Олег Викторович задумчиво сидел в своём роскошном кабинете. За панорамным стеклом бушевала непогода. Третьи сутки лило как из ведра, без малейшего намёка на солнце. Завтра наступит скорбная дата — годовщина гибели Вероники. Он обязательно навестит её.
С первыми лучами солнца курьер привёз траурный букет. Мужчина поехал на погост. Возле центрального входа по привычке околачивались маргиналы. Обычно он проходил мимо, но этот день был исключением. Олег вытащил заранее заготовленную мелочь и принялся раздавать нуждающимся.
На периферии топталась совсем молоденькая девчонка с внушительным животом. Её глаза кричали от страха. Худая до прозрачности, да ещё и в положении. Как её угораздило? Олег сам сделал шаг навстречу, но незнакомка испуганно попятилась. Он вложил в её руку приличную сумму. Девчонка помедлила, но деньги забрала.
Раскидав горящие задачи, Олег поехал на погост. В последнее время погибшая супруга не выходила у него из головы, являясь в каждом сновидении. Она отчаянно пыталась донести какую-то мысль, но губы не издавали ни звука.
Олег устроился в салоне авто. А что ему мешает копнуть эту историю заново?
Прямо на коленях перед памятником сидела та самая беглянка. Она не обращала внимания на шаги, неотрывно гипнотизируя фотографию Вероники. И тут мужчину осенило. Вот почему эта случайная встреча так врезалась в память. Девчонка была копией Ники.
Он неосторожно хрустнул веткой, девчонка вздрогнула и подорвалась с места. Олег замер в паре метров, чтобы не спровоцировать панику.
Он подошёл ближе, сдерживая дыхание, когда задал ей всего ОДИН вопрос, ПОБЕЛЕЛ...
— Как тебя зовут?
— Вероника, — сказала девчонка и, помедлив, добавила: — Соколова.
Олег почувствовал, как от лица отхлынула кровь. Соколова. Девичья фамилия Ники. Он двадцать лет не слышал её вслух. В паспорте жены она сменилась на его фамилию через три месяца после знакомства, и с тех пор так её называла разве что тёща, да и то когда сердилась.
— Ты кто ей? — выдавил он.
— Никто, — быстро ответила девчонка. Потом посмотрела на фотографию и поправилась: — Племянница. Она моей маме сестра. По отцу.
Он стоял и не знал, что делать с руками. В одной был букет, в другой ключи от машины. У Ники не было сестры. Ника была единственной дочерью Галины Петровны, которую муж бросил, когда девочке исполнилось девять. Это Олег знал точно. Об отце в их доме не говорили. Вернее, говорили один раз, и тот разговор он помнил плохо, потому что был зол и не придал ему значения.
— Вы её муж, — сказала девчонка. Не спросила, а сказала. — Я вас ещё тогда узнала, у ворот. У мамы фотка есть со свадьбы. Вы там с усами.
— Я сбрил их в девяносто девятом, — зачем-то сказал Олег.
Она чуть улыбнулась, и от этой улыбки ему стало совсем нехорошо. Ника улыбалась так же, одной стороной, как будто не до конца разрешала себе.
— Я не за деньгами пришла, — сказала девчонка. — Вы не думайте. Те я верну, когда смогу.
Сказала и сама поняла, как это звучит. Худющая, в чужой куртке, на сносях, коленки грязные от мокрой земли. Вернёт она.
— Ты ела сегодня? — спросил Олег.
Она не ответила, и это был ответ.
Кафе у кладбища называлось «Помин» и работало в основном на поминки. Олег ни разу там не был. Пахло блинами и хлоркой. Девчонка ела борщ быстро и аккуратно, придерживая ложку так, чтобы не стучать о тарелку. Видно было, что её учили не жадничать при людях, а голод учил обратному.
Её звали Верой. Так и сказала: Вероника по документам, а дома все Верой зовут. Маме Никой называть было тяжело.
Девятнадцать лет. Из Кашина. Мать Лариса работает в «Пятёрочке» старшим кассиром, отчим водит рейсовый автобус, двое младших братьев. Парень, Денис, полгода назад уехал на стройку в город, звал к себе, обещал снять комнату. Когда она написала ему про ребёнка, он ответил: «Ну приезжай, решим». Она приехала на седьмом месяце. Денис оказался в общежитии на восемь человек, решать ничего не стал, а через две недели перестал брать трубку. Потом номер стал недоступен.
— А домой? — спросил Олег.
Вера пожала плечами.
— Мы с мамой поругались, когда я уезжала. Она сказала, если уеду к нему, могу не возвращаться. А Толик сказал, что у них и так двушка на пятерых. Толик — отчим. Он не злой, просто так сказал.
— Мать знает, где ты?
— Думает, у Дениса.
Олег кивнул. В голове у него было пусто и гулко, как в зале после совещания.
— А на кладбище ты зачем?
Вера долго молчала, водила хлебной коркой по пустой тарелке.
— Мама всегда говорила, что я на тётю Нику похожа. Что она одна у нас в семье выбралась. В город уехала, замуж вышла хорошо. Мама на похороны приезжала, стояла сзади, к вам не подошла. А потом ещё ездила иногда, пока я маленькая была, и меня брала. Я место помнила. — Она подняла на него глаза. — Глупо, да? Мне спать было негде. На вокзале гоняют. Я подумала, посижу у неё. Она же родственница.
Она произнесла это так просто, что Олег отвернулся к окну. За окном опять собирался дождь.
Гостиницу он нашёл ей в тот же день, недалеко от своего офиса. Вера долго стояла у стойки администратора, разглядывала мраморный пол и наконец сказала, что дорого. Олег ответил, что это не её забота. Она посмотрела на него с подозрением, которое не стала прятать.
— А вам это зачем?
Он мог бы сказать, что так правильно. Мог бы сказать про Нику. Сказал другое:
— Завтра в десять за тобой заедут, отвезут к врачу. Ты на учёте стоишь?
— В Кашине вставала. Потом не ходила.
— Значит, отвезут к врачу.
Дома он не стал включать свет в гостиной. Сел на кухне, налил себе коньяку и не выпил.
Двадцать лет назад, в такую же мокрую октябрьскую пятницу, Ника стояла в дверях их тогдашней квартиры на Профсоюзной уже одетая, с ключами в руке, и говорила: «Олег, отвези меня. Пожалуйста. Мне очень надо». Он сидел над документами. Утром была встреча с людьми, от которых зависело, будет у него бизнес или не будет. Он спросил: «Куда?» Она сказала: «Потом объясню. Далеко. Часа три ехать». Он сказал, что никуда не поедет и ей не советует, что ночь и ливень и что она взрослая женщина, а ведёт себя как девочка. Она постояла ещё немного. Потом сказала: «Хорошо», — и ушла.
Он думал, она пошла к подруге. Лёг в два. В шесть утра позвонили из ГИБДД.
Её «девятка» вылетела с трассы в ста двадцати километрах от города, на мокром повороте, и перевернулась в кювете. Следователь, молодой и усталый, спросил у Олега, к кому его жена могла ехать ночью по той дороге. Олег не знал. Следователь посмотрел на него так, как смотрят мужчины на мужчин в таких случаях, и больше не спрашивал. Дело закрыли быстро: превышение скорости, плохая видимость, неопытный водитель.
Её телефон нашли разбитым. Распечатку звонков можно было запросить. Олег не запросил. Он сказал себе, что это ничего не изменит, и двадцать лет жил с мыслью, что его жена в ту ночь ехала к другому мужчине. Он никому этого не говорил. Ни тёще, ни друзьям, ни Ирине. Он даже себе это говорил редко, и всегда вполголоса.
А дорога, оказывается, вела в Кашин.
Утром Ирина зашла к нему в кабинет с папкой отчётов и с порога спросила:
— Ты почему ночью не отвечал?
Ирина Сергеевна была его финансовым директором одиннадцать лет и его женщиной — восемь. Жили они порознь, по её желанию, хотя он предлагал. Она говорила, что у него в квартире слишком много чужой женщины, и имела в виду не вещи, а то, что вещей Ники там давно не было, а Ника всё равно была. Олег с этим не спорил.
Он рассказал ей про Веру. Коротко, без ночи на Профсоюзной. Ирина слушала, не садясь.
— Олег, ты извини, — сказала она, когда он закончил. — Ты понимаешь, как это выглядит? Беременная девочка, которая сидит у могилы твоей жены именно в годовщину, именно когда ты приезжаешь. Похожая на неё. С её фамилией.
— Фамилию не подделаешь.
— Фамилию — нет. А историю — да. Сколько людей знали девичью фамилию Ники?
Он задумался. Получалось, немало.
— Пусть Гордеев проверит, — сказала Ирина. — Это не трудно и не обидно. Если всё правда, ты потеряешь один день. Если нет — много больше.
Гордеев, начальник службы безопасности, проверил за полтора дня. Вероника Андреевна Соколова, уроженка Кашина Тверской области, мать — Соколова Лариса Андреевна, в графе «отец» прочерк, отчество дано по деду. Дед — Соколов Андрей Николаевич, умер в октябре две тысячи шестого. Олег посмотрел на дату смерти и долго не мог оторваться. Через четыре дня после Ники.
— Ну вот, — сказала Ирина, прочитав справку. Голос у неё был ровный. — Значит, правда. Что будешь делать?
— Не знаю. Позвоню матери.
— Ты сначала девочку спроси, хочет ли она, чтобы ты звонил её матери.
Олег посмотрел на неё с удивлением. Ирина пожала плечами:
— Мне было девятнадцать, Олег. Я помню.
Вера звонить матери не хотела. Она сидела на краю гостиничной кровати, на тумбочке лежали направления и выписка из клиники: анемия, недобор веса, тридцать шестая неделя, предлежание нормальное, рекомендовано наблюдение. Рядом стоял нетронутый пакет с фруктами.
— Она скажет, что я сама виновата, — сказала Вера. — И будет права.
— Я хочу её кое о чём спросить. Не о тебе.
— О тёте Нике?
Он кивнул. Вера какое-то время смотрела на него, потом вытащила из кармана телефон с треснутым экраном и продиктовала номер.
Лариса взяла трубку с третьего гудка, на фоне пикал сканер и кто-то требовал пакет.
— Слушаю.
— Лариса Андреевна, меня зовут Олег Викторович Ремезов. Я муж Вероники. Вашей сестры.
Сканер пикнул ещё раз. Потом стало тихо — наверное, она вышла.
— Ну надо же, — сказала Лариса. — Двадцать лет не знал, а тут узнал. Что-то случилось?
— Ваша дочь у меня. То есть не у меня. Она в городе, с ней всё в порядке, она под наблюдением врачей.
— Какая ещё дочь? Верка у Дениса.
— Дениса нет. Давно.
Лариса замолчала так надолго, что он проверил, не прервалась ли связь.
— Дайте ей трубку, — сказала она наконец.
Вера взяла телефон, отошла к окну и сначала долго слушала. Потом сказала: «Мам, ну не начинай». Потом: «Мам». Потом заплакала, молча, отвернувшись, и стало видно, какие у неё острые лопатки под футболкой.
Лариса приехала в субботу первой электричкой с пересадкой. Олег предлагал прислать машину, она отказалась так резко, что он больше не настаивал. Встречались в кафе возле гостиницы. Лариса оказалась крепкой невысокой женщиной в пуховике, с короткой стрижкой и Никиными глазами на чужом, широкоскулом лице. Дочь она обняла коротко и сразу отстранила, оглядывая живот.
— Худая какая. Ты что, не ела совсем?
— Ела.
— Вижу я, как ты ела.
Потом она повернулась к Олегу и смерила его взглядом с ног до головы. Олегу давно никто так не смотрел. Подчинённые смотрели снизу вверх, партнёры — прикидывая, официанты — никак.
— Спасибо, — сказала Лариса. — Сколько я вам должна за гостиницу и врачей?
— Нисколько.
— Я так не люблю.
— Я тоже много чего не люблю, — сказал Олег. — Давайте об этом потом.
Она хмыкнула, но села.
Вера ушла наверх полежать: у неё отекали ноги. Олег и Лариса остались вдвоём над остывшим кофе. Он долго не знал, как начать, и в конце концов спросил прямо:
— Куда она ехала в ту ночь?
Лариса посмотрела на него странно.
— К нам. К отцу. Вы правда не знали?
— Не знал.
— Он умирал. Рак. Последние дни уже. Он её просил приехать, а она всё не могла, то работа, то вы, то мать её. Тамара, моя мама, ей позвонила в тот вечер. Сказала: если хочешь застать, приезжай сейчас. Ника сказала: выезжаю. Где-то в полночь позвонила с заправки, сказала: через полтора часа буду. Мы не спали. Я у окна сидела, мне шестнадцать было. Потом ещё два часа. Потом мама сказала, что, наверное, передумала. Отец спрашивал: «Ника едет?» Мама говорила: «Едет, едет».
Она отвела глаза и некоторое время смотрела на улицу.
— Мы только через неделю узнали. Мама на её мобильный звонила, никто не брал, тогда позвонила вашей тёще. Галина Петровна сказала: «Вы ей больше не звоните. Её больше нет». И трубку положила. Отца к тому времени уже похоронили.
Олег сидел и слушал, как в ушах шумит кровь.
— Почему она мне не сказала? — спросил он.
Лариса полезла в сумку, долго в ней рылась и выложила на стол бумажный пакет, перехваченный аптечной резинкой.
— Это её письма отцу. Мама хранила, потом мне отдала. Я думала, Верке когда-нибудь покажу. Я не знаю, зачем взяла их сюда. Взяла, и всё.
Писем было одиннадцать. Ника писала отцу почти три года, раз в несколько месяцев, ровным круглым почерком учительницы начальных классов, которой не успела стать. Олег читал их в машине на парковке, при свете плафона. Про работу в турагентстве, про то, что купили шторы, про то, что у мамы давление. Про него.
«Олег хороший, ты бы с ним поладил, вы оба упрямые», — писала она в первом.
«Я ему не говорю, — писала она в пятом. — Однажды заговорила про тебя, так, издалека, а он сказал: человек, который бросил ребёнка, для меня не существует, предателей не прощают. Он маму очень уважает, она для него как родная. Я не хочу, чтобы он смотрел на меня, как будто я тоже предательница. Это смешно, наверное. Мне двадцать пять лет, а я боюсь, как девочка».
Олег не помнил, чтобы говорил это. Потом вспомнил. Кухня, пятница, он злой после переговоров, Ника моет посуду и как бы между делом спрашивает, можно ли простить человека, который ушёл из семьи. Он отвечает, не поднимая головы от бумаг. Она домывает тарелку и больше ни о чём не спрашивает.
Двадцать лет он думал, что жена его обманывала. А она просто его боялась.
Он не помнил, сколько так просидел. Когда поднялся в номер, Лариса сидела на кровати рядом с дочерью и что-то ей выговаривала вполголоса, а Вера лежала, отвернувшись к стене, и не отвечала.
— Я завтра уезжаю, — сказала Лариса, увидев его. — Мне в понедельник на смену. Я ей говорю: поехали со мной. Рожать дома будешь, у нас роддом нормальный. Не хочет.
— Там Толик, — сказала Вера в стену.
— Толик тебе слова не скажет. Я с ним поговорила.
— Он и тогда ничего не сказал. Он просто смотрел.
Лариса поджала губы.
— А здесь ты кому нужна? — спросила она и тут же осеклась, глянув на Олега. Но было уже поздно.
— Пусть останется до родов, — сказал Олег. — Врач не советует сейчас ехать. Я сниму квартиру поближе к клинике. Потом решите.
Лариса посмотрела на него долгим тяжёлым взглядом.
— Вы это для неё делаете или для себя?
Олег хотел ответить, что для неё. И промолчал.
Квартиру нашли однокомнатную, светлую, в десяти минутах от клиники. Ирина сама съездила посмотреть, сама вызвала уборщицу и сама составила список того, что нужно новорождённому. Олег прочитал список и понял, что не знает половины слов.
— Что такое пеленальный матрасик?
— Узнаешь, — сказала Ирина.
Она ни разу не спросила его про письма, хотя видела пакет у него на столе. Он заметил это через несколько дней и почему-то был ей благодарен.
К Вере он заезжал почти каждый вечер после работы. Сначала на десять минут, потом дольше. Привозил продукты, проверял, пьёт ли она железо. Она рассказывала про Кашин, про братьев, которые дерутся из-за приставки, про то, как в девятом классе мечтала стать ветеринаром, а потом как-то расхотелось. Он слушал и ловил себя на том, что ищет в ней Нику. В повороте головы. В том, как она поджимает под себя ногу на диване. В смешке.
Однажды он привёз ей пирожные из кондитерской на Пятницкой, корзиночки с кремом. Ника могла съесть три подряд и потом жаловаться, что толстеет. Вера открыла коробку, посмотрела и закрыла.
— Я такие не ем. Меня от крема тошнит. Ещё с беременности.
— Извини. Я не знал.
— Вы знали, что их она любила, — сказала Вера спокойно. — Мама рассказывала.
Олег не нашёлся, что ответить.
— Я не она, — сказала Вера. — Вы на меня смотрите, а видите её. Я сначала думала — ну и пусть, мне жить негде. А теперь мне от этого как-то не очень.
— Я понимаю.
— Не понимаете. — Она помолчала. — Я в тот день у ворот вас узнала и подумала: вот, сейчас подойду, скажу, кто я. Он богатый, он поможет. А вы мне сами денег дали, и я испугалась. Подумала, вы решите, что я специально. А я ведь и правда специально пришла в тот день. Мама сказала когда-то, что вы в годовщину всегда приезжаете. Я не врала, что спать негде. Но и не только поэтому.
Она смотрела на него прямо и ждала. Олег понял, что она ждёт, что он сейчас встанет и уйдёт.
— Ну и правильно сделала, — сказал он.
Она моргнула.
— Что правильно?
— Что пришла. Ты бы на вокзале родила.
Вера фыркнула, отвернулась, и было видно, что она снова плачет, только старается, чтобы он не заметил.
В четверг он, как каждый месяц, поехал к Галине Петровне. Тёще было семьдесят восемь. Она жила в той же двушке в Черёмушках, где выросла Ника, и не соглашалась переезжать ни в какой посёлок с охраной и сиделкой. Олег оплачивал ей лекарства, санаторий и женщину, которая приходила убираться. Галина Петровна принимала это как должное и ни разу за двадцать лет не сказала ему спасибо, зато каждый раз кормила.
Он сидел у неё на кухне, ел котлеты с пюре и слушал про соседку, которая затопила ванную, и про давление. Пакет с письмами лежал во внутреннем кармане пиджака. Он взял его с собой, сам не зная зачем.
— Ты какой-то не такой, — сказала Галина Петровна. — Похудел.
— Работы много.
— У тебя всегда работы много. Ника тоже всё говорила: Олег работает.
Он посмотрел на неё. На коричневые пятна на руках, на аккуратную седую стрижку, на фотографию Ники в рамке над холодильником, где той было лет восемь, с бантом. Эту женщину когда-то бросил муж, и она тридцать лет растила дочь одна, и вырастила, а потом потеряла. И все эти годы в соседней области жила другая семья, где была другая девочка, которая сидела у окна и ждала Нику. Галина Петровна знала, что Ника ездила к отцу? Догадывалась? Олег не знал. Он мог спросить. Мог положить пакет на стол рядом с хлебницей.
Он доел котлету.
— Добавки? — спросила тёща.
— Давайте.
Пакет так и остался в кармане. По дороге домой Олег думал, что теперь понимает Нику лучше, чем за все годы брака. Ей тоже, наверное, казалось, что молчит она не из трусости, а из жалости. И, наверное, это была правда. Только половина правды.
Вера позвонила в начале четвёртого ночи, через десять дней. Он проснулся с первого звонка, будто и не спал.
— Олег Викторович, у меня, кажется, всё, — сказала она очень спокойно и очень быстро. — Воды отошли. Я не знаю, кому звонить. Я скорую не умею, у меня полис кашинский, а вдруг не возьмут.
— Возьмут. Я сейчас вызову. Собирай сумку.
— Сумка собрана. Ирина Сергеевна собрала.
Он вызвал скорую, натянул джинсы и уже в машине понял, что за окном опять льёт. Дворники не справлялись. На светофоре он поймал себя на том, что едет медленно, слишком медленно, и что руки на руле мокрые. Двадцать лет назад он не поехал. Он сказал себе, что это не одно и то же, что скорая будет раньше, что всё нормально, и всё равно ехал так, будто от этого зависело всё.
Скорая действительно приехала раньше. Когда он подъехал к подъезду, Веру уже выводили. Она увидела его и вцепилась в его рукав.
— Вы поедете?
— Поеду.
— Родственник? — спросила фельдшер.
Олег открыл рот и не знал, что сказать.
— Дядя, — сказала Вера. — Он мой дядя.
В родильный блок его не пустили, да он и не просился. Сидел в приёмном покое на пластиковом стуле рядом с автоматом с шоколадками и звонил Ларисе. Та взяла после первого гудка, как будто тоже не спала.
— Еду, — сказала она. — На первой электричке. Олег Викторович…
— Что?
— Ничего. Пишите мне.
Он писал ей каждые полчаса, хотя писать было нечего. Потом позвонил Ирине. Она приехала в шесть, без макияжа, в спортивном костюме, привезла кофе в термосе и бутерброды и села рядом. Ни о чём не спрашивала. Он сам начал говорить. Про Профсоюзную, про ключи у неё в руке. Про «отвези меня», про «потом объясню». Про то, что двадцать лет думал, что она ехала к любовнику, и что никому об этом не рассказывал, потому что это было стыдно, а оказалось, что стыдно совсем за другое.
Ирина слушала, глядя на автомат с шоколадками.
— Ты мне восемь лет этого не говорил, — сказала она, когда он замолчал.
— Я и себе не говорил.
Она кивнула. Не обиделась и не растрогалась, просто кивнула, как будто сверила цифру в отчёте. Потом взяла его руку, подержала и отпустила.
Девочка родилась в восемь сорок. Два девятьсот, сорок восемь сантиметров. Акушерка вышла и сказала «поздравляю, папаша», и Олег не стал её поправлять.
К Вере его пустили к обеду. Она лежала бледная, с синевой под глазами, и смотрела на свёрток в прозрачной кроватке так, будто его ей выдали по ошибке и сейчас заберут.
— Маленькая какая, — сказала она. — Я думала, они больше.
Олег стоял у двери и боялся подойти.
— Как назовёшь?
Он задал этот вопрос и сразу понял, что ждёт. Что внутри у него уже всё готово к одному-единственному имени, и что он этого стыдится.
— Полина, — сказала Вера. — Полька.
Она глянула на него и, кажется, всё поняла.
— Хватит у нас Вероник, — сказала она. — Одна была, другая вот я. Пусть хоть эта будет своя.
Олег засмеялся. Неожиданно для себя, громко, так, что малышка в кроватке завозилась. Вера шикнула на него, и он зажал рот ладонью, как мальчишка.
Лариса приехала к вечеру, пропахшая электричкой, с огромной клетчатой сумкой, в которой были банки с компотом, детские вещи, оставшиеся от братьев, и вязаный плед. Она взяла внучку на руки так ловко и привычно, что Вера, глядя на неё, расслабилась впервые за весь день. Потом Лариса заплакала. Не над Полиной, а над дочерью, некрасиво, громко, повторяя «дура ты, дура, ну какая же ты дура», и гладила Веру по голове, а Вера гладила её по спине.
Олег вышел в коридор.
Выписали их через пять дней. Вопрос о том, куда дальше, решился как-то сам и без него. Он мог бы предложить оставить квартиру. Он даже подготовил разговор, продумал, что скажет, если Вера откажется. Но первой заговорила она, ещё в палате, кормя Польку.
— Мы домой поедем, — сказала она. — Мама с работы отпросилась на месяц. И Толик звонил. Сказал, кроватку собрал. Он, оказывается, кроватку собрал, ещё когда мама поехала сюда. Никому не сказал.
— Ты уверена?
— Нет, — честно сказала Вера. — Но здесь я одна. А там хотя бы ругаться есть с кем.
Олег кивнул.
— Я буду переводить деньги. Каждый месяц. Не спорь.
Она и не стала.
— Я не буду обещать, что верну, — сказала она. — Не верну. Не буду вам врать.
— Договорились.
Ехать на электричке с новорождённым Лариса не хотела, а такси до Кашина стоило столько, что она только махнула рукой. Олег сказал, что отвезёт сам. Лариса посмотрела на него и вдруг не стала спорить.
Вечером накануне он сказал Ирине, что в субботу его не будет, едет в Кашин.
— Хочешь, я с тобой? — спросила она.
Олег подумал о трёх часах дороги, о Ларисе на заднем сиденье, о детском кресле, которое Ирина сама же и купила. О повороте.
— Поехали, — сказал он.
В субботу было сухо и холодно, первый ясный день за три недели. Ирина сидела впереди и переключала радио. Лариса и Вера сзади по очереди заглядывали в люльку. Полька спала. Сначала говорили о пустяках, потом замолчали. За Дмитровом пошли поля, голые перелески, деревни с покосившимися заборами.
Олег знал, где это место. Он был там один раз, через неделю после похорон, постоял на обочине и уехал. С тех пор ни разу. Он думал, что не узнает его, двадцать лет всё-таки, дорогу расширили, поставили отбойник. Но узнал. Поворот вправо, за ним длинный спуск к мосту через речку, и столб на повороте, другой, бетонный, на месте прежнего, деревянного.
Он сбросил скорость. Ирина посмотрела на него и выключила радио.
Лариса сзади тоже поняла. Она подалась вперёд и долго смотрела в окно, пока поворот не остался позади. Ничего не сказала. Вера переводила взгляд с матери на Олега и тоже молчала.
Он не остановился. Проехал поворот, спуск, мост. Руки на руле были сухие.
В Кашин въехали около трёх. Обычный маленький город: собор, торговые ряды, пятиэтажки за рекой. Лариса показывала дорогу: здесь направо, здесь мимо школы, вон тот дом, второй подъезд. У подъезда курил крупный мужчина в рабочей куртке. Увидев машину, он торопливо затушил сигарету о подошву и сунул окурок в карман, будто его застали за чем-то нехорошим.
— Толик, — сказала Лариса. — Встречает.
Олег заглушил мотор. Толик открыл заднюю дверь, неловко, обеими руками, принял у Веры люльку и замер, разглядывая.
— Мелкая, — сказал он наконец. — Ну пошли, чего стоим. Я там картошку поставил.
Вера вылезла, обернулась к Олегу. Он ждал, что она скажет «спасибо», или «до свидания», или ещё что-нибудь, что говорят в таких случаях, и боялся этого, потому что не знал, что ответить.
— Вы на годовщину в следующем году поедете? — спросила она.
— Поеду.
— Я тоже приеду. С Полькой. Только вы меня у ворот больше деньгами не пугайте.
Она махнула рукой и пошла к подъезду следом за Толиком, придерживая куртку на животе, которого больше не было. Лариса задержалась у машины, постучала в стекло. Олег опустил его.
— Отец у нас на старом кладбище лежит, — сказала она. — За собором, налево по дороге. Соколов Андрей Николаевич. Если надумаете.
И ушла, не дожидаясь ответа.
Олег посидел, держа руки на руле. Ирина не торопила. Потом он завёл мотор, развернулся у помойки и поехал не к трассе, а к собору.
