Дождливый ноябрь стучал в стёкла, когда я приехала к сыну. В последнее время я старалась заезжать к ним всё чаще — какое-то тревожное предчувствие не отпускало. Может, сердце матери чуяло беду, а может, просто не хватало внучки. После гибели Пети дом словно опустел, тишина давила на плечи, и я хваталась за любую возможность увидеть Лизоньку.
Дверь открыла Светлана. Улыбка до ушей, причёска безупречная, маникюр свежий — всегда она с иголочки. Даже дома в халате не застанешь. «Алла Ивановна, проходите. Как хорошо, что вы приехали. Лиза как раз о вас спрашивала». Я разулась и прошла в квартиру — трёхкомнатную, светлую, в центре города. Димка с Аней купили её ещё до появления Лизы, вложили все накопления. Аня так любила эти высокие потолки и большие окна, говорила: «Здесь наша дочка вырастет счастливой». Не знала она, что не увидит, как Лизонька пойдёт в школу. Страшная авария случилась — машину в хлам, Аню даже опознать не смогли. Димка тогда чуть с ума не сошёл: две недели не выходил из спальни, ни ел, ни спал. Я боялась потерять и сына. А Лизе было всего три годика. Она бродила по квартире, заглядывала в комнату отца и тихо спрашивала: «Папа, мама скоро вернётся?». Боже, как же больно было всем нам!
— Бабушка! — Лизонька выскочила из своей комнаты и бросилась ко мне. Я подхватила её на руки, прижала к себе. Лёгкая, худенькая — под кофточкой рёбрышки ощущаются. — Здравствуй, солнышко моё. Соскучилась? — Ужасно, — прошептала девочка, уткнувшись мне в шею, и я почувствовала, как она дрожит. Всем телом дрожит. — Что случилось, детка? Замёрзла? — Нет, бабуль, просто… просто рада, что ты приехала.
Светлана прошла на кухню, загремела чайником. Я опустила Лизу на пол, присела рядом, заглянула в глаза. Серые, как у Димки, но какие-то потухшие, испуганные. Раньше в них искорки прыгали, а теперь будто свет погас. — Лизонька, ты почему такая грустная? Расскажешь бабушке? Девочка оглянулась на кухню, потом снова посмотрела на меня. Губы задрожали. Она притянулась губами к моему уху и прошептала так тихо, что я сначала не разобрала слов:
— Бабуль, новая мама делает мне в попу странные уколы. Мне от них плохо. Спаси меня, пожалуйста, спаси.
Земля ушла из-под ног. Я замерла, не в силах пошевелиться, даже вздохнуть. В голове звенело, в ушах шумело. Уколы? Какие уколы? Моей малышке? Зачем, Лизонька? Я с трудом выдавила, стараясь, чтобы голос не дрожал: — Расскажи бабушке всё-всё. Когда это началось? Как часто? — Каждый вечер, когда папа на работе до поздна. Она говорит, это витамины, доктор прописал. Но после у меня голова кружится, ужасно спать хочется, живот болит, — девочка сглотнула, — и иногда тошнит. А утром я ничего не помню, как будто провалилась куда-то.
Руки у меня похолодели. Я прижала внучку к себе, зарылась лицом в её волосы. Пахло детским шампунем, яблоками. Милая моя, родная, что же с тобой делают? — Слушай меня внимательно, солнышко. Бабушка во всём разберётся, обязательно. Но ты пока никому ни слова, хорошо? Даже папе. Это будет наш с тобой секрет. Договорились? Лиза кивнула, вытерла слёзы, побежавшие по щекам. Я поцеловала её в макушку и встала. Ноги подкашивались, в висках стучало. Надо было взять себя в руки, не выдать себя, не дать Светлане понять, что я что-то узнала.
— Девочки, чай готов! — позвала Светлана с кухни. Голос сладкий, приветливый. Мы вошли. Стол накрыт, вазочка с печеньем, чашки красивые. Светлана разливала чай, улыбалась: — Алла Ивановна, как ваше здоровье? Давление не беспокоит? — Да нет, всё в порядке, — ответила я, садясь за стол. Взяла чашку, хотя руки тряслись. — А Лизонька что-то бледная, не заболела ли? — Что вы, что вы! — Светлана махнула рукой. — Просто осень, витаминоз. Я ей курс витаминов даю, скоро всё наладится.
Витаминов, значит. Так она это называет. Я смотрела на неё и не могла поверить: вот сидит передо мной молодая красивая женщина, пьёт чай, улыбается, а сама делает что-то страшное моей внучке. Зачем? Ради чего? Лиза сидела рядом со мной, тихо жевала печенье, не поднимала глаз, не разговаривала. Совсем не похожа на ту весёлую девчушку, которая ещё пару лет назад скакала по квартире с куклами. — А где Дима? — спросила я. — На работе, сказал, поздно вернётся. Какое-то срочное совещание. Он сейчас вообще редко дома бывает — важный проект завершают.
Да, Димка в последнее время пропадал на работе. Я его понимала: после Аниной смерти он с головой ушёл в дела. Лучше работать до изнеможения, чем сидеть дома и вспоминать. Но получалось, что Лизонька оставалась один на один со Светланой почти каждый вечер. Светлана… Они познакомились через четыре месяца после похорон. Димка тогда был совсем плох, я боялась за него. И вдруг он позвонил, сказал, что встретил женщину — хорошую, добрую, понимающую. Я обрадовалась: думала, может, жизнь наладится, в дом снова вернётся тепло и уют. Познакомилась со Светланой через неделю — она приехала с Димкой ко мне в гости. Миловидная, вежливая, улыбчивая. Рассказывала, что работает в частной клинике администратором, недавно развелась, детей нет. Говорила правильные слова о том, как ей жаль Димку, как она хочет помочь ему и Лизе. Свадьбу сыграли быстро. Я тогда подумала: «Не рановато ли?», но промолчала — Димка взрослый, сам решит. Да и Светлана вроде старалась: готовила, убиралась, с Лизой занималась. Только вот с Лизой что-то пошло не так. Девочка не приняла мачеху, капризничала, плакала, просила, чтобы та ушла. Димка злился, ругал дочку за невежливость. Светлана делала вид, что расстроена, но терпит ради семьи. А Лизонька всё больше замыкалась в себе. И вот теперь эти уколы.
— Лиза, покажи бабушке свои новые рисунки, — попросила я после чая. Мы ушли в детскую. Я закрыла дверь, села на кровать. Лиза достала альбом, но я остановила её. — Солнышко, покажи мне, где тебе делают уколы. Девочка опустила глаза, покраснела, потом медленно повернулась спиной и опустила штанишки.
На левой ягодице было несколько маленьких синячков — следы от иглы. Меня затошнило так, что пришлось ухватиться за спинку кровати. Пять синячков, нет, шесть. Один совсем свежий, с красной точкой посередине, остальные пожелтевшие, старые. Я своими руками Димке в детстве уколы ставила, когда он воспаление лёгких схватил, и помню, как ревела потом в ванной, чтобы он не слышал. А тут каждый вечер. Каждый вечер! Я натянула Лизе штанишки, обняла её и долго не могла отпустить. — Больно было? — Сначала больно, — сказала она мне в плечо. — Потом всё равно. Потом я сплю.
— Солнышко, а где эти витамины лежат? Ты видела? — Лиза кивнула. — В холодильнике. Наверху, в белой коробочке. Она туда руками лазить не разрешает, говорит, это лекарство, не игрушка. А шприцы у неё в сумке, в розовой косметичке. Я велела ей рисовать, громко рассказывать мне про каждый рисунок, будто я сижу рядом, а сама взяла пустую чашку и пошла на кухню. Сердце колотилось где-то в горле. Светлана стояла в коридоре с телефоном, говорила кому-то вполголоса: «Нет, сегодня не получится, у меня свекровь». Увидела меня, улыбнулась, махнула рукой: мол, хозяйничайте. Я поставила чашку в раковину, открыла холодильник. На верхней полке, за баночками с йогуртами, стояла белая картонная коробочка. Я её даже не вынимала — побоялась. Только сдвинула йогурт, достала телефон и сфотографировала. И тут проклятый телефон щёлкнул на всю кухню, как будто нарочно. Я про этот звук и забыла, внучка мне его когда-то включила, а выключать я так и не научилась.
— Алла Ивановна, вы что-то ищете? — Светлана стояла в дверях кухни. Улыбка на месте, а глаза внимательные-внимательные. — Молочка хотела в чай, — сказала я. Голос, слава богу, не подвёл. — Да вот, думаю, что ж у вас тут кругом одни йогурты. — Молоко на дверце, — она подошла, сама достала пакет, сама мне налила. Холодильник закрыла. Я пила этот чай с молоком, хотя с молоком его в жизни не пью, и чувствовала, как она смотрит мне в затылок.
Перед уходом я попробовала остаться. Сказала, что давно с Лизонькой не ночевала, что могу посидеть с ней вечером, а они с Димой пусть отдохнут, сходят куда-нибудь. Светлана всплеснула руками: да что вы, Алла Ивановна, у нас в гостиной диван продавлен, вы потом спину не разогнёте, а Дима придёт поздно, вы его не дождётесь, только намучаетесь. Да и Лиза засыпает тяжело, при гостях вообще не уснёт. Всё мило, всё с заботой. Я не стала настаивать. Побоялась, что, если начну спорить, она поймёт. Лиза стояла в прихожей и держала меня за рукав пальто. Я присела к ней: — Бабушка скоро приедет. Скоро-скоро. Помнишь, про что договорились? — Она кивнула и отпустила рукав. Сама отпустила. Вот это меня и добило — что пятилетний ребёнок уже знает, когда держать бесполезно.
Дома я не включала свет. Села на кухне, напротив Петиной фотографии, и сидела так, пока за окном совсем не почернело. Петя бы знал, что делать. Петя бы поехал туда и вынес бы эту дверь вместе с косяком. А я что? Шестьдесят три года, давление, очки на цепочке. Я посмотрела фотографию в телефоне — буквы латинские, мелкие, ничего не понять. Тогда я позвонила Гале. Галина Сергеевна сорок лет проработала участковым педиатром в нашей поликлинике, Димку вела от пелёнок до армии, а потом мы с ней так и дружили, через подъезд. Я отправила ей снимок и минуты две слушала, как она молчит в трубку. Потом она сказала такое слово, какого я от неё за всю жизнь не слышала.
— Алла, это не витамины. Это серьёзный препарат, его в больницах колют, взрослым, когда надо человека успокоить. Ребёнку пяти лет, дома, каждый вечер… Ты понимаешь, что у неё дыхание может остановиться? Во сне. И никто не заметит. — Галя, а может, ей правда врач назначил? Она же в клинике работает. — Никакой врач такое пятилетке на дом не назначит. Никакой. Вези ребёнка в больницу, пусть кровь возьмут, и пиши заявление. — Я молчала. — Алла, ты меня слышишь? — Слышу. А если Димка знает?
Я сама не понимала, откуда взялся этот вопрос, пока его не задала. Галя не ответила. А я сидела в темноте и думала: я ведь приду в полицию, приведу туда Лизу, её будут расспрашивать чужие люди, смотреть её синяки. Придут к Димке. А если Светлана скажет, что всё по рецепту? Что бабка выжила из ума и ребёнка накрутила? Девочка мачеху невзлюбила с первого дня, все это знают, Димка сам на неё за это кричал. Кому поверят — пятилетней девочке и старухе или администратору частной клиники с безупречным маникюром? Я позвонила сыну. Длинные гудки. Потом пришло сообщение: «Мам, совещание, завтра наберу». Двенадцатый час ночи. Какое совещание в двенадцатом часу ночи, Дима?
Я решила так: завтра вечером приеду без звонка. Посмотрю своими глазами. Если увижу шприц у неё в руке — вызову и скорую, и полицию, и Димку с работы выдерну, пусть сам смотрит. Галя потом сказала, что я дура и надо было ехать сразу. Может, и дура. Но тогда мне казалось, что я должна поймать её за руку, иначе мне никто не поверит.
Весь следующий день я пекла пирог с капустой. Лизонька его любит, да и повод нужен был — не с пустыми же руками на ночь глядя являться. В восемь вечера я вышла из маршрутки у их дома. Дождь лил всё такой же, ноябрьский, мелкий и злой. Я встала под козырёк соседнего подъезда и посмотрела на пятый этаж. В детской было темно. В восемь вечера! Лиза раньше десяти никогда не засыпала, Аня с ней мучилась, сказки по три раза читала. На кухне горел свет, потом погас. Потом погас и в прихожей. Я стояла с пирогом в пакете и ждала, сама не зная чего. Минут через двадцать хлопнула подъездная дверь, и вышла Светлана. В светлом пальто, на каблуках, с маленькой сумочкой. Под фонарём я разглядела помаду. Она раскрыла зонт, постояла, глядя в телефон, и к подъезду подкатило такси. Села и уехала.
Я так и осталась стоять. Я ведь шла ловить её со шприцем, а она просто ушла. Заперла дверь и ушла, а моя девочка лежала там одна, в темноте, на пятом этаже. Ключей у меня не было: Аня когда-то давала мне связку, но Светлана через месяц после свадьбы поменяла замки — сказала, старые заедают. Я тогда даже не обиделась. Я дождалась соседку с собакой, вошла за ней в подъезд, поднялась пешком, потому что лифта не дождалась бы, и позвонила. Тишина. Позвонила ещё, долго. Приложила ухо к двери. Ни звука — ни телевизора, ни шагов, ни голоса. Я стала звонить Светлане. Она ответила не сразу, на четвёртый или пятый раз, где-то за её спиной играла музыка. — Алла Ивановна? Что-то случилось? — Я у вас под дверью стою. — Пауза. Музыка стала тише, будто она отошла. — Ой. А мы уже легли. — Кто «мы», Света? Я видела, как ты в такси садилась. — Ещё пауза, длиннее. — Я в аптеку выскочила, Лизе от кашля. Буду через десять минут.
Димка не брал трубку. Я набирала его раз за разом и слушала гудки, а сама сидела на ступеньке у двери, подложив под себя пакет с пирогом, и громко разговаривала с дверью: «Лизонька, это бабушка, я здесь, бабушка здесь». Глупо, конечно. Соседка сверху вышла покурить на лестницу, посмотрела на меня, ничего не спросила. Светлана поднялась через двадцать пять минут. Бегом, запыхавшаяся, пальто нараспашку, а под ним платье, тёмно-синее, с блёстками, в каких в аптеку не ходят. Пахло от неё духами и вином. Никакого аптечного пакета. Она молча отперла дверь, я её отодвинула плечом и пошла прямо в детскую.
Лиза лежала на спине, поверх одеяла, в колготках и кофточке, будто её уложили не раздевая. Рот приоткрыт. Я позвала её — она не шевельнулась. Я взяла её за плечи, потрясла, она что-то промычала, приоткрыла глаза, и глаза у неё закатились, одни белки. Лобик холодный, мокрый. Дышала она медленно-медленно, я считала и сбивалась, мне казалось, что между вдохами проходит целая вечность. Я схватила телефон. — Не надо скорую! — Светлана встала в дверях. — Алла Ивановна, она просто спит, она всегда так крепко спит, вы её сейчас напугаете! — Отойди, — сказала я. Не крикнула, а сказала, но она отошла. Пока я объясняла диспетчеру адрес и что ребёнок не просыпается, я слышала, как на кухне хлопнула дверца холодильника, потом зашуршал мусорный пакет. Я потом проверила — белой коробочки за йогуртами уже не было.
Скорая приехала быстро, минут через пятнадцать, а мне показалось, что прошёл час. Фельдшер, молодой парень, крепкий, в мокрой куртке, надел Лизе на пальчик прищепку с проводком, посветил фонариком в глаза, нахмурился. — Что ребёнок принимал? — Светлана ответила раньше меня: — Ничего. Витамины. — Какие витамины? — Ну, обычные… детские. — Я молча протянула ему телефон с фотографией. Он посмотрел, увеличил пальцами, и я увидела, как у него изменилось лицо. Он поднял глаза на Светлану, потом на меня. — Это кто колол? — Никто ему не ответил. Он больше не спрашивал, сказал напарнице: «Собираемся, в токсикологию», завернул Лизу в одеяло и понёс. Светлана схватила сумочку: «Я с ней поеду, я жена отца». Фельдшер посмотрел на неё так, что она осеклась. — Бабушка едет. А вы звоните отцу.
В машине Лизе поставили капельницу, надели на лицо маску. Я держала её ручку, маленькую, вялую, и молилась, хотя молитв толком не знаю — Петя смеялся, что я в церкви только свечки умею ставить. Говорила: «Господи, только не её, только не её. Меня бери». Фельдшер всё поглядывал на свой прибор и ничего не говорил, а я боялась спросить.
В больнице её сразу унесли за двери, куда меня не пустили. Я сидела в коридоре на клеёнчатой банкетке, в мокром пальто, а рядом стоял пакет с раздавленным пирогом, и я всё не могла сообразить, зачем я его с собой притащила. Через час вышла врач, немолодая, усталая, с очками на лбу. Сказала, что дыхание у ребёнка выровнялось, что сейчас ей ничего не угрожает, но ночь она полежит в реанимации под наблюдением. Взяли кровь и мочу на анализ. А потом сказала, глядя мне прямо в глаза: — Вы понимаете, что мы обязаны сообщить в полицию? — Понимаю, — сказала я. И ещё сказала, хотя она не спрашивала: — Сообщайте.
Димка приехал в начале второго. Ворвался в коридор, белый, без шапки, волосы мокрые. От него пахло кофе и офисом — тем особенным запахом пыльного кондиционера и принтера, который я помню ещё по своей бухгалтерии. Значит, хоть не в ресторане был. — Мама, что с ней? Света позвонила, кричит, я ничего не понял. Какая скорая? — Я рассказала. Про синячки, про коробочку, про такси, про то, как Лиза не просыпалась. Он слушал и молчал, и я видела, как у него ходят желваки. А потом он сказал то, чего я больше всего боялась: — Подожди. Подожди, мама. Это… Света говорила, ей невролог назначил. Успокоительное. Чтобы спала.
— Ты знал? — Я знал, что назначили! — он повысил голос, и медсестра на посту подняла голову. Он заговорил тише. — Я не знал, что это вот так. Она сказала — у них в клинике хороший детский невролог, посмотрел Лизу, сказал, тревожность после потери, надо курсом. — А ты к этому неврологу сходил? Ты бумажку видел? — Он не ответил. Сел рядом со мной, уткнулся лицом в ладони. — Мам, она ночами кричала. До двух, до трёх. Маму звала. Головой о стену билась, Света её держала, а она Свету кусала. Я прихожу — а тут это. Каждую ночь. А потом Света сказала, что врач помог, и Лиза стала спать. И я… я обрадовался, мама. Я просто обрадовался, что дома тихо.
Я хотела закричать на него. Хотела сказать, что он отец, что он должен был сам, своими ногами, что Аня бы никогда… Не сказала. Он сидел, сгорбившись, мой мальчик, тридцать четыре года, начал седеть на висках, и я вдруг вспомнила, как он две недели не выходил из спальни после похорон. И как я тогда радовалась, когда он снова начал ходить на работу. Радовалась, что он хоть куда-то ходит. — Какой у вас проект, Дима? — спросила я. — Что? — Света сказала, вы важный проект завершаете. Поэтому ты каждый вечер до ночи. — Он долго молчал. Потом сказал, не поднимая головы: — Сдали в сентябре. Я там просто сижу, мама. В монитор смотрю. Дома не могу.
Мы просидели до утра. Говорили мало. Он сходил вниз к автомату, принёс мне чай в пластиковом стаканчике, сладкий до отвращения, я его выпила. Светлана звонила ему раз десять, он сбрасывал. Один раз всё-таки вышел ответить на лестницу, вернулся через пять минут и ничего мне не сказал. Утром нас пустили к Лизе. Она лежала на большой кровати, вся в проводках, бледная, но с открытыми глазами. Увидела отца и почему-то первым делом посмотрела на меня. Испуганно. — Бабуль, ты папе сказала? Это же секрет был. — Сказала, солнышко, — я села к ней, взяла за руку. — Бабушка обещала разобраться. А одна не смогла. Прости меня. — Она подумала, потом кивнула, серьёзно, как взрослая. А Димка стоял у кровати и не знал, куда девать руки.
Днём пришла девушка из полиции, инспектор по делам несовершеннолетних, в форме, с папкой. Взяла с меня объяснение. Я рассказывала всё по порядку и видела, как она записывает, а сама думала про одно: сейчас она спросит про Диму. Она спросила. — Отец ребёнка знал о том, что девочке делают инъекции? — Я смотрела на её ручку, которая замерла над бумагой. Скажу «да» — и это будет записано, и мой сын станет отцом, который разрешал колоть ребёнку неизвестно что. Скажу «нет» — совру, и Светлана всё равно скажет обратное. — Спросите у него, — ответила я. — Я при их разговорах не присутствовала. — Это была правда. Она кивнула и записала.
Анализы пришли на следующий день. Тот самый препарат, что на фотографии, — врач назвала его вслух, а я так и не запомнила. Кроме того, сказала она, у ребёнка сниженный вес и признаки, что это продолжается не одну неделю. Я спросила, будут ли последствия. Она ответила честно: скорее всего, обойдётся, детский организм крепкий, но наблюдаться у невролога придётся. У настоящего невролога, добавила она, и я поняла, что Димка ей уже всё рассказал.
Светлана пришла на третий день. Наверх её не пустили: Димка сказал на посту, что посещения только с его разрешения, и разрешения не дал. Она ждала меня внизу, у выхода, когда я пошла в магазин через дорогу за кефиром. Стояла под навесом в том же светлом пальто, накрашенная, причёсанная. Только глаза опухшие, и маникюр на одном пальце облез — обкусала, видно. Первый раз я видела её не с иголочки. — Алла Ивановна, можно с вами поговорить? — Я остановилась. Не потому, что хотела с ней говорить. Просто ноги сами встали.
— Вы думаете, я её травила, — сказала она. Не спросила, а сказала. — Я её спать укладывала. Вы хоть одну ночь с ней провели? Когда она в два часа ночи орёт «уходи, ты не мама, ты чужая тётка» и бьётся головой о стену? Я её держу, она меня кусает — у меня шрам вот, хотите, покажу? А Дима приходит в двенадцать, смотрит на меня и говорит: «Опять? Ты что, с одним ребёнком справиться не можешь?» Он даже не спрашивает, он просто смотрит. — Я молчала. — Я её водила к нашему неврологу. Он сироп выписал, мягкий. Она его выплёвывала. Мне в лицо. А у нас в процедурном… девочка знакомая… — Она запнулась. — Я хотела, чтобы, когда он приходит, дома было тихо. Чтобы хоть раз он пришёл и сказал: «Света, ты молодец». Хоть один раз.
— А уходила ты куда, когда она спала одна? — Светлана подняла на меня глаза, и мне показалось, что этот вопрос она ждала меньше всего. — На маникюр. В бассейн. К подруге посидеть. Куда угодно, где никто не орёт. — Она помолчала. — Я тоже человек, Алла Ивановна. Мне тридцать два года. Я замуж выходила, а не в няньки. — Ты знала, на ком женишься. У него ребёнок без матери. — Я знала, — сказала она. — Я думала, справлюсь. Я всегда со всем справлялась.
Мне хотелось ударить её. Честное слово, первый раз в жизни хотелось ударить человека, и я держала пакет с кефиром обеими руками, чтобы ими ничего не сделать. Она ведь не врала. Вот что было страшнее всего — она не врала. Она не хотела Лизиной смерти, не хотела квартиры, ничего такого, про что потом в сериалах показывают. Она хотела, чтобы её похвалили и чтобы вечером можно было сходить на маникюр. И ради этого колола моей внучке в попу то, от чего у той закатывались глаза. — Она могла не проснуться, — сказала я. — Ты понимаешь? Ты сидела там со своими подругами, а она могла просто перестать дышать. И никто бы даже не узнал, почему. — Светлана отвернулась. — Дима знал про уколы, — сказала она в сторону. — Пусть он вам расскажет, что он знал. — И ушла под дождь, не раскрыв зонтика.
Через неделю Лизу выписали. К тому времени уже было возбуждено дело, Свету несколько раз вызывали к следователю, и я слышала от Димки, что её уволили из клиники, а ту медсестру из процедурного тоже таскают на допросы. Статьи он мне называл, но я в них не разбиралась и разбираться не хотела. Из опеки приходила женщина, полная, с добрым лицом и очень цепкими глазами. Сидела с Димкой в ординаторской почти час. Потом позвала меня. Спрашивала, где я живу, сколько у меня комнат, есть ли у меня здоровье смотреть за ребёнком, не пью ли я, и я отвечала, а сама всё косилась на сына. Он сидел у стены, смотрел в пол.
Когда она ушла, Димка сказал мне, что дал следователю показания. Что сказал, как было: знал про уколы, рецепта не видел, к врачу не ходил, не спрашивал. — Зачем? — вырвалось у меня. — Тебя же никто не заставлял. Света бы сказала, а ты бы… — Что я? — он посмотрел на меня. — Сказал бы, что она врёт? Мама, я знал. Я не хотел знать больше, это да. Но знал. — Помолчал. — Адвокат у неё говорит, мои показания ей даже на руку. Мол, муж был в курсе, значит, не скрывала. Смешно, да? — Мне смешно не было. Ему, по-моему, тоже.
Лиза вернуться в ту квартиру отказалась наотрез. Когда Димка на выписке заикнулся, что поедем домой, она вцепилась мне в шею и закричала так, что прибежала медсестра. Света уже съехала оттуда — сняла комнату где-то на окраине, вещи забрала за один день, пока Дима был на работе, только ключи оставила на тумбочке в прихожей. Но Лизе было всё равно. Для неё та квартира была тем местом, где по вечерам гасили свет. Дима не спорил. Сказал: «Мам, возьми её пока к себе». И я увидела, как у него разгладилось лицо, когда я ответила «конечно». Он испытал облегчение. Мне от этого было больнее, чем если бы он стал спорить.
У меня двушка на окраине, в хрущёвке, в той самой, где мы с Петей прожили тридцать лет. Лизу я положила в маленькой комнате, где когда-то спал Димка. Первые ночи она просыпалась и плакала, звала маму, иногда звала меня, а один раз, в три часа ночи, села на кровати и спросила совершенно ясным голосом: «Бабуль, а уколы будут?» Я сказала, что не будут. Никогда. Она долго смотрела на меня в темноте, потом легла. Спала она плохо, вертелась, вскрикивала. Я сидела рядом до утра, а утром еле ходила. Галя приносила мне валерьянку и ругалась, что я себя угроблю. Лизонька мало ела, боялась поликлиники, а когда в коридоре у невролога медсестра вышла со шприцем к другому ребёнку, она залезла под стул, и вытащить её оттуда я не смогла. Пришлось уйти.
Димка поначалу приезжал по выходным. Привозил игрушки, фрукты, сидел час и уезжал. Лиза с ним была вежливая, как с чужим. Говорила «спасибо, папа», брала куклу и уходила в комнату. Он смотрел ей вслед и потом долго мешал ложкой чай, который не пил. Про Свету я его не спрашивала. Он сам однажды сказал, что развода пока не подавал, что не знает, что будет, что следователь говорит — до суда ещё месяцы. Что она звонит. Что иногда он берёт трубку. Я промолчала. Это была его жизнь, и я уже один раз за него решила, что ему лучше, когда он вернулся на работу после похорон.
А в середине декабря он приехал в среду. Вечером, в восьмом часу, без звонка — как я тогда к ним. Встал в дверях с пакетом мандаринов, мокрый от снега с дождём, и сказал, что ушёл с работы в шесть. Первый раз за полтора года. — Чего пришёл-то? — спросила я, хотя и так было видно. — Уложить её хочу, — сказал он. — Можно? — Я пожала плечами и пошла ставить чайник.
Уложить её у него получилось не сразу. Лиза капризничала, не хотела чистить зубы, потом не хотела, чтобы он читал, хотела, чтобы я. Я из кухни слышала, как он запинается в сказке, которую Аня читала наизусть. Потом стало тихо, потом Лиза заплакала — не громко, не так, как по ночам, а тихонько. Я взяла полотенце, вытерла руки и пошла к ним. И остановилась у двери, потому что услышала её голос. — Пап. А ты правда на работе был? Когда поздно? — Пауза. Долгая. Я стояла и боялась, что он сейчас скажет «да, солнышко, важный проект». — Нет, — сказал Димка. — Не на работе. Я прятался. — От меня? — Нет. — Опять пауза. — Да. И от тебя тоже. Потому что ты плакала, а я не знал, что делать. Я и сейчас не знаю. — А мама бы знала, — сказала Лиза. — Знала бы, — согласился он.
Больше они ничего не говорили. Я стояла под дверью с полотенцем и слушала, как скрипит под ним старый Димкин стул, на котором он делал уроки. Он не встал и не ушёл. Лиза ещё немножко пошмыгала носом, повозилась, и стало тихо. Я заглянула в щёлку: он сидел, держа её руку, и сам почти спал сидя, а она дышала ровно-ровно, я считала и ни разу не сбилась. Первый раз за полгода моя внучка уснула сама.
