать и две. Мы согреваем его медленно, тёплыми растворами. Сейчас тридцать четыре с небольшим, ритм держится.
— Он придёт в себя?
— Не знаю. Он был без адекватного кровоснабжения мозга неизвестно сколько времени. Плюс в крови очень высокая концентрация препаратов. Метопролол и золпидем, в дозах, которые вместе дают именно такую картину: давление на нуле, пульс не прощупывается, дыхание почти незаметное. — Она помолчала. — В такой ситуации есть правило: человека не констатируют умершим, пока его не согрели. Никогда. Это первое, чему учат.
— Его смотрел наш семейный врач. Доктор Прескотт.
— Я знаю. Я видела свидетельство. — Доктор Рао сняла шапочку. — Вам надо будет поговорить с полицией и, скорее всего, с медицинской комиссией штата. Но не сегодня.
Эмили вышла в холл и позвонила Дэниелу. Он взял трубку с четвёртого гудка, голос был сонный и раздражённый.
— Эмили, три часа ночи.
— Папа жив. Он в реанимации в Святом Иосифе.
Долгая тишина. Потом Дэниел сказал:
— Это невозможно. Его констатировали. Прескотт подписал.
— Прескотт ошибся. Дэниел, он был в гробу двое суток. Он там очнулся.
— Ты не спала три дня, ты сама себя накрутила...
— Приезжай в больницу и посмотри, — сказала она и повесила трубку.
Ванесса приехала первой, в четвёртом часу, в спортивном костюме и без макияжа. Она дошла до стеклянной перегородки реанимации, посмотрела внутрь несколько секунд и отступила назад, к стене.
— Я не пойду туда, — сказала она.
— Тебя и не пустят.
Ванесса опустилась на стул через два места от Эмили и долго молчала.
— Я отказалась от бальзамирования, — сказала она наконец. — Мне предложили, а я сказала: зачем, если сразу кремация. Это же лишние деньги и лишний день.
Эмили посмотрела на неё. Ванесса не плакала, она просто сидела с прямой спиной и смотрела в пол.
— Если бы согласилась, всё было бы кончено ещё вчера утром, — сказала Эмили.
Ванесса встала и ушла к лифтам.
Дэниел появился в девять утра. С ним пришёл человек в костюме, с плоским кожаным портфелем, и Эмили сначала подумала, что это кто-то из совета директоров компании. Оказалось, юрист. Он остался в коридоре, пока Дэниел разговаривал с доктором Рао, а потом задал ей несколько вопросов про то, кто и в каком порядке будет получать медицинскую информацию.
— Ты привёз в реанимацию адвоката, — сказала Эмили, когда тот отошёл.
— Я привёз человека, который разберётся с похоронным домом и с Прескоттом. Кто-то должен этим заниматься. Или ты предпочитаешь сидеть на стуле?
Он говорил это спокойно, почти разумно, и в тот момент Эмили ещё готова была ему поверить.
Следующие дни она собирала картину по кускам, не потому, что искала виноватых, а потому, что её об этом спрашивали: сначала полицейский, потом женщина из комиссии штата, потом страховая.
Шесть недель назад Дэниел уволил Розу Мендес, экономку, которая работала в доме пятнадцать лет. Он назвал это оптимизацией расходов на содержание дома и нанял вместо неё приходящую службу три раза в неделю. Роза каждое утро раскладывала отцу таблетки по ячейкам органайзера и вечером проверяла, всё ли выпито. Эмили тогда позвонила Дэниелу и сказала, что это глупость, что отцу семьдесят два и он путает дни недели. Дэниел ответил, что она преувеличивает и что отец не ребёнок.
Дальше всё было простым до тошноты. Отец, скорее всего, выпил вечернюю дозу дважды, добавил снотворное, встал ночью в ванную, упал на кафель и пролежал там до утра при работающем кондиционере, выставленном на девятнадцать градусов. Приходящая уборщица нашла его в половине девятого. Приехала скорая, работала минут двадцать, потом появился Нолан Прескотт, семейный врач Хейлов последние восемнадцать лет, посветил в зрачки, послушал грудь, посмотрел на часы и подписал. Никто не измерил температуру тела. Никто не подключил монитор на положенные минуты.
А потом Ванесса позвонила в похоронный дом и попросила сделать всё как можно быстрее.
С миссис Гилл, директором похоронного дома, Эмили разговаривала в маленьком кабинете с искусственными лилиями на подоконнике. Миссис Гилл была вежлива, повторяла слово «трагедия» и очень аккуратно объясняла, что её сотрудники действовали строго по документам и что ответственность лежит на враче, выдавшем свидетельство.
— Ваш работник остановил конвейер, — сказала Эмили. — Он мне не поверил, но остановил.
— Мистер Дауд нарушил процедуру. Он не имел права вскрывать опечатанный гроб без разрешения. Мы проводим внутреннее расследование.
— Вы серьёзно?
— Я обязана следовать правилам, — сказала миссис Гилл. — Иначе завтра каждый родственник будет требовать открыть крышку.
Мартина отстранили в тот же день, а через две недели уволили. Он приехал в больницу один раз, в конце июня, в клетчатой рубашке, и стоял у поста медсестры, не зная, куда деть руки.
— Я хотел спросить, как он.
— Дышит сам. Глотает. Больше пока ничего.
Мартин кивнул. Помолчал.
— Меня просили написать в объяснительной, что я услышал звук и сам решил проверить. Что это была моя инициатива.
— А вы?
— Я написал как было. Что вы дважды просили остановить, а я вам объяснял, что вам кажется. — Он потёр шею. — Двадцать два года нажимаю эту кнопку. Я в жизни не думал, что там может кто-то быть.
Он ушёл, а Эмили ещё сидела и думала, что он ведь мог бы и не останавливать. Совсем не обязан был.
В начале июля юрист Дэниела подал в суд заявление об учреждении опеки. Дэниел просил назначить его самого опекуном отца и над личностью, и над имуществом.
Морин Стайлс, адвокат, которую Эмили нашла по объявлению и оплачивала из своих денег, разложила бумаги на кухонном столе в доме на Оук-Ридж и говорила очень прямо.
— В заявлении сказано, что вы приёмная дочь, не имеете медицинского образования, работаете учителем рисования, живёте в съёмной квартире и являетесь заинтересованным лицом по завещанию. Всё это правда, и всё это будет звучать плохо.
— Я не претендую на его деньги.
— Судья слышит это по десять раз в неделю. — Морин перевернула страницу. — Второе. Они предлагают перевести отца в реабилитационный центр в Аризоне. Заведение хорошее, дорогое, лицензированное. Формально придраться не к чему.
— Две тысячи миль отсюда.
— Да. И там его будут навещать раз в квартал. — Морин посмотрела на неё поверх очков. — Вы должны понимать, чем рискуете. Если вы будете бороться за опеку и проиграете, у вас не останется даже права голоса. Вы ему юридически дочь, но вы не жена и не единственный ребёнок.
Отец в это время лежал в палате на втором этаже с трубкой в носу и весил сорок девять килограммов. На восемнадцатый день он открыл глаза. На двадцать второй сжал Эмили пальцы, когда она попросила. Говорить он не мог: выходили только гласные, тяжёлые, без формы.
Эмили взяла отпуск без содержания до конца лета, а потом написала отказ от места в магистратуре в Портленде, куда её взяли ещё в марте. Об этом она никому не сказала.
Роза Мендес вернулась сама, без всякой просьбы, узнав обо всём от соседской домработницы. Она приходила в больницу к десяти, кормила отца с ложки протёртым супом, ругалась с ним по-испански, когда он отворачивался, и научилась разбирать его мычание раньше всех остальных.
Ванесса начала приезжать по четвергам. Она садилась в углу палаты, листала телефон и почти ничего не говорила, но приезжала. Один раз она принесла отцу его старые очки для чтения из дома, хотя читать он ещё не мог, и сама на это разозлилась.
Дэниел приехал в дом на Оук-Ридж в первую субботу августа. Он прошёл на кухню, отказался от кофе и сел напротив.
— Я хочу закрыть это без суда. Ты отзываешь возражение, я забираю тебе доверенность на посещения в любом объёме и открываю счёт на два миллиона. Сегодня.
Эмили молчала.
— Ты можешь считать меня кем угодно, — сказал Дэниел. — Но давай честно. Врач сказал, что он мёртв. Скорая сказала, что он мёртв. Все сказали. Я поверил врачу, которого он сам нанимал восемнадцать лет. За что мне извиняться? За то, что я не полез проверять пульс у собственного отца?
— За Розу.
Он поморщился.
— Роза тут ни при чём.
— Она пятнадцать лет раскладывала ему таблетки. Ты убрал её ради восьмисот долларов в месяц, и через шесть недель он выпил двойную дозу.
— Это не доказано.
— Это не доказано, — согласилась Эмили. — И в Аризону ты его хочешь отправить тоже не поэтому.
Дэниел встал, застегнул пиджак и у двери обернулся.
— В Аризоне ему будет лучше, чем в доме, где всё ему напоминает. И тебе тоже будет лучше, если ты возьмёшь деньги. Ты же не собираешься до конца жизни возить его на физиотерапию.
— Собираюсь, — сказала она.
Заседание было назначено на девятнадцатое августа, в маленьком зале суда по делам наследства и опеки, где пахло пылью и лаком. Судья Барретт, женщина лет шестидесяти с очень усталым лицом, прочитала заключение врачей, потом заключение независимого эксперта, потом заявление Дэниела.
Юрист Дэниела говорил девять минут. Он ни разу не назвал Эмили охотницей за деньгами, он был гораздо аккуратнее: говорил о финансовой ответственности, о сложной структуре активов, о том, что мисс Хейл, при всей её очевидной привязанности, не имеет ни опыта, ни средств, ни специальных знаний.
Потом Морин Стайлс поднялась и сказала то, о чём они договорились накануне вечером, после трёх часов спора на той же кухне.
— Ваша честь, моя доверительница отзывает своё ходатайство о назначении её опекуном.
Дэниел обернулся так резко, что скрипнул стул.
— Мисс Хейл просит суд назначить профессионального независимого опекуна над имуществом. Мы предлагаем кандидатуру Кэтрин Лоу, лицензированного опекуна с двадцатилетним стажем, её согласие приложено. Что касается места проживания, мы просим суд утвердить план ухода на дому. План составлен врачом-реабилитологом больницы Святого Иосифа. Медсестра двенадцать часов в сутки, физиотерапия четыре раза в неделю, логопед дважды. Дом уже оборудован, поручни и подъёмник установлены в июле. Сиделку и оборудование до решения суда оплачивала моя доверительница.
Судья листала план.
— Из каких средств?
— Из собственных, ваша честь. Кроме того, мисс Хейл готова сегодня же заявить в письменной форме отказ от любых прав на имущество отца, как по завещанию, так и по закону. Она делает это, чтобы у суда не осталось вопросов о её мотивах.
В зале стало очень тихо. Морин потом призналась, что до последней секунды не верила, что Эмили подпишет.
Судья Барретт сняла очки и посмотрела на Эмили.
— Мисс Хейл, вы понимаете, что это необратимо?
— Да.
— Почему вы это делаете?
Эмили встала. Она приготовила дома длинную фразу, но в зале забыла её целиком.
— Потому что иначе весь разговор будет про деньги, а он лежит дома и учится глотать.
Заседание закончилось в двадцать минут первого. Судья отклонила ходатайство Дэниела Хейла, назначила Кэтрин Лоу опекуном над имуществом, утвердила план ухода на дому и отдельным пунктом записала, что перемещение подопечного за пределы штата возможно только с разрешения суда. Дэниел вышел первым, не глядя ни на кого.
Осенью комиссия по медицинской деятельности штата закончила проверку. Нолан Прескотт добровольно сдал лицензию, не дожидаясь решения, и через месяц уехал к дочери во Флориду. В полиции дело не возбудили: умышленного в этом ничего не нашли, а халатность врача — это не тот состав, за который сажают. Похоронный дом выплатил компенсацию по соглашению, сумму запретили разглашать. Миссис Гилл ни разу не позвонила.
Мартин Дауд устроился в конце сентября в похоронное бюро в соседнем округе, водителем. Он приезжал на Оук-Ридж дважды, оба раза в воскресенье, сидел на веранде и говорил с отцом о бейсболе, не смущаясь тем, что отец отвечал одними слогами.
К ноябрю Ричард Хейл ходил по коридору с ходунками до кухни и обратно, произносил короткие фразы и уверенно ругался, когда логопед заставлял его повторять слоги. Правая рука так и не разработалась до конца, два ногтя не отросли. Кэтрин Лоу приезжала раз в две недели с папкой, отчитывалась о счетах и один раз, по его прямому распоряжению, отказала Дэниелу в переводе денег на какую-то сделку с землёй.
В декабре суд частично восстановил его дееспособность: медицинские решения он теперь принимал сам, имущество осталось под опекой.
Он спросил обо всём только в конце января. Они сидели на кухне, Роза гремела кастрюлями, за окном шёл мокрый снег.
— Расскажи, — сказал он. — Как было. Всё.
Эмили рассказала. Про кондиционер и кафель в ванной. Про Прескотта и восемь минут, за которые он подписал. Про то, что бальзамирование отменили ради экономии дня, и что именно это его спасло. Про кнопку, которую Мартин нажал не сразу. Она не смягчала ничего и не добавляла тоже.
Отец слушал, положив на стол здоровую руку. Когда она закончила, он долго молчал.
— Ванесса приезжает по четвергам, — сказал он наконец.
— Да.
— А Дэниел?
— Он не звонил с августа.
Отец кивнул, будто ждал именно этого, и попросил телефон. Эмили принесла аппарат из гостиной, поставила перед ним и села напротив.
— Набери, — сказал он. — У меня пальцы.
— Нет, пап.
Он поднял голову.
— Я двенадцать лет была между вами передатчиком, — сказала Эмили. — Я звонила ему на твои дни рождения. Я придумывала, почему он не приехал. Больше не буду. Захочешь с ним говорить, говори сам.
Отец смотрел на неё, и она видела, что он злится, и что это первая нормальная человеческая злость за полгода.
— Жёсткая ты стала.
— Во вторник в девять физиотерапия, — сказала она. — Я заеду в полдевятого.
Она надела куртку, взяла со стола список продуктов, который Роза писала печатными буквами, и вышла к машине. Он остался на кухне один и придвигал трубку к себе левой рукой, а правой пытался попасть по кнопкам. Он попадал не всегда и начинал заново.
