«Ты сказал, что заказал сестре продукты. Но почему в приложении стоит адрес пустующей квартиры моей бабушки?» Муж стал суетиться, когда я пошла искать ключи от бабушкиной квартиры. Но когда он
— Слушай, Вер, скинь мне пару тысяч на базовые нужды, а? Мне на карте «Блокбанк» опять какую-то комиссию списал.
Глеб лениво растягивал слова, не отрывая взгляда от телефона. Он лежал на диване в позе морской звезды, потерявшей амбиции. Его поиск себя после увольнения из салона связи затянулся на восемь месяцев, превратив мужчину в декоративную подушку с функцией потребления кислорода.
Вероника молча достала смартфон. Привычная просьба мужа столкнулась с суровой реальностью пуш-уведомлений. На экране светилось списание — 9 850 рублей, категория «Доставка морепродуктов».
Внутри у Вероники не заиграла трагическая скрипка — включился внутренний калькулятор. Она открыла банковское приложение, смахнула экран к деталям транзакции, перешла в аккаунт доставки. В чеке значились фаланги камчатского краба, авокадо «Хасс», трюфельное масло, микрозелень и безглютеновые хлебцы. Набор, способный прокормить Глеба разве что до обеда.
Но самый интересный пункт скрывался в адресе доставки: улица Кирова, дом 14, квартира 62 — квартира покойной бабушки Вероники. Музей советского уюта, где дубовый паркет натирался мастикой до блеска, а антикварная мебель пахла полиролью. Место стояло пустым, пока оформлялось наследство. Месяц назад Глеб вызвался съездить туда проверить краны и почтовый ящик.
Вероника подняла взгляд от экрана. Глеб увлечённо чесал живот под растянутой футболкой. — Ты заказал продукты? — ровным тоном поинтересовалась она, блокируя экран. — Чего? А, ну да, — муж моргнул, пытаясь придать лицу выражение крайней занятости. — Юлька просила помочь, у неё там творческий кризис. Сестра всё-таки на мели сидит, я ей немного еды оформил. Ты же не против? Я с первой зарплаты верну.
Юля, младшая сестра Глеба, самопровозглашённый эстет и бьюти-блогер с аудиторией в 200 человек и короной размером с телевышку. Уверена, что работать с девяти до шести — удел серых масс, а её предназначение — нести в мир красоту через айфон.
«Камчатский краб и трюфельное масло от творческого кризиса», — Вероника шагнула к дивану. — Допустим. Но почему в приложении стоит адрес пустующей квартиры моей бабушки?
Муж засуетился, когда Вероника пошла искать ключи от бабушкиной квартиры. Попытался загородить собой обувницу, где в жестяной коробке лежала запасная связка — и мозаика сложилась в чёткую картину. — Вер, погоди, — Глеб напоминал желе, которое пытаются вернуть форму. — Это глюк геолокации. Приложение просто тупит. Клянусь. Я просто адрес твой старый из истории случайно тыкнул. Курьер сам разобрался, позвонил ей.
Вероника отодвинула его плечом. Жестяная коробка из-под датского печенья оказалась пустой. — Глюк, значит? — она захлопнула ящик. — Да она дома, у себя, на съёмной. — Погоди, ну куда ты собираешься?
Она не стала тратить кислород на дискуссии. Влезла в ботинки, накинула пальто и подхватила ключи от машины. Глеб прыгал вокруг, размахивая руками, пытаясь выдать поток слов за убедительную аргументацию. Вероника просто открыла входную дверь, вышла на лестничную клетку и захлопнула её перед самым его носом. Двигатель её скромного хетчбэка завёлся с полоборота.
Дорога заняла 20 минут, за которые Вероника составила чёткий план. Устраивать мелодраму под дверью она не собиралась — такие проблемы требовали прагматичного устранения, как плесень на стене.
Хрущёвка встретила её осенней сыростью. Вероника припарковалась, вошла, домофон пискнул, приняв ключ-таблетку. В подъезде стоял густой запах варёных морепродуктов вперемешку с дешёвыми благовониями — этот симбиоз вызывал лёгкую тошноту. Она поднялась на третий этаж.
Возле 62-й квартиры стояла соседка Нина Трофимовна, бдительная пенсионерка, чьи навыки наблюдения тянули на учебник для спецслужб. Она недовольно протирала очки полой кардигана. — Ох, Вероничка, ну наконец-то! — всплеснула руками соседка. — Я уж участковому звонить собиралась, думала, ты жильцов пустила да не предупредила. — Каких жильцов, Нина Трофимовна?
Вероника остановилась в паре шагов от своей двери. Из-за дверного полотна доносилась ритмичная уханье басов модной электронной музыки. — Да девица какая-то две недели тут обитает, — пенсионерка понизила голос. — Коробки огромные таскала. Курьеры каждый день шастают. А вчера, представляешь, выперла на балкон Николая Петровича.
Николаем Петровичем бабушка называла исполинский дореволюционный комод. — На балкон? — лицевые мышцы Вероники окаменели. Балкон был не застеклён, а ночью шёл дождь. — Прям туда. Кричу ей, мол, испортится мебель, а она мне: «Женщина, не мешайте, у меня тут эстетика богатства нарушается». Музыку включает, свет фиолетовый из окон лупит по ночам, у меня кот от стресса линять начал.
Вероника кивнула. Эмоции оставались холодными, как жидкий азот. Истерика сейчас только отнимет время. — Спасибо, Нина Трофимовна, я сейчас решу вопрос с эстетикой, — произнесла Вероника и достала телефон.
Она не стала звонить ни участковому, ни мужу, а выбрала контакт «Валентина Семёновна, свекровь», замглавбуха крупного мясокомбината — женщину, от упоминания которой нерадивые поставщики начинали заикаться. Стальной характер, презрение к бездельникам, жестокость армейского сержанта. К Веронике она относилась с уважением именно за то, что невестка работала и не тянула из неё деньги, в отличие от собственных детей. Гудки шли недолго.
— Слушаю, Вероника, — раздался в трубке низкий командирский голос. — Валентина Семёновна, добрый день! Вы знаете, где сейчас ваша дочь? — коротко спросила Вероника. — Юлька в иллюзиях обитает, — фыркнула свекровь. — Месяц назад просила денег на блог. Я предложила ей пойти накладные вбивать на комбинате. Оскорбилась, сказала, аура не выдержит запаха тушёнки. А что? — Её аура сейчас варит камчатского краба в квартире моей покойной бабушки, — Вероника говорила со скоростью телеграфиста. — Из-за этого банкета с моей кредитки час назад ваш сын отвалил десять тысяч рублей, предварительно тайком отдав сестре мои ключи, и, судя по словам соседей, Юля выставила антикварный комод под дождь на балкон.
На том конце повисла тяжёлая пауза — Вероника почти слышала, как щёлкают костяшки счётов в голове свекрови. — Глеб списал с твоей карты деньги за Юльку? — голос стал тихим, таким тоном на комбинате увольняли. — Именно так. — Ничего не предпринимай, я сейчас приеду, — отчеканила Валентина Семёновна. — Я эту блогершу вместе со штативами вышвырну.
Вызов завершился. Вероника облокотилась на стену площадки — за дверью снова раздался смех и звон посуды. Разочарования не было: оно подразумевает иллюзии, а она давно поняла, что муж — фигура номинальная. Но лезть в чужое жильё и воровать деньги с кредитки — это переходит границы. За такое нужно выставлять счёт.
Через двадцать пять минут у подъезда взвизгнули тормоза. Стук каблуков на лестнице был неизбежен, как налоговая проверка. Валентина Семёновна возникла на клетке — строгое кашемировое пальто, кожаная сумка плотностью с сейф. Лицо не предвещало ничего хорошего.
— Ключи есть? — спросила она вместо приветствия, кивнув на дверь бабушкиной квартиры. — Нет, — Вероника покачала головой. — Стучать бесполезно, она там в другом измерении.
Решаемо. Валентина Семёновна достала смартфон. — Какой там номер квартиры? 62? Отлично.
Она открыла приложение доставки, накидала в корзину дешёвых макарон и оформила экспресс-курьера. — Ждём 15 минут, курьеру она откроет. Эти инфлюенсеры без доставки не могут, — пояснила свекровь. — А вот и мой оболтус звонит, понял, запахло гарью.
Телефон свекрови разрывался от звонков Глеба. Она смахнула вызов, выключила звук. — Я ему дома устрою глюк геолокации, — процедила Валентина Семёновна. — Машину взял, бензин жжёт, сидит на твоей шее, да ещё сестру-паразитку спонсирует из твоего кошелька.
Ожидание прошло в тишине, прерываемой басами из-за двери. На лестнице показался паренёк с жёлтым коробом, позвонил в дверь. Вероника и Валентина Семёновна синхронно встали по обе стороны от проёма, вне видимости глазка.
Щёлкнул замок, дверь приоткрылась, окатив подъезд волной удушливого запаха варёного краба и горящего соевого воска. — Ой, а я ничего не заказывала сейчас, — раздался капризный голос Юли, — вы, наверное, ошиблись.
Валентина Семёновна не стала спорить — положила ладонь на дверь и толкнула внутрь. Дверь распахнулась, отбросив Юлю на шаг назад.
Курьер, поняв, что доставка перерастает в захват, сунул пакет на тумбочку и испарился.
Юля застыла посреди прихожей в шёлковом халате цвета пыльной розы. Накладными ресницами можно было обмахивать небольшой зал. В одной руке она держала щипцы для краба, в другой телефон, и по лицу было видно, как мозг перебирает варианты, из которых не подходит ни один.
— Мама? — выдохнула она. — Ты что тут… У меня съёмка!
— У тебя, — повторила Валентина Семёновна и переступила порог так, будто входила в цех, где сорвали план. — Интересно.
Вероника вошла следом и на секунду перестала узнавать квартиру. В бабушкином коридоре всю жизнь висело зеркало в резной раме и пахло мастикой. Теперь всё отливало фиолетовым: по плинтусу тянулась светодиодная лента, а на зеркало кто-то наклеил золотые буквы «Old money mood». В большой комнате, на месте Николая Петровича, раскинулся горчичный бархатный диван, из-под подушки торчала магазинная бирка. Над ним на штативе висела кольцевая лампа размером с колесо от «Жигулей». Буфет задрапировали золотистой тканью, и только верхние стеклянные дверцы честно показывали бабушкин кузнецовский фарфор. На этом фарфоре, на обеденном столе, веером лежали красные фаланги краба, как карты у шулера.
За столом сидела незнакомая девушка в вечернем платье с бокалом, в котором явно был яблочный сок. У окна бородатый парень с камерой на шее медленно опускал объектив: до него дошло, что кадр больше не про роскошь.
— Это кто? — спросила Валентина Семёновна.
— Это… клиенты, — Юля поправила халат. — Мам, давай не при людях, а? Это коммерческий проект.
Слушать про коммерческий проект Вероника не стала. Она обогнула штатив, прошла через комнату и открыла балконную дверь.
Николай Петрович стоял у перил, привалившись к ним боком, как старик, которого вывели подышать и забыли. На крышке, где бабушка держала вязаную салфетку и фотографию деда в форме, собралась лужа. Шпон вздулся пузырями, по краю отошёл длинной полосой и загнулся, как обгоревшая береста. Верхний ящик разбух и не поддался. Второй вышел с тяжёлым всхлипом. Внутри лежали бабушкины льняные скатерти, накрахмаленные, сложенные по линейке, а теперь серые и мокрые по краям.
Вот здесь жидкий азот дал течь. Вероника держалась за мокрую латунную ручку, лицо горело, а внутри что-то сжималось мелко и глупо, как в детстве, когда разобьёшь чашку и знаешь, что бабушка ругать не будет, и от этого только хуже. Бабушка звала комод по имени-отчеству, потому что он был старше всех в семье и, по её словам, умнее. В нижнем ящике она держала документы, в среднем скатерти, в верхнем то, что «на всякий случай». Вероника задвинула ящик. Плакать на балконе при чужом бородатом фотографе она не собиралась.
Когда она вернулась в комнату, разговор уже шёл без неё и был вполне содержательным.
— Сколько? — спрашивала Валентина Семёновна у девушки в платье.
— Что сколько? — та растерянно переводила глаза с неё на Юлю.
— Сколько вы заплатили, чтобы тут сидеть.
— Ну… четыре часа по полторы. Шесть тысяч. Плюс реквизит, — девушка кивнула на краба. — Мне сказали, это квартира Юлиной бабушки, родовая. Я для своего салона снимаю, у меня бровистика…
— Квартира бабушки, — сказала Вероника. — Только не Юлиной.
Юля вскинула подбородок.
— Вер, вот только не надо. Квартира всё равно пустая стояла. Это мёртвый актив, понимаешь? Я его оживила. Я сюда вложилась, между прочим: диван, свет, лента, это всё деньги.
— В рассрочку, — уточнил фотограф из-за камеры и тут же сделал вид, что ничего не говорил.
Валентина Семёновна протянула руку.
— Телефон.
— Мам!
— Телефон, Юлия.
Есть люди, которым отдают телефон, даже если не собирались. Юля положила айфон в материнскую ладонь. Та не стала спрашивать пароль: со школы у Юли паролем был год рождения. Валентина Семёновна открыла банк и листала молча, шевеля губами. Вероника знала этот взгляд: так свекровь читала годовую отчётность, где пряталась ошибка.
— Двенадцать поступлений за две недели, — сказала она наконец. — Сорок восемь тысяч пятьсот. Комментарии: «студия Кирова», «бронь сб», «предоплата 9.11». Ты что, и наперёд набрала?
— Это брони, — пробормотала Юля.
— Сколько броней вперёд?
Юля молчала. Бровистка тем временем тихо складывала в сумку туфли, фотограф одну за другой гасил лампы, и комната понемногу возвращала себе цвет. Серый октябрьский свет из окна лёг на паркет, и Вероника разглядела на нём белые царапины от ножек штатива.
— Мы, наверное, пойдём, — сказал фотограф.
— Идите, — разрешила Валентина Семёновна. — Девушка, деньги вам Юлия вернёт сегодня. Юлия, верни.
— Мам, у меня их нет, я за диван внесла…
— Значит, найдёшь.
Бровистка, надо отдать ей должное, заупрямилась только в дверях: ей нужны были хотя бы те фотографии, что успели снять. Вероника, сама не зная зачем, сказала: «Только без буфета». Девушка кивнула, будто это было разумное условие, и дверь закрылась. Стало так тихо, что было слышно, как на плите остывает в кастрюле вода с лавровым листом.
Глеб приехал минут через десять, запыхавшийся, в куртке поверх той же растянутой футболки. Он позвонил в дверь: ключи-то были у Юли. Когда Вероника открыла, он сделал лицо человека, который бежал спасать, а не прятать.
— Вер. Вера. Я сейчас всё объясню.
— Объясни, — сказала она и отошла в сторону.
Он вошёл, увидел мать, которая сидела на горчичном диване с прямой спиной, и сразу стал ниже ростом.
— Мам, привет.
— Не привет, — ответила Валентина Семёновна. — Объясняй, раз собрался.
Объяснял Глеб долго, сбивался, начинал заново. Из его рассказа постепенно вырисовывалась картина, которая, к удивлению Вероники, была не просто наглой, а по-своему продуманной. Месяц назад Юлю выставили со съёмной студии на Северной: два месяца не платила, хозяйка сменила замки и вынесла вещи в коридор. Юля позвонила брату, потому что мать заговорила бы про накладные. Глеб как раз съездил на Кирова проверить краны и рассказал сестре, какая там красота: паркет, буфет, хрустальная люстра. И Юля придумала.
— Это реально тема, Вер, — Глеб даже оживился, как будто снова продавал смартфон в рассрочку. — Сейчас на такие интерьеры бешеный спрос. Советский шик, винтаж. Люди платят. Юлька делает контент, на мне брони, ключи, ну, администрирование. Хотели поработать месяц, а потом тебе показать: смотри, у нас бизнес, деньги капают. Я бы тебе всё вернул.
— А краб? — спросила Вероника.
— Краб для ресторана. То есть, — он покосился на сестру, — там должен был быть рекламный пост для ресторана морепродуктов, они бы потом заплатили двадцать тысяч. А продукты надо было купить заранее, для подачи. У Юльки карта заблокирована, у меня на «Блокбанке» ноль, ну я и…
— Взял мою.
— Она к доставке привязана! Я ничего не взламывал!
— Какой ресторан? — спросила Валентина Семёновна у Юли.
Юля держала паузу так долго, будто собиралась признаться в любви.
— Они пока не ответили. Но я им писала.
Глеб посмотрел на сестру, и Вероника впервые за день увидела на его лице что-то настоящее: недоумение человека, который думал, что участвует в деле, а оказался статистом в чужом спектакле.
— Ты говорила, договорились.
— Я говорила, почти договорились!
— А деньги? — Глеб развернулся к ней всем телом. — Ты же говорила, пополам. Сорок восемь тысяч, Юль. Я сегодня у Веры две тысячи просил, на комиссию.
— Я вложила в оборот, — сказала Юля. — Диван, ленту. Ты что, не понимаешь, как работает бизнес?
Валентина Семёновна издала звук, после которого на комбинате, вероятно, увольняли целый отдел.
— Кто выносил Николая Петровича? — спросила Вероника.
Брат и сестра переглянулись.
— Мы вдвоём, — тихо сказал Глеб. — Он в кадр не влезал. Юлька сказала, на один день. А потом дождь…
— А потом дождь, — повторила Вероника.
Больше она ничего не сказала. Хотелось сказать что-то короткое и точное, от чего у Глеба побелели бы уши, но слова не складывались, а длинных она не любила. Она ушла на кухню, достала из-под раковины стопку старых полотенец, которые бабушка всегда держала там «для аварий», и вернулась.
— Заносите, — сказала она.
— Сейчас? — спросил Глеб.
— Он двое суток мокнет. Сейчас.
Нести Николая Петровича оказалось делом не для блогеров. Дубовый комод весил как небольшой автомобиль и проходил в балконный проём с запасом в два пальца. Глеб взялся за один край, Юля, ахая, за другой, и через полминуты стало ясно, что держит она не столько комод, сколько свой маникюр. Тогда Валентина Семёновна сняла кашемировое пальто, бросила его на горчичный диван, словно годного другого применения у дивана не было, и взялась сама.
— На меня! На меня наклоняй, не на себя! — командовала она, и красный Глеб со вздувшейся на шее жилой наклонял на неё. — Порог. Ноги поднимай, Юлия, ты не на подиуме.
В дверь заглянула Нина Трофимовна, которая, видимо, всё это время дежурила на площадке.
— Ой, батюшки, — сказала она при виде процессии и, не дожидаясь приглашения, принялась отодвигать штатив. — Сюда его, к стенке, где стоял. Там на паркете светлое пятно осталось, по нему и ставьте.
Николая Петровича поставили на его светлое пятно. Горчичный диван отодвинули, и он встал поперёк комнаты, нелепый, как гость, перепутавший похороны со свадьбой. Вероника вытирала крышку полотенцем, хотя смысла в этом уже не было: вода ушла в дерево. Глеб тяжело дышал рядом и смотрел на вздувшийся шпон так, будто видел его впервые.
— Его можно починить? — спросил он.
— Не знаю, — сказала Вероника. — Узнаю.
Она вынула из среднего ящика мокрые скатерти и развесила их на спинках стульев. Валентина Семёновна одёрнула кофту, встала посреди комнаты и занялась тем, что умела лучше всех: начала считать.
— Значит, так, — сказала она. — Карта Вероники — девять восемьсот пятьдесят. Комод — сколько скажет мастер. Электричество — придёт квитанция. Всем, у кого брони вперёд, вернуть предоплату сегодня же. Диван сдать, если примут, лампы продать. — Она достала телефон. — Вероника, во сколько, по-твоему, ремонт?
— Не знаю, Валентина Семёновна.
— Ну, тысяч сорок. Пусть пятьдесят. Я сейчас переведу шестьдесят, с запасом, и закроем вопрос. Без полиции, без банков. Свои люди.
Телефон Вероники звякнул почти сразу: «Поступление 60 000 ₽. Валентина Семёновна К.».
Юля выдохнула с явным облегчением и даже потянулась к щипцам, словно теперь можно было доесть краба. Глеб опустил глаза. Вероника смотрела на уведомление и думала, что деньги, конечно, лишними не бывают, особенно когда в семье один работающий человек и одна диванная подушка. А ещё думала, что, наверное, точно так всё и шло последние тридцать лет. Дети что-нибудь ломали, у Валентины Семёновны находились перевод и тон, и никто не решался спросить, почему взрослые дети ничего не умеют, кроме как ломать.
Она открыла приложение и нажала «Вернуть».
— Ты что делаешь? — свекровь подняла брови.
— Возвращаю.
— Ты гордая или глупая?
— Я считаю, — сказала Вероника. — Если заплатите вы, через месяц Глеб опять что-нибудь возьмёт. Вы опять заплатите. А я опять вам позвоню. Это не долг, это подписка.
Валентина Семёновна смотрела на неё долго. Обиды или уважения в этом взгляде было больше, Вероника не поняла. Скорее всего, свекровь и сама не знала.
— Интересно, — сказала она наконец. — И как ты хочешь?
— Чтобы платил тот, кто взял.
— С чего? — развёл руками Глеб. — Вер, ну у меня же ничего нет. Ты же знаешь.
— Знаю, — согласилась Вероника. — Восемь месяцев знаю.
На кухне она нашла бабушкин блокнот для списков: что купить, кому позвонить. На последней исписанной странице бабушкиным почерком стояло: «Вере — варенье, 2 б. Сантехник — четверг». Вероника долго смотрела на эту строчку и только потом перевернула страницу. Села за стол, отодвинула тарелку с крабом и печатными буквами, как пишут объявления, вывела: Глеб обязуется вернуть ей девять тысяч восемьсот пятьдесят рублей, списанных с её карты без её согласия, и половину стоимости ремонта комода до первого марта. Ниже то же самое про Юлю: вторая половина ремонта и все возвраты клиентам.
— Это что, расписка? — сморщила нос Юля. — Ты серьёзно? Мы же семья.
— Поэтому и расписка, а не заявление, — сказала Вероника. — Заявление я тоже могу. По карте — в банк и в полицию. По квартире — участковому, Нина Трофимовна подтвердит.
— Подтвержу, — отозвалась из коридора Нина Трофимовна, которая, оказывается, никуда не уходила.
Первым подписал Глеб. Ручка подрагивала, подпись вышла кривая, с длинным хвостом. Юля подписывала с демонстративными вздохами и под фамилией нарисовала маленькое сердечко, то ли по привычке, то ли назло. Спорить с сердечком Вероника не стала: юридической силы у него не было, но и отменить оно ничего не могло.
— Ключи, — сказала она.
Юля сняла с крючка в прихожей запасную связку из коробки от датского печенья и положила на тумбочку рядом с пакетом дешёвых макарон.
— А это мне? — спросила она, кивнув на пакет и ни к кому особенно не обращаясь.
— Тебе, — сказала Валентина Семёновна, надевая пальто. — Твой рацион на ближайшее время. Собирай вещи. Поживёшь у меня.
— Мам, я у тебя не могу, у тебя…
— Тушёнкой пахнет, помню. Привыкнешь. Комбинат открывается в восемь.
Вещи Юля собирала час. Огромные коробки, про которые говорила Нина Трофимовна, оказались кольцевыми лампами, фонами, искусственными пионами в напольных вазах и двумя чемоданами одежды. Глеб молча, не огрызаясь и не жалуясь, носил всё это вниз к машине матери, и Вероника не могла понять, раскаяние это или просто оцепенение. Горчичный диван остался посреди комнаты: под него нужна была отдельная машина. Юля, плача, писала в магазин про возврат, а ей отвечали, что товар после использования не принимают.
Вероника тем временем мыла кузнецовские тарелки. Краба сложили в пакет и отдали Нине Трофимовне. Та сначала сказала «ни за что», а потом согласилась, что разве что коту: после всего пережитого коту положено. В шкафу под золотой тканью нашлась коробка с надписью маркером «убрать из кадра». В ней лежали бабушкины фотографии в рамках, вязаные салфетки, деревянная шкатулка с пуговицами и дедова фуражка. Ничего не разбилось. Вероника долго расставляла всё по местам и злилась на себя, что не помнит точно, в каком порядке стояли на буфете фотографии.
Когда она вынесла последний мешок с мусором, во дворе уже темнело. Машина свекрови стояла у подъезда с открытым багажником, Глеб утрамбовывал туда штатив. Юля сидела впереди с телефоном. Валентина Семёновна, думая, что её никто не видит, достала из сумки-сейфа кошелёк, вынула пятитысячную и сунула дочери в приоткрытое окно. Юля взяла не глядя, привычно, как берут сдачу.
Вероника постояла у мусорных баков, пока свекровь не села за руль. Подходить не стала: это была не её война.
Глеб подошёл сам, засунув руки в карманы.
— А мне куда? — спросил он. — Домой можно? Или ты меня тоже… к маме?
Вероника посмотрела на него. Грязный, взмокший, с паутиной от балконной рамы на рукаве, он почему-то выглядел живее, чем за все восемь месяцев на диване.
— Домой можно, — сказала она. — Только карта от доставки отвязана. И от всего остального тоже. Продукты пополам, коммуналка пополам. Твоя половина — твоя.
— С чего, Вер?
— Ты мне сегодня целый час рассказывал, как строил бизнес. Брони, ключи, администрирование. Вот и построй что-нибудь, — она подумала и добавила: — Только не в чужой квартире.
Он поехал за матерью разгружать Юлины коробки, вернулся за полночь и лёг на диван в той же позе морской звезды. Только теперь у звезды был вид, будто её только что выбросило на берег штормом.
Следующие две недели дома стояла странная тишина, какая бывает, когда люди окончательно не поссорились, но и не помирились. Три дня Глеб дулся. На четвёртый открыл холодильник и увидел Вероникину половину, подписанные контейнеры с обедами на работу, и пустую полку, свою. На пятый сходил в магазин и купил пельмени на последние деньги с «Блокбанка», то, что осталось после комиссии. На шестой Вероника пришла с работы и застала его за ноутбуком: он заполнял анкету.
— Это что?
— Курьером, — буркнул он, не оборачиваясь. — Там без собеседования. Велик дают в аренду.
Ни «молодец», ни «наконец-то» она не сказала. Сказала: «У тебя куртка не по сезону, возьми мою синюю, она мужская по крою», — и ушла переодеваться.
Реставратора Вероника нашла через коллегу. Пожилой молчаливый мужчина по фамилии Шпак держал мастерскую в гаражном кооперативе за железной дорогой. В субботу он приехал на Кирова, обошёл Николая Петровича кругом, постучал костяшками по боку, присел и понюхал разбухший ящик.
— Дуб, — сказал он. — Девятисотые годы, может, чуть раньше. Шпон ореховый, крышку переклеивать целиком. На верхний ящик новые направляющие. Тридцать шесть, если без сюрпризов. С сюрпризами сорок.
— А сюрпризы бывают?
— Всегда, — сказал Шпак. — Но этот крепкий. Его, видно, любили.
Вероника перевела предоплату и смотрела, как двое его помощников, на всякий случай перекрестившись, выносят Николая Петровича на лестницу. Нина Трофимовна комментировала с площадки каждую ступеньку. Кот, по её словам, перестал линять в тот же день, как погас фиолетовый свет.
Юля деньги клиентам вернула: Валентина Семёновна проверяла каждый перевод сама и требовала скриншоты, как с поставщиков. Глеб рассказывал, что сестра вышла на комбинат, в отдел кадров, просидела там два дня и ушла на больничный с мигренью. А в блоге у неё появился пост про «токсичных родственников, которые не понимают творческих людей», и он собрал тридцать лайков. Свою половину за ремонт Юля пока не прислала. Вероника записала это в блокнот и решила ждать до марта: расписка никуда не денется.
В воскресенье вечером Вероника сидела на кухне над квитанцией за электричество из бабушкиной квартиры. За две недели фиолетового света там набежало больше, чем бабушка тратила за полгода. Телефон звякнул.
«Поступление 3 100 ₽. Комментарий: Николаю Петровичу. Первый взнос».
По привычке она посчитала: девять восемьсот пятьдесят плюс половина от тридцати шести, минус три сто. Двадцать четыре тысячи семьсот пятьдесят. Такими темпами недель восемь, если Глеб не бросит велосипед после первого снега.
Потом она открыла детали перевода. Отправителем значился Глеб, карта «Блокбанка», та самая, с комиссиями. Не Валентина Семёновна, Вероника проверила дважды.
