«Кира, я нам ресторан на 8 марта отменил, зато пригласил маму с сестрой к нам отмечать!
«Вставай к плите, налепи пельменей, пусть видят, какая ты у меня хозяюшка покорная». С такой заявкой муж решил устроить сюрприз на 8 марта. Он отменил ресторан, позвал родню и приготовился принимать почести. Но кажется, этот домашний тиран сильно переоценил своё влияние и совершенно не ожидал, чем обернётся встреча невестки со свекровью.
Кира стояла в прихожей, сжимая в руке пакет с влажными салфетками, которые забыла выложить из сумки. В квартире пахло чем-то кислым — кажется, Алексей снова решил пожарить капусту и забыл включить вытяжку. Но проблема была не в запахе. Проблема была в тоне, которым он её встретил.
Ни привет, ни «как прошёл день». Он стоял в дверном проёме кухни, подпирая плечом косяк. На нём была растянутая футболка с логотипом какой-то пивной марки — подарок от промоутеров пятилетней давности. Лицо лоснилось от самодовольства, будто он только что выиграл в лотерею, а билет купил на деньги Киры.
«Ты чего так поздно? — спросил он вместо приветствия. — Я уже проголодался ждать». Кира молча разулась. В голове гудело после квартального отчёта. Хотелось душа, бокал холодного вина и тишины. Но Алексей явно находился в игриво-агрессивном настроении. Такое случалось, когда он чувствовал прилив необъяснимой власти — обычно это было связано с тем, что ему удавалось сэкономить пятьсот рублей на распродаже или удачно подрезать кого-то в пробке.
«Отчётный период, Алексей, ты же знаешь», — бросила она, проходя мимо. Он перехватил её руку, не больно, но настойчиво развернул к себе. «Кирочка! — в его голосе прозвучали елейные нотки, от которых у неё обычно начиналась изжога. — У меня для тебя сюрприз. Помнишь, мы бронировали столик в панораме на восьмое марта?»
Кира замерла. Это был единственный свет в конце тоннеля бесконечной рабочей недели: ужин, где готовит кто-то другой, вид на город, платье, которое висит в шкафу уже месяц с биркой. Алексей обещал оплатить ужин с премией, которой, как подозревала Кира, не существовало. Но она готова была заплатить сама, лишь бы выйти из дома.
«Ну?» — осторожно спросила она. «Я наш ресторан на восьмое марта отменил, — радостно выпалил он, сияя, как начищенный самовар. — Зачем? — голос Киры сел. — Но зато я пригласил маму с сестрой к нам отметить». Он выдержал театральную паузу и закончил, смакуя каждое слово: «Ты налепишь пельменей. Пусть видят, какая ты у меня хозяюшка покорная».
Кира смотрела на него и видела не мужа, с которым прожила семь лет, а незнакомого неприятного мужика с сальным блеском на лбу. В его словах не было просьбы — это был приказ. И самое страшное, он искренне считал, что делает ей одолжение.
«Пельменей?» — переспросила она тихо. «Мама магазинной не ест, Светлана тоже нос воротит, — назидательно поднял палец Алексей. — Скажем, что ты сама фарш крутила. Я им так и сказал: моя Кируся вам такой стол накроет, пальчики оближете, не то что ваши городские фифы. Так что давай, родная, фарш я купил, он в холодильнике. Тесто сама замесишь, мука вроде была». Он хлопнул её по плечу, как приятеля в бане, и, насвистывая, пошёл в комнату. Через минуту оттуда донеслись звуки телевизора.
Кира осталась стоять в коридоре. В зеркале отражалась уставшая женщина тридцати четырёх лет: тёмные круги под глазами, укладка, потерявшая форму. Ипотечная квартира, за которую в этом месяце списание прошло с её карты, потому что у Алексея опять «временные трудности с заказчиками».
Она медленно прошла на кухню. На столе лежал пакет с дешёвым фаршем, из которого уже натекла розовая жижа на клеёнку. Рядом валялся чек: фарш куриный механической обвалки, акция.
Кира села на табуретку. Ярость, холодная и расчётливая, медленно поднималась со дна желудка, вытесняя усталость. Значит, покорная хозяюшка. Значит, показать маме.
Она достала телефон. В контактах значился номер охранного предприятия «Страж» — тревожную кнопку она подключила три месяца назад, когда в подъезде поселился буйный сосед-алкоголик. Алексей тогда посмеялся: «Деньги девать некуда, я сам любая охрана». Но когда сосед ломился в дверь в три ночи, Алексей притворился спящим, и с полицией в тамбуре разговаривала Кира.
«Покорная, значит», — прошептала она. Палец завис над экраном. «Нет, рано. Пусть спектакль начнётся. Если он хочет шоу, он его получит».
Оставшиеся два дня до праздника Алексей валялся на диване, раздавая ценные указания. «Ты, полы протри за диваном, мама туда всегда смотрит, — вещал он, не отрываясь от экрана смартфона. — И шторы бы освежить. Светлана говорит, у хорошей хозяйки шторы всегда хрустят». Кира молча кивала. Она действительно убралась — не для свекрови, а для себя, жить в грязи она не любила. Но пельмени лепить не стала. Фарш механической обвалки отправился в морозилку ждать худших времён. Вместо этого она сделала заказ в кейтеринговой службе с доставкой ровно на 12:00 восьмого марта, за час до прибытия гостей.
Она вспомнила, как семь лет назад они брали эту ипотеку: первый взнос — деньги от продажи бабушкиной дачи Киры, платежи пополам, пока Алексей работал стабильно. Последние два года пропорции сместились: семьдесят на тридцать в её пользу. Но хозяином в доме почему-то оставался он — просто потому, что у него голос громче и щетины больше.
Утром 8 марта Алексей проснулся в патетическом настроении. Он вручил Кире три тюльпана, завёрнутых в целлофан, и коробку конфет по акции. «С праздником, любимая!» — он чмокнул её в щёку. «Ну что, тесто готово? Мама звонила, они уже на подъезде к городу. Электричка в 12:30, я встречу». — «Всё под контролем», — сухо ответила Кира. Она была в джинсах и свежей рубашке, никакого халата. «Ты это, переоденься потом, — поморщился Алексей. — В чём-то по-домашнему надо, чтобы уютно».
Он уехал на вокзал. Как только дверь захлопнулась, Кира достала из тайника бутылку хорошего просекко, налила себе бокал и выпила залпом. Руки не дрожали. Она открыла приложение банка, распечатала два листа А4 выписок по ипотеке и положила их в верхний ящик комода — на всякий случай.
Ровно в час дня замок щёлкнул. В квартиру ввалилась шумная делегация. Тамара Петровна, женщина монументальной фактуры в драповом пальто и пуховом платке, заняла собой половину прихожей. За ней семенила Светлана, старшая сестра Алексея — женщина с цепким взглядом и мозолистыми руками, всю жизнь проработавшая на ферме, а теперь тянущая на себе троих детей и мужа-инвалида.
«Ох, батюшки, забрались-то как высоко! — прогудела Тамара Петровна, вручая Кире тяжёлую сумку. — Держи, невестка, тут соленья, варенья, сало своё, небось муж голодом тебя морит». — «Здравствуйте, Тамара Петровна, спасибо», — искренне сказала Кира. «А ты, тощий-то какой стал! — свекровь ущипнула Алексея за бок. — Пивом надулся, а мышц нет, тьфу!»
Алексей фальшиво рассмеялся: «Мам, ну ты чего с порога? Проходите, мойте руки, Кируся там стол накрыла, как царям». Светлана, снимая сапоги, внимательно посмотрела на невестку. «Привет, Кир. Ты прости, что мы свалились, Алексей сказал, ты очень звала, соскучилась. Мы бы и не поехали, у самих дел по горло, но он прямо настаивал: Кира обидится, Кира ждёт».
Кира медленно перевела взгляд на мужа. Тот поспешно отводил глаза, помогая матери снять пальто. «Конечно, проходите, — сказала она. — Я всегда рада гостям».
Стол был накрыт, но не совсем так, как представлял Алексей. Никаких гор дымящихся домашних пельменей — красивая сервировка, салаты из доставки, переложенные в салатницы, нарезка, фрукты. В центре стола стояло запечённое мясо, тоже из ресторана. Алексей нахмурился, увидев стол. «Где пельмени?» — спросил он сквозь зубы, пока женщины мыли руки. «Не успела, — спокойно ответила Кира. — Зато мясо отличное». — «Я же сказал пельмени, я матери обещал, — прошептал он. — Ты меня позоришь». — «Алексей, угомонись». Кира посмотрела на него так, что он на секунду осёкся.
Обед начинался чинно. Тамара Петровна нахваливала мясо: «Мягкое какое, гляди-ка, сама мариновала». Кира хотела ответить честно, но Алексей перебил: «Конечно, сама. Всю ночь на кухне простояла, старалась для любимой свекрови».
Светлана ела молча, поглядывая то на брата, то на невестку. Она заметила, как Алексей подливает себе коньяк, игнорируя пустой бокал жены. Заметила, как он требует хлеба, не удосужившись протянуть руку к корзинке. «Лёшка, а ты чего расселся, как барин? — вдруг спросила Светлана. — Жене бы помог, праздник всё-таки». — «Бабье дело на стол метать, мужицкое — семью содержать», — выдал Алексей заготовленную фразу, откидываясь на спинку стула.
Тамара Петровна замерла с вилкой у рта. «Чего-чего? Содержать? — она прищурилась. — И как? Хорошо содержишь?» — «Да как сыр в масле катается, — Алексей обвёл рукой квартиру. — Квартира моя, ремонт я делал. Всё в дом, всё в дом. Она только на тряпки тратит».
Кира аккуратно положила вилку. Звук металла о фарфор прозвучал как гонг. «Твоя квартира?» — переспросила она тихо. Алексей не услышал угрозы в её голосе. Его несло — ему нужна была публика, и он её получил.
Он встал, покачнувшись. «Моя. Я тут хозяин. И ты, Кирочка, не забывай, а то смотрю, расслабилась, рестораны ей подавай. Вон у матери учись. Отец — царство небесное — кулаком по столу, и тишина, и порядок». Тамара Петровна медленно жевала огурец, не сводя глаз с сына.
«Так, значит, — продолжал Алексей, чувствуя кураж, — пельменей нет. Это косяк. Штрафной балл тебе, жена. Сейчас маму угостим, а потом пойдёшь на кухню и налепишь. К ужину чтоб были». — «Алексей, сядь», — сказала Светлана. — «Я в своём праве», — гаркнул он.
И тут прозвучала та самая фраза, ради которой он, видимо, и затеял весь этот цирк. Он навис над Кирой, уперевшись руками в стол. «Я ресторан отменил не просто так. Я хотел проверить, не испортил ли тебя город. Пригласил маму с сестрой, чтобы они посмотрели. Вставай к плите, сказано же, налепи пельмени сейчас же. Пусть видят, какая ты у меня покорная. А то расселась с нами, место женщины знаешь где?»
В комнате повисла звенящая тишина. Кира смотрела на мужа и видела не тирана, а жалкого, раздувшегося от комплексов неудачника. «Знаю», — сказала она. Она достала телефон, нажала на иконку приложения «Страж». Экран мигнул: тревога отправлена, экипаж выехал.
«Что ты там тыкаешь?» Алексей попытался выхватить телефон, но Кира резко убрала руку. Но самой страшной оказалась реакция не её, а Тамара Петровна. Свекровь, кряхтя, поднялась со своего места и подошла к сыну. Тот самодовольно улыбнулся, ожидая поддержки. «Мам, скажи, разбаловались они тут?»
Тамара Петровна размахнулась и с глухим костяным стуком отвесила сыну тяжёлую оплеуху. Голова Алексея мотнулась, он едва не упал. «Ты что, совсем ошалел, ирод? — голос матери был негромким, но страшным. — Покорная хозяюшка, ты кем себя возомнил?» — «Мам, ты чего? — Алексей схватился за щёку, глаза его округлились. — Я же, я как отец». — «Отец твой пахал с зари до зари, — рявкнула Тамара Петровна. — Дом построил своими руками, меня на руках носил, слова грубого не сказал. А ты сидишь, брюхо отрастил, в чужом жилье, и жену попрекаешь?» — «Почему в чужом? — взвизгнул Алексей. — В нашем, общем».
«Я вижу, чьё это, — вмешалась Светлана. — У тебя же, Лёшка, на лице написано, что ты тут приживалка. Посмотри на Киру — она одета, как человек, держится, как человек. А ты в растянутой майке бубнишь. Я пока руки мыла, видела в ванной: твоей бритвы даже нормальной нет, одни Кирины баночки дорогие. Сразу видно, кто деньги в дом несёт».
«Вы чего, вы сговорились? — Алексей попятился. — Я вас пригласил, я вам праздник устроил». — «Ты нас пригласил, чтобы мы на позор твой смотрели? — Тамара Петровна наступала на него, как танк. — Чтобы мы видели, как ты жену унижаешь. Я тебя таким воспитывала? Я ночей не спала, чтоб ты вырос мужиком, а ты вырос трутнем».
Алексей, поняв, что аудитория потеряна, перешёл в контратаку — агрессия последнее прибежище труса. «Ах так, спелись. Вон из моего дома, все вон. Ты, Кира, первая. Я с тобой разведусь, без штанов оставлю». Он схватил со стола салатницу с оливье и швырнул её на пол. Осколки брызнули по ламинату. «Кто в доме хозяин? Я сказал, пельмени лепить».
В этот момент в дверь позвонили. Настойчиво, требовательно. Кира встала и пошла открывать. На пороге стояли двое крепких мужчин в чёрной униформе с шевронами «Страж», в бронежилетах, с резиновыми дубинками на поясе. «Тревожная кнопка сработала. Что случилось?» — спросил старший, оглядывая квартиру. «В квартире посторонний ведёт себя агрессивно, угрожает расправой, портит имущество», — чётко отчеканила Кира.
Мужчины прошли в комнату. Алексей стоял посреди разгрома, красный, взъерошенный. «Это кто такие? А ну пошли вон, я собственник». — «Документы на право собственности есть?» — спокойно спросил охранник. Алексей метнулся к комоду и вырвал ящик — там лежали листы, которые Кира распечатала утром, сверху график платежей.
«Вот ипотека, созаёмщик, я имею право...» Охранник взял лист. «Созаёмщик Алексей Викторович. Тогда, гражданин, ведите себя прилично: ваша жена вызывает охрану, значит, вы представляете угрозу». — «Какая она мне жена? Тварина!» — заорал Алексей и бросился на Киру с кулаками.
Это было ошибкой. Через секунду младший охранник, молчаливый парень с шеей шире Кириного бедра, поймал Алексея за запястье, развернул вокруг собственной оси, как тряпичную куклу, и уложил лицом вниз, прямо в оливье. Старший даже не сдвинулся с места, только руку к рации поднёс. Но Алексей всё-таки успел: его пальцы зацепили ворот Кириной рубашки, и верхняя пуговица отлетела и покатилась по ламинату к ногам Тамары Петровны. На плече, там, где он рванул ткань, горела красная полоса.
«Пустите! Руку сломаете! — хрипел Алексей, щекой в майонезе. — Мама! Мам, ты видишь, что они делают?» Тамара Петровна видела. Она стояла, держась за спинку стула, и молчала. Лицо у неё стало серым, как её пуховый платок. «Гражданин, не дёргайтесь, хуже будет, — без всякой злобы сказал младший, коленом придерживая его между лопаток. — Полежите, остыньте». Старший уже говорил в рацию: адрес, нападение, вызываем наряд полиции. Потом повернулся к Кире: «Вы как? Ударил?» — «Нет. Схватил». — «Плечо покажите. Ага. Завтра в травмпункт сходите, зафиксируйте, пригодится. Полиция минут через двадцать будет, мы его до них подержим».
Двадцать минут оказались очень длинными. Алексей сначала ругался, потом торговался: «Мужики, ну вы чего, семейное дело, ну поругались, с кем не бывает», потом затих и только сопел, иногда всхлипывая, как обиженный ребёнок. Светлана молча сходила на кухню, принесла веник, совок и мусорный пакет и стала сметать осколки салатницы вокруг головы брата, аккуратно, будто вокруг клумбы. «Свет, ты-то хоть...» — начал он. «Лежи, — сказала Светлана. — Я тебе не мама».
Кира стояла у окна с бокалом, в котором ничего не было. Её трясло — не от страха, страх кончился, когда она нажала кнопку, а от того, что всё это наконец случилось на самом деле. Семь лет она уговаривала себя: он не такой, он просто громкий, у него трудности, у всех мужиков кризис. И вот он лежит у неё на полу в салате и зовёт маму.
Тамара Петровна наконец села. Тяжело, с выдохом. Порылась в своей необъятной сумке, достала старенький телефон с треснувшим экраном, долго тыкала в него толстым пальцем. «Свет, — сказала она, не поднимая глаз, — найди мне, где это в телефоне. Где я ему перевожу». Светлана вытерла руки о джинсы, взяла телефон, пролистала и протянула Кире, а не матери. «На, Кир, посмотри. Тебе надо знать».
Кира посмотрела. Перевод по номеру телефона, Алексей Викторович К., семь тысяч рублей. Месяцем раньше — семь тысяч. Ещё раньше — семь тысяч. Она листала, а переводы не кончались. С подписью, неумело набранной: «на ипотеку», «на ипотеку Лёше», «сынок на кватиру».
«Это с пенсии, — глухо сказала Тамара Петровна. — Он полтора года назад приехал, сидел у меня на кухне, чуть не плакал. Говорит: мама, Кира свою половину не платит, всё на тряпки да на салоны, банк грозится квартиру отобрать, я один тяну. Я ж не дура, думаю: городская, избалованная, а сын пропадает. Пенсия у меня двадцать две. Пятнадцать оставляю, семь ему». Она подняла на Киру глаза — маленькие, светлые, мокрые. «Ты платишь, дочка?»
Кира молча открыла своё банковское приложение и протянула свекрови. Ежемесячный платёж. Ежемесячный платёж. Иногда — два перевода: один от неё, второй, поменьше, от Алексея. Последние четыре месяца — только от неё. Тамара Петровна держала телефон далеко от глаз, щурилась, шевелила губами. «Тридцать восемь тысяч, — прочитала она. — Это всё ты?» — «В этом месяце всё я. Последние два года — в основном я».
«И мои тридцать — тоже на ипотеку, Лёш? — спросила Светлана спокойно, без нажима, как спрашивают про погоду. — Мы тёлку продали в октябре. Ты звонил: ремонт, трубы прорвало, соседей затопили, суд будет. Я Коле сказала — брату надо. Коля сказал — отдай. Коля, который с кровати не встаёт, сказал — отдай». Она поставила совок у стены. «Где трубы, Лёш? Я в ванной была. Трубы как трубы».
Алексей молчал. Потом сказал в пол: «Я верну». — «С чего?» — спросила Светлана. Ответа не последовало.
Кира вдруг поняла, что ей не обидно за себя. Про себя она всё давно знала, просто не произносила вслух. Ей было обидно за эту тёлку. За семь тысяч с пенсии, за кривые подписи «на кватиру». За то, что Светлана, у которой руки как у мужика-плотника, отдала деньги брату, который не может даже за хлебом в корзинку дотянуться.
Наряд приехал через двадцать пять минут, а не через двадцать. Двое полицейских, один постарше, усатый и усталый, второй совсем молоденький, с планшетом. Охранники коротко доложили и передали задержанного. Алексея подняли. Вид у него был жалкий: щека в майонезе, на футболке с пивным логотипом горошек, глаза бегают. Он немедленно перешёл на тон оскорблённого достоинства: «Товарищ сержант, это недоразумение. Это моя квартира, я собственник, жена неадекватная, вызвала каких-то бандитов...»
«Собственник — это хорошо, — кивнул усатый. — Из квартиры вас никто и не выселяет. А вот руками махать и посуду бить даже в своей квартире нельзя». Он повернулся к Кире: «Заявление писать будете?»
Кира почувствовала, как на неё смотрят сразу трое: муж, свекровь, золовка. Алексей смотрел с надеждой — он знал её семь лет, знал, что она не любит скандалов, что всегда сглаживает, всегда «ну ладно, проехали». Тамара Петровна смотрела так, будто сейчас взвесят её собственную жизнь. А Светлана — просто ждала.
«Буду», — сказала Кира.
«Кир! — Алексей рванулся, но молоденький полицейский придержал его за локоть. — Кира, ты чего? Из-за пуговицы? Мы же семья! Мама, скажи ей!» Тамара Петровна открыла рот. Закрыла. Потом сказала, очень тихо, ни на кого не глядя: «Пусть пишет». И, помолчав, добавила уже Кире, совсем другим голосом, почти шёпотом: «Только в тюрьму-то... Не надо в тюрьму, дочка. Он у меня дурак, а не бандит».
«Никто его в тюрьму не посадит, Тамара Петровна, — сказала Кира, и голос её не дрогнул. — Я просто хочу, чтобы это было на бумаге. Чтобы потом он не рассказывал, что я неадекватная и сама упала».
Усатый понимающе хмыкнул — видимо, слышал такое не в первый раз. Пока молоденький заполнял на планшете объяснения, Кира писала от руки на бланке: восьмое марта, около двух часов дня, муж, находясь в состоянии алкогольного опьянения, высказывал угрозы, разбил посуду, бросился на меня, схватил за одежду, причинив физическую боль. Она писала ровно, как квартальный отчёт. Светлана подписала объяснение свидетеля первой, размашисто. Тамара Петровна долго держала ручку, потом вывела свою фамилию крупными школьными буквами.
Алексея увезли в отдел — оформлять протокол, как сказал усатый, «а там посмотрим, может, до утра посидит, подумает». Охранники ушли следом. Старший на пороге посоветовал Кире: «Если опять начнёт — жмите, не стесняйтесь. Это ваши деньги, вы за это платите». И тоже ушёл.
Дверь закрылась, и в квартире стало очень тихо. На ламинате блестело жирное пятно от оливье. На столе остывало ресторанное мясо. Три женщины смотрели друг на друга, и никто не знал, что теперь говорить.
Первой засмеялась Светлана. Коротко, некрасиво, в кулак. «Господи, — сказала она. — Хозяюшка покорная. Я как услышала, думаю: ну всё, сейчас мама его убьёт». — «Надо было», — буркнула Тамара Петровна и вдруг тоже засмеялась, мелко трясясь всем своим монументальным телом, а потом заплакала, не переставая смеяться, и Кира принесла ей воды и упаковку салфеток — тех самых, влажных, из сумки, которые так и не выложила.
Электричка обратно была в семь вечера. Никто об этом не вспомнил. Кира сняла испорченную рубашку, надела свитер, и они сели за стол втроём. Мясо разогрели в духовке. Тамара Петровна вскрыла свою банку огурцов и банку грибов, нарезала сало толщиной в палец, и стол из ресторанного стал наполовину деревенским.
«А мясо-то ты не сама мариновала», — сказала свекровь, жуя. Это был не вопрос. «Не сама. Заказала». — «Я так и поняла. У нас так никто не умеет, чтобы прямо таяло. Ну и правильно. Чего ты после работы будешь корячиться». Она помолчала. «Он мне по телефону расписывал: Кира пельмени лепит, Кира пироги печёт, Кира рада будет. Я ещё подумала — врёт. Ты же у нас на свадьбе сказала, что тесто в жизни не месила. Я запомнила».
Кира и сама об этом забыла. Семь лет назад, на деревенской половине свадьбы, за длинным столом во дворе, она краснела и признавалась будущей свекрови, что умеет только омлет и гречку. Тамара Петровна тогда махнула рукой: «Научишься. А не научишься — и ладно, не в этом счастье».
«А зачем вы приехали тогда, если поняли, что врёт?» — спросила Кира. Тамара Петровна вытерла пальцы о салфетку. «Посмотреть. Куда мои семь тысяч уходят. Сердце было не на месте. Думала, вдруг правда ты его обижаешь. А он, значит, вон как».
Светлана налила себе коньяку из бутылки, которую не успел допить брат, выпила, поморщилась. «Мам, — сказала она, — ты только про батю больше не рассказывай, что он слова грубого не сказал». — «А что? Не сказал». — «Он по столу бил, мам. Кулаком. Чашки подпрыгивали. Я под стол залезала. Лёшка маленький был, может, и не помнит, а видел. Он сегодня что сказал? Отец кулаком по столу — и порядок».
Тамара Петровна поджала губы. «Бил по столу, — согласилась она наконец. — Не по мне же». — «Не по тебе, — кивнула Светлана. — Я и не говорю, что по тебе. Я говорю — не рассказывай, что не бил».
Кира не вмешивалась. Это был не её разговор, и она это чувствовала. Свекровь долго молчала, вертела в руках огурец, потом положила его обратно на тарелку. «Хороший он был мужик, — сказала она. — Дом построил. Но и я не сахарная была. Мне один раз по столу стукнул, я ему тарелкой с борщом в ответ. Больше не стучал при мне. Только когда я на ферме». И неожиданно снова засмеялась, но уже без слёз.
Ближе к девяти Светлана позвонила домой. Кира слышала, как она говорит с мужем, ласково и деловито: «Коль, мы у Киры ночуем, электричку пропустили. Нет, всё нормально. Нет, Лёшка не с нами. Потом расскажу. Димка корову подоил? Пусть Анька ему поможет, она умеет. Таблетки выпей в десять, я Аньке сказала, она тебе подаст». Она положила трубку, посидела, глядя на экран. «Коля спрашивает, Лёшка деньги отдаст или нет. Нам весной крышу на коровнике перекрывать. Я ему не стала говорить».
«Я не отдам за него, Свет, — сказала Кира. Сказала сразу, потому что знала: если не скажет сейчас, потом будет мучиться и в конце концов отдаст. — Я вам сочувствую, правда. Но я его долги больше не плачу. Хватит». Светлана посмотрела на неё внимательно, своим цепким взглядом, и кивнула. «Да я не к тебе, Кир. Ты-то здесь при чём. Ты сама за него два года платишь». Она отодвинула рюмку. «Я к нему».
Потом они разговаривали про развод. Кира сказала прямо: она подаёт на развод. Тамара Петровна не стала отговаривать, только вздохнула. «Квартиру делить будет. Он такой, он упрётся». — «Пусть делит, — сказала Кира. — Первый взнос — деньги от бабушкиной дачи, у меня договор продажи и выписки, что они сразу ушли в банк. Платежи за семь лет все видно, кто сколько. Юрист разберётся. Может, не всё получится, как хочу. Но половину он не получит точно». Она говорила уверенно, хотя внутри уверенности было меньше. Она уже читала про это ночами, ещё до сегодняшнего дня, и знала: суды бывают разные, а Алексей умеет быть обаятельным, когда ему надо. «А пока не развели — платить буду я. Чтобы банк не трогал. А потом с него через суд каждую его половину взыщу. За каждый месяц».
«Правильно, — сказала Светлана. — Пусть знает, что за всё платить надо».
Алексей вернулся в начале двенадцатого. Ключ долго скрёбся в замке, будто рука у хозяина была чужая. Он вошёл в прихожую и остановился: в дверях кухни стояла мать. В ночной рубашке Киры, которая на ней не сходилась, с накинутым на плечи пуховым платком. Сзади маячила Светлана.
Он был трезвый, помятый и маленький какой-то. Майонез с щеки смыл, но на футболке остались пятна. В руке он держал сложенную копию протокола. «Мелкое хулиганство, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Штраф. В суд вызовут». Он посмотрел на Киру, которая стояла в глубине коридора. «Довольна?»
Кира не ответила. Отвечать было нечего.
«Кир, — он сменил тон, сделал жалобное лицо, которое когда-то, давно, на неё действовало. — Ну перебрал. Ну праздник, нервы. Ну с кем не бывает. Мама вот приехала, а ты её... Давай по-человечески. Я извинюсь. Я даже пельменей сам налеплю, хочешь?» Он попытался улыбнуться.
«Ты сегодня спишь на диване, — сказала Кира. — Ты имеешь право тут жить, я знаю. Я тебя не выгоняю. Но в понедельник я подаю на развод. И с апреля я плачу ипотеку, а ты мне потом свою половину вернёшь. Через суд. Я всё записываю».
Он моргнул. Он, кажется, впервые за весь день по-настоящему испугался — не охранников, не полиции, не материнской оплеухи, а этих слов про апрель и половину. Кира видела, как он считает в уме: деньги, которых нет. Заказчиков, которых нет. Пенсионных семи тысяч, которых теперь, судя по лицу матери, тоже не будет.
«Мам», — сказал он. «Не мамкай, — ответила Тамара Петровна. — Завтра с нами поедешь».
«Куда?» — «Домой. К Светке. У неё Колька лежит, Димке четырнадцать, а крыша на коровнике течёт, и сено с весны таскать некому. Вот ты и будешь. Свои тридцать тысяч отработаешь. И мои — сколько там, Свет, насчитала?» — «Сто двадцать шесть», — сказала Светлана, не заглядывая в телефон. Видно, насчитала давно.
«Я что, батрак? — Алексей вскинулся. — У меня тут жизнь, работа...» — «Какая работа? — спросила Светлана. — Ты мне назови заказчика. Одного. Вот прямо сейчас — имя и телефон». Он открыл рот и закрыл.
«Не поедешь — твоё дело, — сказала мать, и в её голосе не было ни злости, ни крика, а только усталость. — Живи тут на диване, раз право имеешь. Только ни копейки от меня больше. И домой не приезжай, пока Светке не вернёшь. Я тебе не враг, Лёша. Но и не кошелёк».
Он постоял в коридоре ещё немного, переводя взгляд с одной женщины на другую, будто ждал, что кто-то из них дрогнет. Никто не дрогнул. Тогда он ушёл в комнату, и через минуту оттуда донеслись звуки телевизора — громко, слишком громко, как будто назло. Потом стало тише. Потом совсем тихо.
Кира почти не спала. Лежала, слушала, как за стенкой храпит на раскладушке Тамара Петровна, как Светлана ворочается на кресле-кровати, как в большой комнате скрипит под мужем диван. Она не знала, что он решит. Она знала только, что решать за него больше не будет.
Утром он вышел на кухню с собранной спортивной сумкой. Той самой, с которой когда-то ездил в спортзал — два месяца, потом бросил. Лицо у него было опухшее и злое, но злость была уже какая-то вялая, без огня. «Я на время, — сказал он, глядя в сторону. — Пока с работой не разберусь. Не думай, что ты победила». — «Я не думаю», — сказала Кира, и это была правда. Она не чувствовала себя победительницей. Она чувствовала себя человеком, у которого вытащили занозу, и теперь болит само место.
Тамара Петровна завязывала платок у зеркала. Светлана застёгивала сапоги. Алексей подошёл к холодильнику, открыл морозилку и вытащил оттуда смёрзшийся пакет с фаршем. «Это я покупал, — сказал он. — На свои». Кира смотрела на него и не могла поверить, что он это серьёзно. Он был серьёзен.
Светлана выпрямилась, забрала у брата пакет, прочитала этикетку — «куриный, механической обвалки» — и хмыкнула. «Собакам отдам, — сказала она и сунула фарш в сумку с пустыми банками из-под маминых солений. — Хоть какая-то от тебя польза в хозяйстве».
Тамара Петровна обернулась к Кире уже в дверях. Посмотрела долго, тяжело, по-своему — как смотрела на скотину на ярмарке, на погоду, на сына. «Ты меня прости, дочка, — сказала она. — За то, что я про тебя полтора года думала. Про тряпки. И за него прости. Не довоспитала». — «Вы не виноваты, Тамара Петровна». — «Виновата, — твёрдо сказала свекровь. — Не тебе решать». И, помолчав, добавила: «Сало в холодильник убери. Оно домашнее, без холода пропадёт».
Алексей вышел первым, не попрощавшись. Светлана коротко обняла Киру одной рукой, пахнущей кремом для рук и почему-то сеном, хотя никакого сена тут быть не могло. Тамара Петровна вышла последней, и дверь за ней закрылась мягко, без хлопка.
Кира постояла в прихожей. Потом убрала сало в холодильник. Потом села за кухонный стол, на ту самую табуретку, где два дня назад сидела над пакетом с натекающей розовой жижей, и открыла приложение мобильного оператора. Семейный тариф: её номер и номер Алексея, который она оплачивала с тех пор, как у него начались «временные трудности». Она нажала «отключить участника» и подтвердила.
Где-то между третьим и вторым этажом у Алексея, спускавшегося по лестнице с маминой сумкой в руке, должен был пропасть интернет. Узнавать, заметил ли он, Кира не стала.
