Миллионер давно мечтал о ребёнке и договорился с роддомом насчёт отказника. Сдерживая нетерпение, он ждал звонка. Однажды позвонили: «Есть малыш. Но пока с мамой. Можете прийти познакомиться». Он примчался. Зашёл в палату. Когда он увидел женщину с ребёнком на руках... он не мог двинуться с места.......
Телефон лежал на краю стола, и Алексей Воронцов снова ловил себя на том, что смотрит на чёрный экран каждые несколько минут. В огромной квартире было тихо так, что слышалось собственное дыхание. Офисы, дом, деньги, имя — всё это больше не заглушало пустоту, которая каждый вечер возвращалась вместе с ним. Полгода назад он перестал делать вид, что привык к одиночеству. Документы были собраны, комиссии пройдены, дом проверен, справки подписаны. Через доверенного юриста Алексей договорился с главврачом родильного отделения: если появится новорождённый, от которого мать решит отказаться, ему сообщат первому. С тех пор ожидание стало почти болезнью. Он пил остывший кофе, отменял встречи, вслушивался в каждый звук телефона и злился на себя за это нетерпение. Но когда звонок всё-таки раздался, Алексей не сразу смог ответить — пальцы крепче обычного сжали трубку. Голос женщины был ровным и деловым. Родилась девочка. Третий день. Здорова. Но обстоятельства оказались не такими простыми: мать пока не подписала отказ, колеблется, думает. Ему предложили приехать, познакомиться, поговорить — возможно, это поможет всем принять решение.
Через несколько минут Алексей уже выходил из квартиры. Он отменил дела, вызвал машину и всю дорогу смотрел в окно, почти не различая улиц. В голове мелькали обрывки картин: палата, прозрачная кроватка, незнакомая женщина с усталым лицом, маленький свёрток, который ещё никто не назвал своим.
В роддоме пахло тёплой хлоркой, детским мылом и тревожной больничной тишиной. Главврач провела его по коридору и остановилась у двери с маленькой табличкой. Алексей почувствовал холод металла под ладонью, сделал вдох и попросил оставить его одного.
За дверью было тихо. Он медленно повернул ручку, шагнул внутрь и увидел у окна молодую женщину с ребёнком на руках.
В следующее мгновение Алексей застыл на пороге — и не смог двинуться с места..
У окна стояла его мать. Такой он её не застал, такой она была только на одной фотографии, чёрно-белой, с волнистым краем, где ей двадцать с небольшим: тот же острый подбородок, та же привычка опускать голову набок, как будто прислушиваешься к чему-то внутри себя. Даже халат был похож: больничный, в мелкий синий цветочек, а у матери на снимке было летнее платье, но с точно таким же цветочком. Алексей понимал, что это глупость, что мамы нет уже одиннадцать лет. И всё равно стоял и не мог сделать шаг.
Женщина обернулась. Сначала посмотрела на него устало и равнодушно, как смотрят на очередного врача. Потом её лицо медленно изменилось.
— Дядя Лёша? — сказала она и сразу будто пожалела, что так сказала. — В смысле… Алексей Николаевич.
Он узнал её, только когда она заговорила. Аня. Дочь Сергея. В последний раз он видел её на похоронах матери: худая девочка в чужой, слишком большой куртке стояла у ограды и грызла рукав. Он тогда уехал с поминок раньше всех, сославшись на самолёт. Самолёт и правда был.
— Аня, — сказал Алексей. Голос вышел хриплым. — Я не знал.
— Ну конечно.
Она отвернулась к окну и чуть покачала свёрток. Ребёнок спал, из пелёнки торчал крошечный красный кулак. Алексей смотрел на этот кулак и думал, что полгода ждал именно этой минуты и представлял её сотней разных способов, только не таким.
— Это вас мне Тамара Петровна обещала? — спросила Аня, не оборачиваясь. — «Очень хороший человек, обеспеченный, с домом, давно хочет ребёнка, девочка будет как принцесса». Она мне это каждое утро говорит. Вместо «доброе утро».
— Я не знал, что это ты.
— Вы это уже сказали.
Он закрыл за собой дверь, потому что в коридоре кто-то прошёл, и остался стоять у входа. Подойти ближе он себе не позволял. В палате было две кровати, вторая пустовала, с голым полосатым матрасом. На тумбочке стояли пакет кефира, зарядка без телефона и пластиковый стаканчик с заваренной лапшой, давно остывшей.
Надо было что-то спросить, и он спросил самое простое:
— Как ты?
Аня коротко засмеялась, без всякого веселья.
— Нормально. Родила вот.
— Кто отец?
— Не ваше дело. — Она помолчала. — Денис. Его нет. В смысле он живой, просто его нет. Он в Питер уехал, когда я на четвёртом месяце была. Заблокировал везде, как будто я ему кредит должна.
Алексей кивнул. Такие истории он слышал и раньше, от водителей, от секретарш, однажды от собственного заместителя, у которого так же исчез сын. Слышал и сочувственно молчал положенные полминуты. Теперь молчать полминуты не получалось.
— А мама твоя?
— У мамы в Твери муж и двое мелких. Она сказала: «Анечка, решай сама, ты взрослая». Я и решаю.
— А Сергей?
Аня впервые посмотрела на него прямо.
— Папа не знает. И вы ему не говорите. Пожалуйста.
Последнее слово она сказала через силу. Алексей понял, чего ей стоило о чём-то его попросить, и понял ещё кое-что: она его не боится, она его стыдится. Не его самого, а того, что он стоит здесь и видит её такой: с остывшей лапшой, в казённом халате, с ребёнком, которого она собирается отдать.
— Не скажу, — ответил он.
— Уходите, пожалуйста. Она сейчас проснётся, кормить надо.
Он вышел. Ребёнка он так и не увидел, только кулак.
Тамара Петровна ждала в конце коридора, у поста, и по её лицу было видно, что она приготовила целую речь. Полная, энергичная женщина в очках на цепочке, она говорила с ним по телефону и вживую одинаково: как человек, который делает доброе дело и хочет, чтобы это заметили.
— Ну как? Познакомились? Вы не переживайте, она девочка разумная, просто гормоны, сами понимаете. Я с ней ещё поговорю, к выписке подпишет. Куда ей с ребёнком? Комнату снимает, хозяйка с детьми не пускает, на работе договор до декабря…
— Откуда вы всё это знаете?
— Так я спрашивала, — удивилась она. — Это моя работа — понимать, что с ребёнком будет.
Алексей вспомнил, как полгода назад Олег Маркович, его юрист, сказал между делом: «Отделению нужен новый аппарат для выхаживания недоношенных. Если мы поможем, Тамара Петровна поможет нам». Тогда это прозвучало разумно и даже благородно. Аппарат же для детей, не для неё. Сейчас он стоял у поста, слушал, как эта женщина каждое утро пересказывает его племяннице, какая у её дочери будет прекрасная жизнь без неё, и понимал, кто за это платит.
— Не говорите с ней больше об этом, — сказал он.
— В смысле?
— В прямом. Не уговаривайте её. Ни про меня, ни про принцесс, ни про хозяйку квартиры.
Тамара Петровна сняла очки и оставила их висеть на цепочке.
— Алексей Николаевич, я вам, между прочим, одолжение делаю. Не я к вам пришла. У меня таких, как вы, очередь, а у неё таких, как она… — Она запнулась. — Я хочу, чтобы ребёнок попал в нормальную семью. Это преступление?
— Она моя племянница.
Он не собирался этого говорить. Тамара Петровна открыла рот, закрыла и снова надела очки.
— А, — сказала она. — Ну это… Ну тогда тем более. Тогда родственная усыновка, это вообще проще.
Он ушёл, ничего не ответив, потому что её последняя фраза попала точно туда, куда он сам боялся смотреть.
Дома было так же тихо, как утром. Алексей сел за стол, где лежал телефон, и долго смотрел на фотографию матери в рамке, ту самую, с волнистым краем. Потом достал из шкафа бутылку коньяка, налил, не выпил и поставил обратно.
Сергей был старше на пять лет. В детстве он учил Лёшу кататься на велосипеде, бил за него соседских мальчишек, отдал ему свою куртку, когда сам пошёл в армию. Потом всё пошло обычным для девяностых и нулевых порядком: Алексей учился, вкалывал, рисковал и выиграл, а Сергей чинил машины, сначала у кого-то, потом решил открыть свой сервис. Двенадцать лет назад он приехал к брату в офис, в новый офис с видом на реку, сел в кожаное кресло, не сняв рабочей куртки, и попросил денег. Не подарить, а в долг: три миллиона на подъёмник, оборудование, аренду. Алексей тогда только что пережил историю с партнёром, который его чуть не утопил, и сказал фразу, которой гордился лет пять, а потом перестал:
— Родственникам в долг не даю. Потом ни денег, ни родственников.
Сергей взял кредит в банке. Сервис протянул полтора года. Потом были долги, коллекторы, развод, переезд в Людиново, к какой-то Гале. На похоронах матери братья стояли по разные стороны гроба и не сказали друг другу ни слова, кроме «здравствуй». Алексей потом несколько раз собирался позвонить и каждый раз находил причину не звонить. Причины были убедительные.
А теперь в палате на третьем этаже роддома лежала внучка Сергея. И его, Алексея, внучатая племянница, если считать. Тамара Петровна была права: родственникам это проще. Он знал это и без неё, потому что за полгода прочитал про усыновление всё, что можно было прочитать.
В половине первого ночи он написал Олегу Марковичу. Тот ответил через минуту: юристы, которые получают столько, сколько получал Олег Маркович, по ночам не спят.
«Если мать даст согласие на усыновление конкретным лицом, родственником, — писал юрист, — дело упрощается. Нотариальное согласие, потом суд. Учтите только: до вступления решения в силу она может отозвать согласие. И ещё: дело будет быстрее, если она временно оставит ребёнка в больнице, а не заберёт домой. Хотите, подготовлю проект?»
Алексей долго смотрел на слово «проект». Потом напечатал «да», стёр, напечатал «пока нет» и отправил. Заснул он под утро, и снилась ему не девочка, а Сергей в рабочей куртке в кожаном кресле.
Утром он поехал в роддом снова. Он не придумал, что скажет, и решил, что это даже честно. Цветы покупать не стал: цветы выглядели бы как ухаживание или как сделка, а он пока не понимал, что из этого хуже.
Аня сидела на кровати и кормила. Увидев его, натянула край халата и сказала:
— Отвернитесь хоть.
Он отвернулся к двери и так, глядя на облупленную белую краску, начал говорить.
— Я могу её забрать. Официально, через суд, по закону. Ты сможешь её видеть, когда захочешь. Я оплачу тебе учёбу, или квартиру, или что нужно, чтобы ты встала на ноги. Это первое.
— Я поняла, — сказала Аня у него за спиной. — А второе?
— Второе: я помогаю тебе её оставить. Деньгами, жильём, няней, чем скажешь.
Стало тихо. Слышно было, как ребёнок сопит и причмокивает.
— А вам какой вариант больше нравится? — спросила Аня.
Он мог бы соврать. Он был уверен, что она этого и ждёт: благородного дяди, который скажет «конечно, второй», а потом всю жизнь будет напоминать, сколько стоили памперсы. И ещё он почему-то был уверен, что она узнает правду по голосу, если он соврёт, так же, как мать узнавала.
— Первый, — сказал он.
— Повернитесь.
Он повернулся. Аня уже застегнула халат и держала дочь вертикально, похлопывая по спинке. Лицо у неё было злое и мокрое, но смотрела она на него внимательно, будто впервые разглядела.
— Хоть не врёте, — сказала она. — Спасибо. Это у вас семейное, наверное. Папа тоже никогда не врёт. Ему это никогда не помогало.
— Аня, я…
— Я вчера ему позвонила. После вас.
Алексей не нашёлся, что ответить.
— Я испугалась, — сказала она просто. — Когда вы вошли. Что её заберёте вы, и она будет как вы. Будет жить в квартире, где эхо, и говорить «родственникам в долг не даю». Папа мне эту фразу сто раз пересказывал. Он смешно её говорит, вашим голосом.
Алексей хотел возразить, что в его квартире нет эха, и вдруг понял, что оно есть.
Дверь открылась без стука. Сергей вошёл как был, с дороги: в той же, кажется, рабочей куртке, хотя она не могла быть той же, со спортивной сумкой через плечо и с пакетом, из которого торчал батон. Он постарел так, как стареют люди, которые много работают руками: лицо обветренное, плечи по-прежнему широкие, а под глазами тяжёлые мешки. Увидел брата и остановился, как сам Алексей вчера.
— Ага, — сказал Сергей. — Приехал, значит. Покупатель.
— Пап, — сказала Аня.
— Я молчу. — Сергей поставил пакет на тумбочку, рядом с кефиром, подошёл к дочери и наклонился над внучкой. Лицо у него сразу стало другим, растерянным и мягким, и он потрогал кулачок одним пальцем, тёмным, с въевшимся маслом у ногтя. — Ух ты. Здорова, мелкая. Ох ты ж. Ань, она на бабу Валю похожа.
— Все говорят, что на меня.
— Ну ты и сама на бабу Валю похожа.
Алексей стоял у двери, и ему казалось, что он смотрит в чужое окно. Он хотел уйти и не уходил.
Сергей выпрямился и повернулся к нему.
— Я пять часов в автобусе думал, что тебе скажу. Ничего не придумал. Ты зачем пришёл?
— Мне позвонили из роддома. Сказали, есть ребёнок, от которого, может быть, откажутся. Я не знал, чей.
— А узнал и что?
— А узнал и пришёл ещё раз.
Сергей посмотрел на него долго, тяжело, и Алексей приготовился к крику. Но Сергей только устало потёр лицо ладонью.
— Ань, собирайся к выписке. Поедешь ко мне. Галя согласна, я с ней по дороге говорил. Кроватку соседи отдадут, у них внук вырос.
— Пап. У тебя однушка. В Людиново. Галя меня видела два раза в жизни. И что я там буду делать? Ты же сам говорил: в Людиново работы нет, только у тебя в боксе масло сливать.
— Ну а здесь ты что будешь делать? Тут тебя хозяйка с ребёнком на порог не пустит.
— Найду другую комнату.
— На какие?
Аня замолчала. Девочка у неё на руках закряхтела, и она стала её качать, быстро и неловко. Алексей видел, что Аня думала об этом всю ночь и, может быть, все девять месяцев, а сейчас доходит до того места, где решение всё-таки придётся сказать вслух.
— У меня в клинике договор до декабря, — сказала она ровно. — Главная медсестра сказала, что продлят, если выйду через год, а не через три. Мне нужна квартира, где можно с ребёнком. Однушка на первое время. Мне нужно на залог, на первые месяцы и на коляску. И на няню, когда выйду. Я посчитала.
Она достала из-под подушки телефон и протянула Алексею, не отцу. На экране была таблица в заметках, неровная, с ошибками: «аренда 45-50», «залог+комиссия 100», «коляска б/у 15», «няня 3 дня 40?». Внизу стояла сумма, обведённая звёздочками.
— Это в долг, — сказала Аня. — Не подарок. Я напишу расписку. С графиком. Буду отдавать, сколько смогу, с декрета мало, с работы больше.
— Нет, — сказал Сергей. — У него не бери.
— А у тебя есть? — Аня посмотрела на отца без злости, почти с жалостью. — Пап. У тебя есть?
Сергей не ответил. Он отвернулся к окну, к тому самому, у которого вчера стояла Аня, и Алексей увидел, что у брата дёргается щека.
— Мне проценты не нужны, — сказал Алексей. — И график не нужен. Возьми просто.
— Нет, — сказала Аня. — Просто я не возьму. Просто это значит, что вы потом приходите, когда хотите, и смотрите, как я живу, и говорите, что няня плохая. Или что ребёнку лучше у вас. В долг — это значит, что я вам должна деньги. А больше ничего не должна.
Она сказала это так, будто готовила эту фразу заранее, и, наверное, готовила. Алексей подумал, что двенадцать лет назад его фразу, наверное, тоже было слышно, что он её заготовил.
— Хорошо, — сказал он. — Пиши расписку.
Сергей у окна хмыкнул.
— Ну надо же. А мне ты что говорил? Ни денег, ни родственников?
— Я помню, что я тебе говорил.
— Помнит он. — Сергей повернулся. — Я тогда без подъёмника два года на яме работал. Спину сорвал. Ленка от меня ушла не из-за денег, а потому что я злой стал, как собака. А ты мне сейчас при дочери: «пиши расписку». Хорошо устроился.
— Серёж. — Алексей не называл его так лет пятнадцать. — Я тебе тогда отказал, потому что боялся. У меня партнёр как раз увёл полфирмы, я всех подозревал. Это не оправдание. Просто так было.
— Мне от твоего «так было» ни холодно, ни жарко.
— Я знаю.
Больше они друг другу ничего не сказали. Аня, не глядя на них, что-то печатала в телефоне одной рукой, другой держала дочь. Потом попросила у отца ручку. У Сергея ручка нашлась в кармане куртки, обгрызенная, с логотипом шинного центра. Бумагу Аня взяла на посту, у той же медсестры, которая записывала вес и температуру.
Расписку она писала на тумбочке, отодвинув кефир, с ребёнком на коленях, и почерк у неё прыгал. «Я, Гурьева Анна Сергеевна, получила от Воронцова Алексея Николаевича в долг…» — дальше шла сумма прописью, с исправлением, потому что она сначала ошиблась в нулях. «Обязуюсь возвращать ежемесячно по возможности, но не менее…» Тут она задумалась и написала «трёх тысяч рублей», потом подчеркнула «не менее». Алексей прочитал, кивнул и хотел убрать в карман.
— Подпишите тоже, — сказала Аня. — Что получили, ну, что дали. Я не знаю, как правильно.
— Так не делают, — сказал Алексей. — Расписку пишет тот, кто берёт.
— А я хочу, чтобы вы тоже.
Он расписался ниже, косо, через линию. Сергей смотрел на это с таким лицом, будто перед ним разыгрывали спектакль, в котором ему не досталось роли.
Из роддома Алексей позвонил Олегу Марковичу, не заходя в машину.
— Проект не нужен, — сказал он. — И договорённость с Тамарой Петровной отменяем. Всю.
— А аппарат? — спросил юрист после паузы. — Мы уже счёт согласовали.
Алексей подумал о том, что аппарат для недоношенных правда нужен, и о том, что Тамара Петровна каждое утро заходила к Ане с принцессами, и о том, что одно от другого уже не отделить.
— Отменяем, — сказал он. — Если захочу дать больнице деньги, дам через фонд, без условий. Не сейчас.
— Вы понимаете, что второго такого звонка не будет? Она в обиде, я её знаю. Официально через опеку вы будете ждать годами, если вообще дождётесь. Здорового младенца — почти без шансов.
— Понимаю.
— Алексей Николаевич, можно вопрос не по работе?
— Нельзя, — сказал Алексей и положил трубку.
Квартиру нашли за два дня. Искал, конечно, не Алексей: Аня сама листала объявления по ночам, между кормлениями, и присылала ему ссылки с подписью «эта?». Он отвечал коротко: «смотри сама». Однажды не удержался и написал, что в одном доме плохая управляющая компания, он это знает, потому что у его фирмы там был склад. Аня ответила: «Спасибо. Это можно». Он долго не понимал, что значит «можно», и наконец догадался: советовать можно, решать нельзя. Она выбрала однушку в Люблине, в пятиэтажке рядом со старой съёмной комнатой и в двадцати минутах на автобусе от клиники. Хозяйка, пожилая женщина, спросила про ребёнка и сказала: «Ну, лишь бы не собака».
Сергей остался в Москве до выписки. Ночевал он, как потом выяснилось, у бывшего напарника в Капотне, на раскладушке. Алексей узнал об этом от Ани и позвонил брату впервые за двенадцать лет, чтобы предложить гостиницу. Сергей выслушал и сказал:
— Ты на мне не тренируйся. Я не Анька, я расписку писать не буду.
И отключился. Через минуту пришло сообщение: «Коляску не покупай. Я сам. У меня отложено». Алексей не стал отвечать. Коляску купил Сергей, подержанную, тяжёлую, с колёсами, как у маленького внедорожника. Аня потом фотографировала её и присылала отцу, а Алексею не присылала.
В день выписки Алексей долго решал, ехать или нет. Аня написала накануне вечером: «Выписка в 12. Если хотите». Он прочитал это «если хотите» раз десять и так и не понял, приглашение это или вежливость. Поехал.
У крыльца роддома, как всегда, стояли чужие семьи с шарами, бабушки с пакетами и мужчины, которые не знали, куда деть руки. Сергей был в чистой рубашке, которую явно купил вчера: на воротнике ещё висела пластиковая нитка от бирки. Шаров у него не было, был букет хризантем из ларька у метро. Машину он одолжил у напарника, старую «Ладу» с детским креслом, которое тоже кто-то отдал. Алексей подъехал на своей машине и остановился поодаль, у забора. Сергей увидел его, посмотрел и отвернулся.
Тамара Петровна на крыльцо не вышла. Вышла медсестра с конвертом, перевязанным розовой лентой, и Аня, в куртке, которая после родов на ней болталась. Медсестра по привычке огляделась, кому отдавать.
— Папе? — спросила она.
— Дедушке, — сказала Аня.
Сергей сунул хризантемы дочери, вытер ладони о джинсы и взял конверт так осторожно, будто это была стеклянная деталь, которую нельзя ронять. Медсестра сфотографировала их на Анин телефон, все трое щурились от солнца. Алексей стоял у забора и чувствовал себя так, как не чувствовал ни на одних переговорах: не знал, нужен он здесь или мешает.
Аня спустилась с крыльца, подошла к нему и протянула телефон.
— Сфотографируйте нас ещё у машины. А то здесь чужие в кадре.
Он сфотографировал. Сергей у машины держал внучку и смотрел не в камеру, а на неё. Аня поправляла ленту. Получилось криво, в кадр попало колесо «Лады». Алексей вернул телефон и спросил то, о чём все эти дни боялся спросить:
— Как ты её назвала?
— Варвара. — Аня забрала телефон и посмотрела на снимок. — Варвара Сергеевна. Отчество я могу любое написать, раз отца в свидетельстве не будет. Я написала папино.
— Хорошее имя, — сказал Алексей.
Сергей уже усаживал конверт в кресло, кряхтел и ругался вполголоса на ремни, которые не застёгивались. Не оборачиваясь, он сказал:
— Ремень тут кривой, держи с той стороны, раз уж пришёл.
Алексей обошёл машину, открыл заднюю дверь со своей стороны и держал пряжку, пока брат не нащупал защёлку и она не щёлкнула.
