Двери лифта разъехались, и я остановилась, не успев сделать ни шага. На грязном полу подъезда стояли картонные коробки, пакеты с обувью и сумки, наскоро набитые одеждой. Сверху лежала моя фотография в рамке. Мои вещи — всё, что окружало меня пять лет брака, — выставили за дверь, словно ненужный мусор.
Из квартиры доносились голоса. Лидия Степановна говорила громко и уверенно, по-хозяйски, а затем рассмеялась. Ей вторил знакомый голос Софии — любимой дочери, которой свекровь давно обещала помочь с жильём.
В кармане завибрировал телефон. На экране появилось сообщение: «Квартира теперь принадлежит моей дочери. Убирайся на все четыре стороны, нищенка!»
Я набрала Богдана. Вместо его голоса прозвучало холодное автоматическое уведомление: муж заблокировал мой номер.
За дверью снова раздался смех. Они были уверены, что их план сработал, а мне останется только забрать коробки и исчезнуть. Я подняла с пола фотографию, вытерла со стекла пыль и медленно посмотрела на закрытую дверь.
Слез не было. Я лишь молча улыбнулась, ведь они еще не знали, что за день до этого я до вечера просидела в коридоре районного суда с папкой на коленях и ушла оттуда с определением в руках: пока суд не решит по моему иску о разделе имущества, любые регистрационные действия с нашей квартирой запрещены. Копию я сама отнесла в МФЦ за двадцать минут до закрытия и попросила девушку в окошке поставить отметку о приёме. Так что, как бы громко ни смеялась Лидия Степановна, квартира пока принадлежала не Софии. Она принадлежала нам с Богданом. Пополам.
Улыбка продержалась недолго. Радоваться было нечему. Я до последнего надеялась, что бумага из суда мне не понадобится.
Расписку из МФЦ я нашла в среду, в кармане его куртки, когда собиралась сдать куртку в химчистку. «Договор дарения. Объект: квартира. Даритель — Ковалёв Богдан Андреевич. Одаряемая — Ковалёва София Андреевна». Я перечитала её три раза прямо в прихожей, потом сложила, сунула обратно в карман и повесила куртку на крючок. Химчистка подождёт.
Два вечера я ждала, что он скажет сам. Он ел котлеты, смотрел футбол, спрашивал, не видела ли я его зарядку. Перед сном целовал меня в висок, как целовал последние полгода: быстро, на ходу, будто отмечался на проходной. В пятницу я отпросилась с работы, нашла юриста в конторе напротив суда, заплатила семь тысяч за консультацию и иск и услышала то, что в общем-то знала сама, только боялась произнести вслух. Квартира куплена в браке, и подарить её без моего нотариального согласия Богдан не может. Ещё юрист предупредила, что в суде мне придётся доказывать каждый свой рубль. Это меня не испугало. Я бухгалтер. Свои рубли я помню.
В субботу я вышла на работу, потому что горел квартальный отчёт, и весь день сводила чужие цифры, чтобы не думать о своих. А они, выходит, только и ждали, когда я уйду из дома.
Ключ лежал у меня в кармане. Замок сменить они не успели или не сообразили. Я поставила фотографию на коробку, открыла дверь и вошла.
В прихожей пахло чужими духами и жареным луком. На вешалке, где всегда висел мой плащ, висела маленькая синяя куртка с отражателями на рукавах. Из гостиной доносились мультики. Лидия Степановна вышла из кухни с полотенцем в руках и застыла точно так же, как я минуту назад у лифта.
— Ты что, читать разучилась? — спросила она.
— Нет. Прочитала.
Из кухни выглянула Соня с ножом и половинкой луковицы. Лицо у неё сразу стало виноватым, но она быстро с этим справилась и подняла подбородок, совсем как мать.
— Алён, давай без сцен. Тут ребёнок.
— Я и не собираюсь.
Я достала из сумки файл с копией определения и протянула свекрови. Она даже руки не подняла.
— Бумажки свои мне не суй. Богдан всё оформил. Квартира Сонина.
— Не оформил, а подал документы. Это разные вещи. Регистрацию остановил суд, тут всё написано.
Соня положила нож на тумбочку, вытерла пальцы о джинсы и взяла файл. Читала она долго, шевеля губами на длинных словах.
— Мам, — сказала она наконец. — Тут правда «запретить».
— Подделала, — отрезала Лидия Степановна. — Она тебе что хочешь нарисует, она целыми днями за компьютером сидит.
— Позвоните Богдану, — сказала я. — Мне он не ответит. Он меня заблокировал.
Свекровь посмотрела на меня так, будто это я его заставила. Потом ушла звонить на кухню и плотно прикрыла за собой дверь. Слышно всё равно было: «…какой суд… да откуда я знаю… а ты где?.. Ну так езжай быстрее!»
Из гостиной выглянул Тимоша, Сонин сын, в носках с динозаврами. Ему было шесть, и прошлым летом я учила его плавать на даче у Лидии Степановны, держа под животом в мутном пруду.
— Тётя Алёна, а мы теперь тут живём?
Я не нашлась с ответом. Соня взяла его за плечо и увела обратно к телевизору.
Тогда я вышла на площадку и стала заносить коробки обратно. Таскала по одной, ставила в спальне вдоль стены. Сумки с одеждой оказались тяжелее, чем я думала: в одну кто-то затолкал мой зимний пуховик вместе с утюгом. На третьей коробке вышла Соня, молча подхватила два пакета с обувью и занесла их в комнату.
— Соня! — донеслось из кухни.
— Мам, ну стоят же в подъезде. Сейчас Зинаида Петровна с пятого пойдёт мусор выносить, завтра весь дом знать будет.
Это было не ради меня, и я понимала это. Но коробки мы занесли вдвоём.
Богдан приехал через час на арендованной «Газели» с водителем. Они поднялись вместе, водитель нёс разобранную детскую кровать, Богдан — матрас, свёрнутый рулоном. Увидев меня в прихожей, он остановился с этим матрасом в обнимку, как будто его застукали.
— Куда ставить-то? — спросил водитель. — У меня почасовая, хозяин.
Богдан посмотрел на мать, потом на меня, потом снова на мать.
— Сюда пока, — сказал он. — Всё сюда.
И они выгрузили всё: кровать, матрас, два чемодана, коробку с игрушками, Сонину сушилку для белья. Деньги за машину были уплачены, а не пропадать же деньгам. Гостиная стала похожа на склад. Я стояла и смотрела, как мой муж оплачивает мою выписку из собственной жизни по часовому тарифу.
Поговорили мы на лестнице, между этажами, у мусоропровода. Больше места в квартире не нашлось.
— Ты почему не на работе? — спросил он первым делом.
— Я была на работе. А потом пришла домой.
— Я хотел потом тебе объяснить.
— Потом — это когда?
— Ну… когда всё уляжется. — Он потёр лицо ладонями. — Мама сказала, если я сейчас начну с тобой говорить, ты заплачешь, и я передумаю.
— Я не плачу.
— Вижу. Лучше бы плакала, честное слово.
— Ты хотел развестись?
Он пожал плечами.
— А ты нет?
Я промолчала. Врать не хотелось, а сказать правду было стыдно: в мае, когда мы праздновали закрытие ипотеки, я первый раз подумала, что дальше нас ничего не держит. Подумала и тут же прогнала эту мысль, как прогоняют муху.
— Соне некуда, — продолжил он, глядя в пролёт. — Ты же знаешь. У мамы однушка, Тимоше через год в школу, Вадим платит пятнадцать тысяч, и то когда вспомнит. Мама за эту квартиру бабушкин дом продала.
— Я помню. А ещё я помню, на чьи деньги мы закрывали ипотеку.
— Алён, ну не начинай про деньги.
— А про что мне начинать? Ты мои вещи у лифта поставил.
— Не я ставил, — сказал он и сам услышал, как это прозвучало. Отвёл глаза.
Вечером Лидия Степановна увезла Соню с Тимошей к себе. Сказала, что ребёнок не будет ночевать в этом цирке. Богдану она велела остаться: «Чтобы она тут ничего не вынесла». Он остался и лёг на диван среди Сониных коробок. Я закрылась в спальне со своими.
Около двух ночи я вышла на кухню попить и застала его у плиты. Он варил пельмени в маленькой кастрюльке, в которой я обычно варила яйца, и мешал их ложкой для салата.
— Будешь? — спросил он.
Я не собиралась. Но села, и он поставил кастрюлю на доску между нами, дал мне вилку, а себе взял другую. Мы ели прямо из кастрюли, как в первый год, когда у нас на съёмной квартире было две тарелки, и одна из них с трещиной.
— Помнишь, в мае, когда закрыли? — сказал он. — Ты шампанское купила, в банке ещё фотографировались с этой справкой.
— Помню.
— Я тогда думал: ну всё, сейчас начнётся. Отпуск нормальный, может, ребёнок. А ничего не началось. Сидим и не знаем, о чём говорить. Три года говорили про платёж, про досрочное, про «давай в этом месяце без доставки». А потом раз — и не про что.
— Можно было попробовать найти.
— Можно было, — согласился он и выловил последний пельмень. Подумал и отдал мне.
— Зачем ты меня заблокировал?
— Мама сказала, ты будешь звонить, а я сломаюсь.
— А ты бы сломался?
— Не знаю. Поэтому и заблокировал.
Утром я уехала. Жить в одной квартире с человеком, который знает, как я ем пельмени, и не знает, о чём со мной говорить, я не могла. Девочка из нашего отдела сдавала однушку покойной бабушки на другом конце города за тридцать пять тысяч, с ковром на стене и холодильником «Бирюса», который ночью вздрагивал, как старая собака. Я забрала две коробки и пуховик, остальное оставила в спальне. Прописка у меня оставалась прежняя, ключ тоже. От квартиры я не отказывалась. Я только перестала в ней ночевать.
В понедельник Богдан меня разблокировал и прислал одно сообщение: «Давай как люди». Я ответила, что как люди давно предлагаю я, и больше в тот день мы не переписывались.
Лидия Степановна позвонила в среду и назначила встречу в кафе возле метро, как будто мы были деловыми партнёрами. Пришла с прозрачной папкой, в которой лежала банковская выписка, и сразу положила её передо мной.
— Вот. Миллион пятьсот. С моего счёта продавцу, в день сделки. Это мой дом. Мой и моей матери.
— Я знаю, — сказала я и положила рядом свою папку.
Я распечатала всё ещё в субботу ночью: свой перевод продавцу в тот же день, шестьсот тысяч, ещё добрачные, со вклада, который копила четыре года до свадьбы; график платежей; свои переводы на ипотечный счёт, каждый месяц, тридцать шесть строк; две досрочные выплаты с моих годовых премий. Внизу итог, жирным. Лидия Степановна долго смотрела на первую строку.
— Это что?
— Мои деньги. Первый взнос был два сто. Полтора ваши, шестьсот мои.
— Богдан сказал, это его годовая премия.
— У Богдана в тот год не было премии. Их отдел в декабре остался без тринадцатой, помните, он ещё «Мазду» продавать хотел.
Она помнила, это было видно. Она сидела над моей таблицей, и губы у неё стали тонкими-тонкими. Сначала я решила, что злится она на меня. Потом поняла, что не только.
— Значит, он и мне врал, — сказала она в конце концов. И сразу, без паузы, чтобы я не успела ничего подумать: — Всё равно. Без нас ты бы и в этой квартире не жила. Приехала из своего Котласа с одним чемоданом.
— С одним, — согласилась я. — И с шестьюстами тысячами.
Она забрала мою распечатку и вложила в свою папку, к своей выписке. Ничего не сказала. За чай расплатилась сама и ушла, не попрощавшись. В окно я видела, как она остановилась на переходе и достала телефон. Догадаться, кому она звонит, было нетрудно.
Юрист на второй встрече разложила мне всё без утешений. Мамины полтора миллиона суд, скорее всего, признает подарком лично Богдану, и эту долю из раздела выведут. Мои шестьсот тысяч добрачных я доказала бы, переводы по ипотеке тоже. По рыночной цене моя часть выходила тысяч на триста-четыреста больше трёх миллионов. Только это год, а может, и больше: оценочная экспертиза, апелляция, их адвокат, который будет тянуть время. А если у Богдана не окажется денег на компенсацию, квартиру продадут, и после всех расходов я получу меньше, чем насчитала.
— Решать вам, — сказала она. — Я бы пошла в суд. Но я не вы.
Через неделю ко мне на окраину приехала Соня. Привезла мои зимние сапоги, которые я забыла под вешалкой, и пакет мандаринов, что было странно, потому что мандарины она мне никогда не покупала. Разуваться не стала, стояла в прихожей у ковра с оленями.
— Я правда не знала, что ты вкладывала, — сказала она. — Мама говорила, вы с Богданом обо всём договорились и ты сама съезжаешь. Что ты в курсе.
— Ты смеялась.
— Смеялась, — сказала она и покраснела. — Мама сказала, ты сейчас придёшь и начнёшь коробки по описи пересчитывать. Ну смешно же.
Я и правда начала бы. Мне стало обидно оттого, что это было смешно и правдиво одновременно.
— Алён, у Тимоши запись в школу с апреля. Там школа через дорогу, с английским. А если вы будете год судиться, его туда не пропишут. Пойдёт у мамы, там во дворе… ну, ты видела этот двор. — Она помолчала. — Я не прошу ничего отдавать. Просто скажи, сколько тебе надо. Мы как-нибудь.
«Мы» у неё вышло неуверенно. Денег у Сони не было ни своих, ни чужих, и мы обе это знали.
Богдан пришёл в воскресенье вечером, сел на табуретку у «Бирюсы» и сказал, что готов отдать полтора миллиона. Больше ему не дадут. Я развернула к нему ноутбук.
— Шестьсот тысяч первого взноса, — сказала я. — Плюс половина того, что ушло на ипотеку. Тело было четыре триста, половина — два сто пятьдесят. Итого два семьсот пятьдесят. Это не рыночная цена. Это ровно то, что я туда внесла.
Он долго смотрел на цифру.
— Мой юрист сказал, ты можешь и больше трёх отсудить.
— Могу. Через год.
— Тогда почему два семьсот пятьдесят?
— Потому что это мои деньги, — сказала я. — Чужого мне не надо.
Он, наверное, ждал чего-то ещё, какого-нибудь объяснения, но больше мне сказать было нечего. Я сама не до конца понимала, почему так упёрлась именно в эту цифру. Наверное, потому что каждую строчку в этой таблице я когда-то перевела своей рукой, а за рыночную цену мне пришлось бы год доказывать, что я не нищенка, которая пришла за чужим.
— Банк одобрит два четыреста, — сказал он наконец. — Потребительский, на пять лет. Это шестьдесят с чем-то в месяц.
— А квартиру ты всё равно Соне отдашь?
— Я обещал.
Я быстро прикинула в уме: ему тридцать четыре, и до тридцати девяти он будет каждый месяц платить по шестьдесят тысяч за квартиру, в которой живёт сестра. Отговаривать я не стала. Это было уже не моё дело. Он столько лет не делал ничего, чего не велела мать, а тут вдруг решил сам. Пусть хотя бы это будет его.
— А триста пятьдесят?
— Найду.
Нашла Лидия Степановна. Я узнала об этом только у нотариуса.
Заявление о разводе мы подали через Госуслуги, вдвоём, без претензий: детей нет, имущество делим сами, через месяц можно идти в загс за свидетельством. Юрист составила соглашение о разделе, нотариус его проверила: квартира целиком остаётся Богдану, я получаю денежную компенсацию, после подписания отзываю иск, и запрет снимают. А дальше он может дарить её кому угодно.
В день подписания утром мне на счёт пришли два миллиона четыреста тысяч. В назначении платежа значилось: «Компенсация по соглашению о разделе имущества». Я посмотрела на это уведомление в метро и ничего не почувствовала. Только щёлкнуло что-то внутри, как замок, когда сходится сальдо.
В коридоре у нотариуса нас было трое. Лидия Степановна сидела на стуле у кулера в своём выходном пальто и держала на коленях сумку обеими руками. Когда я подошла, она открыла её и протянула мне толстый белый конверт.
— Похоронные, — сказала она. — Пересчитай. Ты же у нас бухгалтер.
Богдан дёрнулся, хотел что-то сказать, но промолчал. Я села на соседний стул и стала считать. Пятитысячные, новые, хрустящие, явно только что из банка. Я считала, как привыкла с первой работы в кассе: по десять, загибая уголок каждой десятой. Лидия Степановна следила за моими пальцами не мигая.
Вышла семьдесят одна. Я пересчитала ещё раз, медленнее. Семьдесят одна.
— Тут лишняя, — сказала я и протянула ей одну купюру.
Она посмотрела на пятитысячную, потом на меня. Взяла. Повертела в пальцах, как будто проверяла, не фальшивая ли.
— Слиплись, — сказала она. — Новые.
— Бывает.
Она убрала купюру в кошелёк, в отделение на молнии, долго не могла попасть замочком. Потом защёлкнула сумку и сказала, глядя на кулер, ни к кому не обращаясь:
— Нищенка бы взяла.
Я ничего не ответила. Дверь кабинета открылась, нотариус выглянула и спросила, здесь ли Ковалёвы. Ковалёвы были здесь, все трое, и подписывать мы пошли вместе.
