Старое кладбище на окраине Саратова утопало в холодном июньском дожде. Возле открытой могилы собрались родственники, соседи и друзья погибшего Артёма Власова — молодого предпринимателя, который якобы погиб в автокатастрофе.
Его вдова Марина едва держалась на ногах, прижимая к себе маленькую Соню.
И вдруг девочка резко вытянула руку в сторону гроба. — Мама… папа боится…
Люди тревожно переглянулись. А двоюродный брат погибшего, Виктор, неожиданно побледнел и нервно закричал: — Немедленно закрывайте церемонию!
Но в этот момент из гроба донёсся глухой удар…
Кто-то из женщин вскрикнул. Соседка Власовых, тётя Зина, попятилась, перекрестилась и наступила в лужу. Двое рабочих как раз подвели верёвки под гроб и приподняли его над ямой. Один из них поскользнулся на мокрой глине, и ближний край гроба резко клюнул вниз. Почти сразу внутри что-то тяжело стукнуло в стенку, и этот звук услышали все.
— Живой! — Галина Петровна, мать Артёма, вырвалась из рук племянников и бросилась к сыну, путаясь в чёрной юбке. — Тёмочка! Открывайте! Открывайте, сволочи, он живой!
Рабочие поставили гроб обратно на табуретки и растерянно оглянулись на распорядителя. Это был немолодой мужчина в длинном дождевике с эмблемой похоронного агентства, звали его Олег. Он подошёл к Галине Петровне и заговорил вполголоса, как, наверное, говорил уже сотни раз:
— Галина Петровна, это тело сместилось. Наклонили неудачно, вот и сдвинулось. Такое бывает, честное слово.
— Слышали? — Виктор шагнул вперёд. Лицо у него было серое, губы мокрые от дождя. — Опускайте. Хватит уже, люди мёрзнут.
— Ты мне не указывай! — Галина Петровна повернулась к нему так резко, что платок съехал ей на плечи. — Ты мне кто, чтоб указывать? Открывайте, я сказала!
Мужики у ограды зашептались. Кто-то сказал: «Пусть мать посмотрит, хуже уже не будет». Кто-то другой ответил, что хуже как раз может быть, раз гроб закрытый. Виктор взял тётку за локоть:
— Тёть Галь, там нельзя смотреть. Я видел. Вам нельзя, у вас сердце.
И тогда заговорила Марина. Голос у неё был тихий, но услышали её все.
— Откройте.
Она отдала Соню тёте Зине, и девочка тут же захныкала и потянулась обратно. Виктор посмотрел на Марину так, будто она его ударила.
— Марин, не надо.
— Я его не видела, Витя. Ты видел, а я нет. Откройте.
Олег вздохнул, достал из кармана отвёртку и кивнул рабочим. Шурупы выходили туго, дождь стучал по полированной крышке, и от этого стука всем было не по себе. Наконец крышку сняли и отставили в сторону.
Внутри лежал человек в сером костюме. Марина сама покупала этот костюм два года назад, на свадьбу его сестры, и сама отвозила его в морг. Лицо было закрыто белой тканью, голова чуть съехала к изголовью, к стенке, о которую она и ударилась. Руки, сложенные на груди, были отёкшие, синеватые, в ссадинах. Галина Петровна схватила сына за кисть и тут же отдёрнула руку, будто обожглась.
— Холодный… — сказала она совсем другим, детским голосом. — Холодный же совсем…
И завыла. Её подхватили, оттащили, кто-то кричал, чтобы несли нашатырь. Олег осторожно поправил тело, как поправляют подушку. А Марина стояла и смотрела на руки.
У Артёма был кривой мизинец на левой руке. В семнадцать лет он сломал его на волейболе, к врачу не пошёл, палец сросся криво и так и остался торчать в сторону. Соня обожала этот палец. Она садилась отцу на колени, брала его мизинец двумя ладошками и сосредоточенно пыталась «починить», а Артём делал вид, что ему ужасно больно, и Соня хохотала до икоты.
У человека в гробу мизинец был прямой.
Марина подумала, что сходит с ума. Что руки распухли, что в морге их как-то укладывали, что за пять дней без сна можно увидеть что угодно. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Виктором. Он тоже смотрел на эти руки, а потом отвернулся, и Марине стало так холодно, как не было за всю эту неделю.
Она ничего не сказала. Крышку снова привинтили, гроб опустили в яму. Марина бросила свою горсть мокрой земли, взяла Соню на руки и стояла, пока рабочие не поставили крест с табличкой: «Власов Артём Сергеевич». Соня больше ничего не говорила. Она сосала палец и смотрела на крест.
Поминки устроили в столовой возле Сенного рынка. Виктор посидел минут двадцать, выпил две рюмки не закусывая и ушёл, сказав, что ему плохо. Его жена Лена осталась и помогала разносить кутью и блины. Лена была женщина хозяйственная и шумная, и она единственная за весь день ни разу не заплакала, только всё время что-то делала руками.
Марина подсела к ней, когда разошлись первые гости.
— Лен, а Соня в среду у вас что делала? Она капризная не была?
— Да нет, нормальная. Во дворе с котом играла, я ей мелки дала, она на дорожке рисовала. — Лена собирала со стола грязные тарелки. — Один раз только к гаражу утопала, кота туда загнала. Витя на неё так рявкнул, я аж сама испугалась. Он вообще не свой эти дни. Ночует, считай, в гараже, говорит, машину перебирает. Какую машину, я не поняла, у нас с машиной всё нормально. Я думаю, переживает. Они же с Тёмкой с детства как братья.
Марина кивнула. В среду вечером, когда она забрала Соню, та впервые сказала: «Папа плачет». Марина тогда решила, что девочка повторяет за взрослыми, что в доме все плачут, вот она и придумала. Ночью Соня проснулась и долго хныкала: «Темно, папе темно». Марина включила ночник, и Соня заснула, держась за её волосы.
Вечером Галина Петровна осталась ночевать у Марины. Она выпила корвалол, потом ещё таблетку, которую ей прописали после инфаркта, и уснула на диване с Соней под боком. Марина вызвала такси до Заводского района.
У Виктора был частный дом с кирпичным гаражом, выходившим окном на улицу. В доме не горел свет. Марина подошла к железной двери гаража, постояла и постучала костяшками. Изнутри не донеслось ни звука. Тогда она сказала, не очень громко:
— Артём. Я знаю, что ты там.
Тишина. Потом во дворе хлопнула дверь, и по мокрой плитке зашлёпали тапки. Виктор был в трениках и в куртке на голое тело.
— Марин… Пойдём в дом. Лена спит, пойдём на кухню, поговорим.
— Открой гараж.
Он стоял и смотрел на неё, и дождь капал ему за воротник. Потом достал из кармана ключи. Замок он открыл не сразу, руки не слушались.
В гараже пахло бензином, сыростью и перегаром. Посередине стояла Ленина «Гранта», а в дальнем углу, возле верстака, на раскладушке под стареньким пледом сидел Артём. Он был небритый, опухший, в Витиной олимпийке с вытянутыми локтями. Увидев Марину, он встал, и плед упал на бетонный пол.
— Марин…
Она думала, что закричит, или ударит его, или кинется на шею, она всю дорогу в такси не знала, что сделает. А сделала самое простое: подошла и взяла его за левую руку. Мизинец был кривой. Тёплый.
— Кто там лежит? — спросила она.
Артём молчал. Ответил Виктор, от двери:
— Денис.
— Наш Денис? Колесников?
Денис работал у Артёма монтажником почти два года. Двадцать три года, весёлый, белобрысый, на Новый год пришёл к ним в гости, просидел весь вечер на ковре с Соней и строил ей башни из кубиков, а Соня называла его «Деня».
— Сядь, — сказал Артём. — Марин, сядь, я тебе всё расскажу.
Она не села. Он стал рассказывать стоя, сбиваясь, то и дело поглядывая на Виктора, будто ждал, что тот поможет.
В понедельник к офису «Окон Власова» на Чернышевского опять приехали люди Сафронова. Сафронову Артём был должен три с половиной миллиона по расписке. Деньги он брал прошлой осенью, когда поверил, что вытянет большой заказ на остекление двух школ, а заказ ушёл другим. Банку он был должен ещё два миллиона, предоплаты клиентов давно ушли на проценты, и людям, которые ждали свои окна, он врал, что задерживает завод. Марина знала, что дела плохие. Она не знала, что настолько.
— Он мне сказал, знает, в какие ясли Соня ходит, — сказал Артём. — Понимаешь? Прямо так и сказал. Про ясли.
В тот день Артём не поехал в офис. Он отправил Дениса на рабочем «Ларгусе» в Вольск: доделать монтаж у клиента и забрать остаток, сто восемьдесят тысяч. Сам поехал к Виктору, и они пили в этом гараже до двух ночи. Телефон Артём выключил, чтобы не звонил Сафронов. В начале четвёртого Марине позвонили из полиции: на вольской трассе машина, зарегистрированная на Власова Артёма Сергеевича, влетела под фуру, водитель погиб на месте. Марина звонила мужу сорок раз. Потом позвонила Виктору, и Виктор сказал, что поедет сам, а она пусть сидит с ребёнком.
— Я хотел сразу поехать, — сказал Артём. — Честно. Протрезвел и хотел. А потом Витька говорит: там лицо… там не узнать…
— Я не так говорил, — глухо сказал Виктор. — Я сказал, что опознавать надо. Это ты сказал: скажи, что это я.
— Да какая теперь разница, кто что сказал!
Марина смотрела на мужа. Он говорил быстро, уже без запинок, как говорил когда-то с клиентами. Мёртвому не должны, понимаешь? Банковский кредит со страховкой жизни, страховая его закроет, и тебе ещё что-то сверху выплатят, тысяч триста. Сафронов с одной распиской к вдове не пойдёт, а если и пойдёт, то с наследников спрашивают только в пределах наследства. А наследовать нечего: квартира съёмная, машина разбита. Ты откажешься, за Соню тоже откажешься, и всё. Всё, Марин, чисто. Месяц-полтора я пересижу здесь, потом у Вити есть знакомый под Краснодаром, у него стройки, там работают без всяких бумаг. Устроюсь, сниму дом, и вы с Сонькой приедете. Скажешь всем, что не можешь в Саратове, всё напоминает. Все поймут.
— А Денис? — спросила Марина.
— Дениса не вернёшь, Марин. Я тут при чём? Он сам под фуру въехал, я его не толкал.
— А мать его?
Артём замолчал. Почесал щетину.
— Ну… заявит в розыск. Он ей и так раз в неделю звонил, по воскресеньям. Она в Ягодной Поляне живёт, она даже не знает, где он работал толком…
— Он под твоим именем лежит, — сказала Марина. — Твоя мать сегодня его за руку держала.
Виктор отвернулся к воротам. Артём сел на раскладушку и вдруг заплакал, некрасиво, по-детски, вытирая нос рукавом чужой олимпийки.
— Сонька приходила в среду, — сказал он сквозь слёзы. — Я днём свет не включаю, окно на улицу. Сижу в темноте. А она за дверью кота звала: «Кис-кис, кис-кис». Я как услышал, меня прямо понесло. Рот зажал, а она, наверное, всё равно услышала. Стояла там и сопела. Потом Витька её увёл.
— Она на кладбище сказала, что тебе темно, — сказала Марина. — При всех. Прямо на гроб показала.
Артём поднял на неё глаза.
— И что теперь?
Марина не ответила. Она вышла из гаража, и Виктор пошёл за ней до калитки.
— Марин, ты пойми, назад-то уже… Я ж подписал там. В морге. Протокол. Меня ж тоже…
— Я знаю, Витя.
Она ушла пешком и долго шла под дождём, пока не поймала машину на Барнаульской.
В пятницу ей позвонила девушка из страховой компании, вежливо выразила соболезнования и попросила подвезти копию свидетельства о смерти и заявление на выплату, «когда вам будет удобно, мы понимаем». Марина сказала, что позже, и положила трубку. Потом весь день звонил рабочий телефон Артёма. После аварии она переадресовала офисный номер на свой старый мобильник, чтобы хоть отвечать людям. Звонили клиенты. Женщина с Солнечного, которая отдала двести сорок тысяч за окна на всю квартиру, сначала плакала и соболезновала, а потом спросила, кто ей теперь вернёт деньги. Марина сказала, что не знает. Это была правда.
Галина Петровна весь день сидела у неё на кухне. Перебирала Тёмины детские фотографии, которые принесла с собой в пакете, и рассказывала, как он в пять лет потерялся на набережной и нашёлся у мороженщицы, и как в армии писал ей письма с ошибками, и как она ругала его за ошибки, а теперь бы всё отдала… Марина несколько раз открывала рот, но смотрела на серое лицо свекрови, на таблетки рядом с чашкой — и молчала. Ей было страшно, что скажет, а Галина Петровна упадёт прямо здесь, на линолеум, и тогда уже в гробу окажется правильный человек.
В субботу Марина снова поехала в Заводской. Открыла Лена. Она стояла в дверях, сложив руки на груди, и было видно, что она не спала.
— Знаю, — сказала Лена, не дав Марине открыть рот. — Вчера ночью пошла за Витей, когда он ему котлеты понёс. Проходи.
На кухне Лена говорила быстро и жёстко, без слёз:
— Я Вите сказала: или твой братец до понедельника исчезает отсюда, или я сама не знаю, что сделаю. У меня двое, Марин. Ваське девять лет, Ксюше шесть. Если Витю посадят, мне их на что поднимать? На кассе в «Магните»? Тёма свои долги наделал, Тёма пусть и бегает. А Витю я не отдам.
— А ты знаешь, кто там лежит вместо него?
— Знаю. — Лена отвела глаза. — Мне жалко парня. Правда жалко. Но его не вернёшь, а мои живые.
Артём в гараже был трезвый и собранный. Он попросил денег: тысяч пятьдесят, на первое время, на билет, на что-нибудь. Документов у него не было, паспорт остался в бардачке «Ларгуса» и, видимо, лежал теперь в полиции вместе с остальными вещами Артёма Власова, погибшего.
— У меня нет пятидесяти тысяч, — сказала Марина. — У меня есть восемнадцать до конца месяца. И за квартиру платить.
— Страховку получишь…
— Я не буду подавать на страховку.
Он посмотрел на неё долго, не мигая.
— Если ты пойдёшь в полицию, меня посадят. Витьку посадят. Ты это понимаешь? Ты Соньку без отца оставишь. По-настоящему.
— А сейчас она с отцом?
— Сейчас у неё есть отец. Живой. Где-то. А так будет отец-зэк.
Марина ничего не обещала и ушла. Ночью она лежала рядом с Соней и считала. Не деньги, а дни. Денис разбился в ночь на вторник. В прошлое воскресенье он ещё поговорил с матерью. В это воскресенье он ей не позвонит.
В воскресенье в одиннадцатом часу зазвонил рабочий номер. Марина ответила, как отвечала всю неделю: «Окна Власова, слушаю».
— Здравствуйте, — сказал женский голос, немолодой и немного стеснительный. — Извините, что в выходной. Я мама Дениса Колесникова, он у вас монтажником работает. Я до него с понедельника дозвониться не могу. Он, может, в командировке? Он мне этот номер давал на всякий случай, сказал, если что — звонить начальнику.
Марина села на табуретку в коридоре. В комнате Соня смотрела мультик про трёх котов и подпевала.
— Как вас зовут? — спросила Марина.
— Надежда Ивановна.
— Надежда Ивановна, вы где сейчас?
— Дома, в Ягодной. А что? Что-то случилось? Он не заболел?
— Я вам перезвоню, — сказала Марина. — Через час. Пожалуйста, не уходите никуда от телефона.
Она положила трубку и сразу набрала Виктора.
— Я иду в полицию. Сегодня. Скажи ему.
Виктор долго молчал. Потом спросил:
— Мать Дениса звонила?
— Да.
— Дай мне час, — сказал он. — Один час, Марин. Я сам.
Она не поняла, что значит «сам», и подумала, что он сейчас посадит Артёма в Ленину «Гранту» и отвезёт куда-нибудь на трассу. Но через сорок минут Виктор позвонил из отдела полиции Ленинского района. Он сидел в коридоре и ждал дежурного следователя. Голос у него был спокойный, впервые за неделю.
— Пришёл с повинной, — сказал он. — Лена со мной не разговаривает. Говорит, я ей детей не пожалел. А я не могу, Марин. Я каждую ночь этого парня вижу. Как он в морге лежал. Я ж на него смотрел и подписывал.
— А Артём?
— Сидит в гараже. Я ему сказал, куда иду. Он сказал, что я Иуда. Но не побежал. Куда ему бежать без паспорта.
Артёма забрали из гаража в тот же день, около четырёх. Лена потом рассказывала соседке, а соседка тёте Зине, что он вышел сам, щурясь на свет, и спросил у полицейского закурить.
Надежде Ивановне Марина перезвонила, как обещала, через час. Сказать по телефону она не смогла и попросила её приехать в Саратов. Надежда Ивановна приехала вечерним автобусом, в розовой куртке и с сумкой, в которой лежали банка малинового варенья и шерстяные носки для сына. Марина встретила её на автовокзале и повела в кафе напротив, потому что больше было некуда. Там, за пластиковым столиком, она всё рассказала. Про понедельник, про вольскую трассу, про морг, про кладбище и кривой мизинец. Про то, что это не она первая пошла в полицию.
Надежда Ивановна слушала молча и держала сумку на коленях. Когда Марина замолчала, она спросила только одно:
— Вы с какого дня знали?
— С четверга.
— С четверга, — повторила Надежда Ивановна. — А я в четверг пирожки пекла. Думала, он приедет, у него отгулы должны были быть.
Больше она ничего не сказала. Встала, пошла к выходу и вдруг вернулась, потому что забыла на стуле сумку с вареньем.
Дальше всё было медленно и казённо. Возбудили дело, назначили эксгумацию и генетическую экспертизу, потому что одного опознания теперь никому было мало. Через две недели могилу на старом кладбище раскопали снова, без родственников, без оркестра и без дождя. Табличку «Власов Артём Сергеевич» рабочий отвинтил и отдал Марине, и она не знала, что с ней делать, и положила её в кладовку за пылесос. Дениса похоронили в Ягодной Поляне, рядом с отцом. Марина на похороны не поехала: её не звали, и она не решилась.
Следователь, усталая женщина лет сорока пяти, объяснила Марине, что и Артёму, и Виктору будет за что отвечать, но многое решил один факт: заявления на страховую выплату никто так и не подал. Артёма до суда отправили под домашний арест, и жить ему разрешили у матери, на Политехнической. Виктора оставили под подпиской. Лена к Марине больше не приходила. Однажды они столкнулись в очереди в МФЦ, и Лена сделала вид, что разглядывает табло.
Галина Петровна узнала обо всём в тот же воскресный вечер. Марина приехала к ней сама и сначала дала таблетку, а потом уже говорила. Свекровь не упала в обморок. Она долго сидела молча, потом засмеялась, потом заплакала и стала звонить всем подряд: живой, живой, Тёмочка живой. А через несколько дней, когда сына привезли к ней с браслетом на ноге, вдруг сказала Марине прямо в прихожей:
— Ты могла бы и подождать. Он бы сам пришёл. Ты его в тюрьму сдала, вот что ты сделала.
— Он бы не пришёл, Галина Петровна.
— Ты не знаешь! Ты моего сына не знаешь!
Марина ушла и неделю туда не приходила.
В июле позвонил Сафронов. Позвонил сам, на её мобильный, спокойным и даже доброжелательным голосом. Сказал, что сочувствует её положению, но раз Артём Сергеевич, слава богу, живой, значит, и долг его живой. И что ему, Сафронову, было бы интересно знать, на что Артём Сергеевич потратил его деньги, если не на семью. Марина ответила, что расписку писала не она и что этот разговор она запишет и отнесёт следователю. Сафронов вежливо попрощался. Больше он не звонил, но Марина на всякий случай перевела Соню в другие ясли, ближе к дому своей мамы в Энгельсе. Женщина с Солнечного подала в суд на «Окна Власова», и ещё двое клиентов собирались. Марина вышла на прежнюю работу в аптеку, на полную ставку, и брала все субботы, какие давали.
Восемнадцатого июля, в субботу, она привезла Соню на Политехническую. Артём сидел в комнате, где прошло его детство, на продавленном диване под ковром с оленями. Он похудел, побрился, и браслет на щиколотке торчал из-под спортивной штанины. Галина Петровна поджала губы, ушла на кухню и демонстративно загремела кастрюлями.
Соня сначала спряталась за Маринину ногу. Потом вышла, подошла к отцу, деловито залезла к нему на колени, взяла его левую руку двумя ладошками и принялась гнуть мизинец. Артём ойкнул, как раньше, и Соня засмеялась.
— Марин, — сказал он, глядя на дочь, а не на неё. — Посиди с нами. Чаю попьём. Мать пирог испекла.
— Я на час. Мне в понедельник в Ягодную ехать.
Он поднял голову.
— Зачем?
— Сорок дней у Дениса. Надежда Ивановна позвонила в среду и позвала.
Артём смотрел на неё и ждал, что она скажет что-нибудь ещё. Может, что Надежда Ивановна спрашивала про него. Марина не стала говорить, что Надежда Ивановна его ни разу не назвала: ни по имени, ни словом «хозяин», ни словом «он». Она спросила только, сможет ли Марина привезти девочку, с которой Денис на Новый год строил башни, потому что он ей про эту девочку рассказывал по телефону.
— Через час заберу, — сказала Марина Соне и вышла в прихожую обуваться, а Соня всё гнула и гнула отцовский мизинец, пытаясь распрямить его до конца.
