- Твоя половина, это сорняки! Как свекровь приехала делить мой урожай.
Субботнее утро на даче началось с привычного кухонного грохота. Ольга переставляла на плите тяжелую кастрюлю с маринадом, обтирая влажный лоб тыльной стороной ладони. По стеклу барабанил мелкий осенний дождь, но на маленькой кухне стояла невыносимая духота.
За обеденным столом сидел Павел. В растянутой домашней кофте, помятый после сна, он лениво ковырял вилкой яичницу.
— Оль, ну сколько можно греметь? — поморщился он, отодвигая тарелку. — Выходной же день. Человек имеет право поспать в тишине? Ольга закрутила крышку на очередной трехлитровой банке. Отставила ее в сторону.
— Человек имеет право поспать, если человек до этого поработал, — осадила она мужа, не оборачиваясь. — А ты вчера вечером приехал, поужинал и на диван завалился. Мог бы хоть банки из сарая принести.
— Я устал после смены! — возмутился Павел. — Я работаю вообще-то. А это твои помидоры. Сама сажала, сама и крути.
Ольга лишь криво усмехнулась. Эту песню она слушала с самого мая. Ещё весной она наткнулась на объявление о продаже заросшего участка с крепким кирпичным домиком. Цена была смешная, хозяйка срочно переезжала. Ольга тогда сняла свои добрачные сбережения и оформила сделку. Павел только у виска крутил. Заявил, что после работы батрачить на грядках не нанимался.
Свекровь, Татьяна Ивановна, тогда и вовсе подняла невестку на смех. Называла «землеройкой» и предрекала, что к середине лета Ольга сбежит с этой дачи, роняя тапки.
Всё лето так и было. Ольга одна таскала оцинкованные ведра с водой, полола грядки до звона в пояснице, воевала с колорадским жуком и выкорчевывала старые пни. Павел приезжал только на выходные — и то, если друзья не звали на турбазу пить пиво. Приезжал, жарил себе мясо на мангале и ложился спать.
А теперь, когда на веранде сохла отборная картошка, а погреб ломился от пузатых банок с огурцами и лечо, настроение у родни резко поменялось.
— Кстати, — Павел отвел глаза в сторону окна. — Мать звонила. Ольга настороженно замерла с прихваткой в руке.
— И что Татьяна Ивановна хотела? Спросить, как у меня спина после уборки урожая не отвалилась?
— Да ну тебя, Оль. Вечно ты язвишь, — отмахнулся Павел. — Просто звонила. Спрашивала, как дела. Интересовалась, много ли мы собрали.
— Мы? — Ольга приподняла бровь. — Ты о себе во множественном числе заговорил?
— Ну я же муж твой. Значит, урожай наш общий. Короче, она просила овощей немного. Я сказал, что у нас этого добра завались. Тебе жалко, что ли?
Ольга медленно опустила прихватку на стол.
— Паша, ты в своем уме? Я горбатилась тут четыре месяца. Твоя мать ни разу даже не приехала посмотреть, жива я тут или сдохла под кустом смородины. А теперь ей овощей?
— Ну она же пожилой человек! — повысил голос Павел. — Что ей, на рынок идти?
— Пусть Антон сходит, — отбрила Ольга. — Здоровый лоб, тридцать восемь лет. Нигде толком не работает, у матери на шее сидит. Пусть берет сумку и чешет за картошкой. Пятьдесят рублей килограмм. Ответить Павел не успел. Со стороны улицы, прямо за забором, истошно завопил автомобильный гудок.
Ольга выглянула в окно. У калитки, рамесив колесами осеннюю грязь, тормознула знакомая грузовая Газель, на которой Антон иногда калымил.
— Вот, значит, где собака зарыта! — Ольга развернулась к мужу. — Ты их позвал?
— Да я просто сказал, что мы сегодня на даче! — Павел суетливо поднялся из-за стола. — Оль, ну не позорь меня. Вынеси им пару ведер, пусть едут.
— Я сейчас кое-что другое вынесу, — прошипела Ольга и направилась к выходу.
Дождь на улице почти прекратился, оставив после себя влажную морось. Ольга спустилась с крыльца и подошла к забору. Из кабины грузовика тяжело вывалилась Татьяна Ивановна. Она привычным жестом поправила неизменный шелковый платок на шее, одернула куртку и уверенно зашагала к калитке. Следом, хлопнув дверцей, выскочил деверь Антон.
— Чего застыла? — гневно вскинулась Татьяна, подходя вплотную к сетке забора. — Загоняй собаку, мы заезжать будем.
Ольга оперлась руками о мокрые прутья калитки с внутренней стороны.
— Собака на привязи, Татьяна Ивановна. А заезжать куда собрались? — Во двор, куда же еще! — рявкнул Антон.
Он подошел к кузову, с грохотом откинул металлический борт. Внутри сиротливо жались друг к другу штук десять пустых пластиковых ящиков.
— За картошкой приехали, — безапелляционно заявила свекровь. — Пашенька сказал, у тебя там в сарае пройти негде. И помидоры давай, Антон пустые ящики привез. Не в руках же мне это таскать. Ольга обвела взглядом эту процессию. Татьяна с накрашенными по случаю выезда губами. Наглый Антон, переминающийся с ноги на ногу в грязных ботинках.
— Какие помидоры? — ехидно поинтересовалась Ольга.
— Обычные! — свекровь уперла руки в бока. — Мы родня или кто? Делиться надо. Антошке на зиму запасы нужны. Ему детей кормить надо, алименты платить. А у тебя, Пашенька сказал, три ведра вчера снято.
— Когда я тут горбом всё лето светила, мы вроде чужие люди были, — спокойно отозвалась Ольга. — Вы меня землеройкой называли. Помните?
— Снова здорова! Понеслось! — Антон смачно сплюнул под ноги. — Ты нам зубы не заговаривай. Мы бензин жгли, ехали сюда по этим буеракам. Давай открывай ворота.
— Бензин жгли? — Ольга лукаво прищурилась. — Сочувствую. Могли бы на эти деньги на рынке овощей купить.
— Ты в своем уме? — вытаращила глаза свекровь. — Со своих деньги драть удумала? Да я тебя…
— А вы мне не свои, Татьяна Ивановна. Свои — это те, кто рассаду помогал поливать. Кто грядки полол, когда жара под сорок стояла. А вы халявщики.
На крыльцо неспеша вышел Павел. Он кутался в куртку, накинутую поверх домашней кофты, и выглядел крайне недовольным.
— Паша! — тут же заголосила свекровь, увидев сына. — Скажи своей жене! Что она тут цирк устраивает? Мать родную на порог не пускает! Твой брат бензин жег, время тратил!
Павел тяжело переступил с ноги на ногу. Подошел к забору, встал рядом с Ольгой.
— Оль, ну чего ты уперлась? — он вяло махнул рукой в сторону машины. — Ну дай ты им овощей. Тебе жалко, что ли? У нас этого добра правда завались. Сгниет же половина.
Ольга медленно повернула голову к мужу.
— Не сгниёт, — сказала она. — Она продана.
Павел моргнул.
— В смысле продана?
— В прямом. Триста пятьдесят килограммов. Виктор Семёнович из Ольховки, у него столовая при автосервисе на трассе. Во вторник приедет с весами. Тридцать рублей килограмм.
С той стороны забора наступила короткая тишина. Татьяна Ивановна открыла было рот, но Ольга успела раньше:
— И деньги эти уже расписаны. Бригада в четверг бурит скважину. Сорок тысяч. Двадцать шесть у меня отложено с зарплат, остальное — вот это, что в сарае лежит.
— Какая скважина? — Павел даже голос понизил, будто ему при посторонних сказали что-то неприличное. — Оль, ты нормальная вообще? Ты со мной это обсуждала?
— С тобой? — она усмехнулась. — Я в июне сказала, что надо воду проводить, а ты сказал, что я дурью маюсь и что колонка через два дома. Я к этой колонке за лето, наверное, полтонны на себе перетаскала. Больше не буду.
— Ага, — вмешался Антон, привалившись плечом к столбу калитки. — То есть родне жалко, а мужику с трассы за деньги — пожалуйста.
— Мужик с трассы мне за неё заплатит, — спокойно ответила Ольга. — А вы приехали с пустыми ящиками.
Татьяна Ивановна поправила платок. Она умела это делать так, будто поправляла не платок, а весь мир вокруг себя.
— Вы посмотрите на неё, — сказала она в сторону, будто у забора стояли зрители. — Купила халупу за копейки, а разговаривает, как помещица. Паша, ты слышишь, как твоя жена с матерью говорит?
Павел смотрел себе под ноги, на раскисшую тропинку. Он вообще всё лето предпочитал смотреть куда угодно, только не на грядки.
Ольга отодвинула щеколду. Калитка скрипнула и открылась.
— Хорошо, — сказала она. — Заходите.
Антон сразу двинулся к кузову, но она подняла ладонь.
— Ящики оставь. Пойдёмте, покажу.
Она провела их мимо дома, мимо веранды, где на газетах ровным слоем досыхала картошка, мимо будки, из которой на гостей молча вылез рыжий Дым и натянул цепь. Антон обошёл его по широкой дуге. Ольга остановилась у дальнего края огорода, там, где под двумя старыми яблонями тянулись две неубранные гряды, побитые дождём и уже прихваченные первым холодом.
— Вот, — сказала она. — Две гряды. Сорт поздний, я до них не дошла, руки не хватило. В сарае вилы, две штуки, и вёдра. Что выкопаете — всё ваше, я не возьму ни картофелины. По моим прикидкам, мешка четыре там есть, может, пять. И в теплице бурые помидоры остались, снимайте, они за неделю на подоконнике дойдут.
Антон посмотрел на землю. Земля была тяжёлая, мокрая, глинистая, в ней вязли ботинки.
— Ты чего, издеваешься? — спросил он.
— Нет. Я предлагаю то же самое, что делала сама с мая. Только вам за один день и с готовыми грядками.
— Мне шестьдесят шесть лет! — задохнулась Татьяна Ивановна. — Ты меня в грязь загоняешь?
— Вас никто не загоняет. Вы посидите на веранде, я чайник поставлю. Копать вам никто не предлагает.
Свекровь смерила её взглядом сверху вниз, хотя была на голову ниже.
— Паша, — сказала она, — я всё поняла. Пойдём в машину, Антоша. Пусть она подавится своей картошкой.
И вот тут Антон повёл себя не так, как ждала его мать. Он ещё раз посмотрел на гряды, прикинул что-то в уме и сплюнул.
— Да ладно, мам. Чего мы, зря ехали. Пять мешков — это пять мешков. Где вилы?
Ольга принесла вилы, показала, с какого края начинать, и ушла на веранду переворачивать картошку. Через окно ей было видно, как деверь снял куртку, повесил её на ветку яблони, воткнул вилы и начал. Первые минут пятнадцать он даже работал похоже на человека: поддевал куст, вытряхивал, отбрасывал ботву. Потом начал разгибаться всё чаще. Потом закурил прямо над ведром.
Татьяна Ивановна на веранду всё-таки поднялась. Прошлась вдоль полок с банками, повернула к себе этикеткой одну, другую.
— Лечо, — прочитала она вслух. — Много ты его накрутила.
— Двадцать две банки.
— Мне две штуки положи. Пробу снять. Ты ж всё равно продавать собралась, тебе не убудет.
Ольга выпрямилась, держа в руках холодную скользкую картофелину.
— Татьяна Ивановна, я вам одну дам. С собой. Но не потому, что вы приехали и потребовали, а потому что мне не жалко угостить. Разницу чувствуете?
— Чувствую, — сказала свекровь. — Ты меня носом тычешь.
— Я вам объясняю.
— Мне невестка объясняет, как жить. Дожила.
Она села на табурет у стены, положила сумку на колени и стала смотреть в окно, на сына, который перекладывал вилы из руки в руку. Павел бродил по двору без дела, потом всё-таки взял ведро и отнёс его к сараю. На этом его участие в осенней страде закончилось.
Около полудня Ольга ушла в теплицу. Работы там было на час: снять последние помидоры, выдернуть высохшие плети, свернуть шпагат. Из теплицы огород виден плохо — плёнка запотела изнутри, всё превращается в мутные пятна. Она слышала, как хлопнула дверь машины, потом ещё раз, но не придала этому значения: думала, Антон полез за сигаретами.
Когда она вышла с полным ведром бурых помидоров, вилы стояли воткнутые в землю, а рядом с грядой сиротливо стояло полтора ведра мелкой картошки. Антона не было. Не было и Павла.
Ольга поставила ведро прямо в грязь и пошла к сараю.
В заборе со стороны оврага была прореха: три метра сетки она так и не натянула, руки не дошли, забила на лето досками крест-накрест. Досок теперь не было. Они лежали в бурьяне, а через прореху была протоптана свежая дорожка — от угла сарая напрямую к Газели.
Антон стоял в кузове. Павел снизу поднимал ему мешок, придерживая коленом, красный от натуги, в своей домашней кофте, поверх которой была накинута куртка.
— Хорош, Тох, — говорил он. — Куда столько-то.
— Нормально. Бери следующий.
Ольга сосчитала. В кузове стояли шесть мешков. Те самые, отобранные, крупные, ровные, которые она две недели перебирала по вечерам под лампочкой, отбраковывая порезанную и подмороженную, потому что Виктор Семёнович сказал: возьму, если товар будет как товар, гнильё мне не надо.
— Паша, — сказала она.
Муж выпустил мешок из рук. Мешок мягко сел в грязь.
— Оль, — начал он, — ты только не заводись. Тут же правда много. Ну не убудет от тебя.
Она не стала слушать. Она подошла к борту, взялась за верхний мешок и потянула на себя. Мешок был килограммов на сорок, но злость — вещь физическая, она добавляет к рукам чужую силу. Мешок перевалился через борт и упал на землю.
— Э! — Антон присел в кузове. — Ты чего творишь?
— Разгружаю.
Второй пошёл тяжелее. Она уцепилась за угол, дёрнула, и в этот момент деверь наступил на мешок ногой и держал его сверху, глядя на неё сверху вниз и ухмыляясь.
— Слышь, землеройка. Уймись.
Ольга дёрнула сильнее. Шов на старом мешке разошёлся с сухим треском, картошка хлынула вниз, ударилась о подножку, раскатилась по колее, по лужам, по чёрной жиже, в которую они месили колёсами весь двор. Килограммов тридцать отборной, сухой, перебранной. В грязь.
На шум из-за угла вышла Татьяна Ивановна.
— Что здесь происходит?
— Ваш сын грузит мою картошку, — сказала Ольга, не поворачиваясь. — А второй ваш сын ему подаёт.
И тогда свекровь произнесла то, за что потом уже ничего нельзя было отыграть назад.
— А что такого? — сказала она, поправляя платок. — Я Антоше и сказала: не связывайся с ней, иди с той стороны и грузи, пока она в теплице. Ты бы всё равно по-хорошему не дала. Я тебя, милая, насквозь вижу. Ты жадная.
Ольга наконец обернулась. Она вдруг перестала торопиться. Вытерла руки о фуфайку, посмотрела на свекровь долгим и почти спокойным взглядом.
— Спасибо, — сказала она. — Хоть один честный человек.
— Мам, — тихо сказал Павел. — Ну ты чего.
— А чего я? Я правду говорю. Мы семья или не семья?
— Антон, — Ольга подняла голову к кузову. — Выгружай остальные. Сам. Я на них смотреть буду.
— Обойдёшься.
— Тогда я вызову участкового и напишу, что у меня с участка вывозят продукцию. — Она сказала это ровно, буднично, как называют цену на кассе. — Он приедет, конечно, не сразу, часа через два. Мы все тут подождём. Тебе не привыкать в бумажках расписываться.
Антон посмотрел на мать. Мать смотрела в сторону.
— Психованная, — сказал он и начал скидывать мешки через борт, нарочно роняя их плашмя, чтобы били по земле сильнее. Последний он метнул так, что тот лопнул по дну, и картошка снова раскатилась.
Ольга не сказала ни слова. Она дождалась, пока кузов опустеет, обошла машину, наклонилась к тем полутора вёдрам, что стояли у грядки, ссыпала их в пустой ящик и поставила ящик в кузов сама.
— Это ваше, — сказала она. — Честно накопали.
Антон плюнул в ящик.
Они уезжали минут десять: Газель села задними колёсами в колею, Антон газовал, из-под колёс летела грязь, Павел упирался в задний борт и толкал. Ольга стояла у калитки и смотрела. Когда машина наконец выбралась и поползла к дороге, Татьяна Ивановна опустила стекло.
— Ты об этом ещё пожалеешь, — сказала она. — Ты у меня без мужа останешься.
Стекло поднялось раньше, чем Ольга успела ответить, и, наверное, это было к лучшему.
Во дворе стало очень тихо. Только Дым звякал цепью и дождь опять начал накрапывать — мелкий, ленивый, октябрьский.
Павел подобрал с земли пару картофелин, обтёр о штаны и положил на крыльцо. Потом ещё пару. Он собирал их так, будто это могло что-то исправить.
— Оль, — сказал он. — Ну извини. Я не знал, что она ему велела. Я вышел, а он уже тащит. Ну не драться же мне было с братом.
— Не драться, — согласилась она. — Можно было прийти и сказать мне.
— И что бы было? Вот то же самое и было бы.
— Да. Только ты бы стоял рядом со мной, а не подавал ему мешки.
Он бросил собирать картошку и выпрямился.
— Слушай, ну хватит. Что я, преступление совершил? Мать пожилая. Брат с алиментами. У нас этого добра завались, а ты из-за ведра картошки родню на всю деревню опозорила.
— Из-за скважины, Паша.
— Да при чём тут твоя скважина!
— При том, что я четыре месяца носила воду вёдрами, а ты за это время ни разу не взял ведро. И картошку эту я перебирала по вечерам, когда ты спал. И договаривалась, и цену выторговывала. А ты подошёл к готовому и сказал: «наш урожай». — Она помолчала. — Ты в мае говорил: «твои помидоры, сама сажала, сама и крути». Вот я и кручу.
— То есть я тут никто? — Он повысил голос, и от этого голос стал жалобным. — Я тебе тут посторонний? Я, между прочим, муж.
— Муж, — сказала Ольга. — Только дача не общая. И это не я придумала. Это ты всё лето повторял.
Она вошла в дом, сняла с гвоздя его спортивную сумку, положила в неё сложенные джинсы, рубашку и зарядку от телефона, вынесла на крыльцо и поставила.
— Автобус в шестнадцать сорок от магазина, — сказала она. — Поживи у матери. Ей как раз будет с кем обсудить, какая я жадная.
Павел смотрел на сумку так, будто ждал, что она сейчас сама вернётся в дом.
— Ты меня выгоняешь? Из-за них?
— Я тебя не выгоняю. Я говорю, что сегодня ты мне здесь мешаешь.
Он ушёл. Дошёл до поворота, потом вернулся за забытыми ботинками, потом ушёл окончательно. Ольга слышала, как в половине пятого на трассе прошёл автобус.
До темноты она собирала рассыпанную картошку. Мытая и битая долго не лежит, такую в мешок к сухой не бросишь; она перетаскала её в двух вёдрах на веранду, разложила отдельным слоем на газетах и села на пол рядом, прислонившись спиной к стене. Руки гудели. Мешков вышло семь целых вместо девяти, и она примерно понимала, сколько потеряла.
В воскресенье с утра она пошла к Нине Петровне через два участка и спросила, свободен ли Костя. Костя, семнадцати лет, длинный и молчаливый, приходил к ней в августе окучивать за деньги. Он пришёл к десяти, они вдвоём добили обе гряды под яблонями за полдня, и вышло не пять мешков, а три с половиной: то, что оставил Антон, было в основном мелочью. Ольга отдала парню полторы тысячи и полмешка картошки, он застеснялся и взял.
Во вторник приехал Виктор Семёнович на своей «Ниве» с прицепом, с безменом и напарником. Взвешивали в сарае, при свете переноски. Он поднимал картофелину, тёр большим пальцем кожуру, кивал.
— Товар хороший, — сказал он. — Только у тебя недобор, Оль. Триста двадцать вместо трёхсот пятидесяти.
— Знаю. Тридцать килограммов в грязь ушло.
— Уронила?
— Родственники помогли.
Он усмехнулся в сторону, отсчитал девять тысяч шестьсот и добавил, что весной, если она посадит побольше, возьмёт и лук.
До сорока тысяч не хватало почти четырёх. Бригада уже стояла в графике на четверг, и переносить было нельзя: у них после неё три адреса в Ольховке, потом дожди, потом техника уходит на зиму. В среду Ольга принесла на работу, в «Стройдвор», две сумки банок. Девчонки из соседнего отдела разобрали лечо и огурцы по двести пятьдесят, кассирша Люда взяла четыре банки сразу и попросила ещё на выходные для сестры. К вечеру не хватало восьмисот рублей, и Ольга просто взяла их из тех денег, что откладывала себе на зимние сапоги. Сапоги были старые, но ещё год могли постоять.
В четверг с восьми утра во дворе стояла машина с буровой мачтой, и было слышно, как из скважины идёт сначала глина, потом песок. Земля вокруг превратилась в кашу, Дым сидел в будке и не показывался. К четырём часам поставили обсадную трубу, опустили насос, вывели вентиль. Бригадир Сергей, немолодой, в оранжевой каске поверх вязаной шапки, сказал, что вода на двадцати трёх метрах, дебит нормальный, для огорода и дома хватит с запасом, а зимой надо будет сливать, если не утеплит.
Ольга подставила под вентиль ведро и открыла кран.
Павел позвонил в воскресенье, на девятый день. Голос был осторожный, как у человека, который заранее готов обидеться.
— Ну ты как?
— Нормально.
— Мать говорит, чтобы ты приехала и извинилась. Тогда, говорит, будем считать, что ничего не было.
— Не приеду.
Он помолчал.
— Оль, ну она мать. Ей шестьдесят шесть.
— Паша, ей шестьдесят шесть, и она в этом возрасте отправила взрослого мужика воровать у меня из сарая, а потом сама об этом рассказала и не покраснела. За что мне извиняться? За то, что я вилы предложила?
— Ты не понимаешь, как это выглядит со стороны.
— Понимаю. Мне на той неделе Нина Петровна передала, что я «мужа из дома выставила из-за картошки». Пусть говорят.
Он позвонил ещё раз в среду и спросил, можно ли забрать зимнюю куртку, она висела в шкафу на даче. Ольга сказала, что можно. В четверг он приехал на попутке, вечером, уже в темноте, и куртку не забрал.
Он стоял у нового крана, трогал вентиль, как трогают чужую вещь.
— Пробурили, значит.
— Пробурили.
— Быстро ты.
— Не быстро. Полгода.
Павел кашлянул, потоптался.
— У матери Антон живёт. Он в моей комнате поселился, вещи мои в коридор вынес. Пьёт с приятелем во дворе. Мать ему слова не скажет, а мне каждый вечер про тебя. Что ты меня против неё настраиваешь.
— Ты сам-то как считаешь?
— Я считаю, что вы обе упёртые, — буркнул он. И, помолчав: — Она мне в понедельник сказала: пусть Ольга знает, у Пашки полдома по закону. Я ей ответил, что дом не по закону, а по совести, и что я на этот дом ни рубля не дал. Она трубку бросила.
Ольга ничего не сказала. Это была первая фраза за полтора месяца, которую от него стоило услышать.
— Пустишь? — спросил он.
— Приезжать можешь, — ответила она. — С двумя условиями. Первое: никого сюда не привозишь и не приглашаешь без меня. Ни мать, ни Антона, ни друзей с турбазы. Захочешь их позвать — сначала спрашиваешь у меня, и я имею право сказать «нет», и это не будет предметом обсуждения.
— Я тебе что, ребёнок?
— Второе, — продолжила она. — Ты больше не говоришь «наш урожай» про то, к чему не приложил рук. Это меня оскорбляет сильнее, чем всё, что твоя мать наговорила.
Павел долго молчал. Потом сунул руки в карманы.
— Жёстко ты.
— Мягко было летом. Тебе не понравилось.
Он остался. Спал в маленькой комнате, потому что она не позвала его в большую, и утром, в субботу, вышел во двор в семь, когда она разбирала на веранде лук. Молча взял лопату и стал копать канавку от скважины к будущему летнему водопроводу, там, где Сергей отбил колышками линию. Копал он неумело, но ровно и почти без перекуров, и к обеду прошёл половину. Ольга принесла ему чай в кружке, поставила на перевёрнутое ведро и ушла обратно к луку.
Ни он, ни она в тот день ни о чём больше не говорили. Разговор про то, простила она или нет, не начинался, потому что оба знали ответ и оба не хотели его произносить вслух.
В ноябре Татьяна Ивановна позвонила Ольге сама, первый раз за всё время. Спросила ровным чужим голосом, правда ли, что Павел копает у неё траншею, и когда Ольга подтвердила, сказала: «Понятно», и повесила трубку. Больше она не звонила, а Павел ездил к ней раз в две недели, привозил лекарства и, кажется, деньги, и никогда не рассказывал, о чём они там говорят. Ольга не спрашивала.
Воду в дом завели в конце ноября, перед самыми морозами: Сергей приехал со своим напарником, врезали трубу, поставили бак и мойку в кухне вместо старого умывальника с гвоздём. Первые сутки из крана шла мутная, с ржавчиной, и Ольга сливала её в бочку под яблоней, пока не пошла чистая.
