Но в тот день Алина специально ушла с работы на два часа раньше. Она тихо открыла дверь и направилась к столовой. На празднично накрытом столе стояли дорогие блюда, которые никогда не готовили для неё.
А когда она увидела фотографию в центре стола, у неё подкосились ноги...
В деревянной рамке, поставленной на подставку для книг, Сергей держал на руках ребёнка. Синяя рубашка, которую Алина глядила в воскресенье. Вязаная шапка с помпоном, маленькая рука, вцепившаяся в его воротник. Сзади, чуть сбоку, стояла Нина Павловна и держала ребёнка за пятку. Рядом с рамкой лежал торт с шоколадной единицей.
Алина слышала, как на кухне шипит противень. Потом двери разъехались, и Нина Павловна внесла утку, а за ней вошла Лера с двумя бутылками. Свёкор уже сидел, положив локти на стол, и опустил рюмку, будто её было неудобно держать.
— Ты чего так рано? — сказала Лера.
— Отпустили, — ответила Алина.
Утка встала на стол. Никто не двигался. Сергей появился в проёме последним, с полотенцем через плечо, и стало понятно, что он резал салат.
— Сколько ему? — спросила Алина.
— Год, — сказала Нина Павловна.
Алина подошла к сервантy, открыла верхнюю дверцу и достала себе тарелку. Она делала это три года. В верхнем шкафу стояли её тарелка, её чашка и её вилка, потому что на стол накрывали на четверых, и к её приходу еда уже остывала в кастрюле. Она поставила тарелку рядом со свёкром, отодвинула стул, села и положила себе ножку и картошку. Утка была горячая.
— Алина, — сказал Сергей.
— Поздравляю, — сказала она и стала есть.
Лера первой не выдержала и вышла. Нина Павловна села напротив, сложила руки и сказала, что она давно говорила сыну, что так нельзя, что надо было по-человечески, но он же взрослый мужик, его не заставишь. Сергей молчал и смотрел на фотографию, как будто её поставили без него.
Алина съела всё, что положила, отнесла тарелку в раковину, вымыла её и убрала в верхний шкаф. Потом ушла в спальню и легла в юбке поверх покрывала. Через стену было слышно, как двигают стулья и как Нина Павловна говорит: «Да ешьте, что теперь, остынет».
В час ночи она вышла на кухню за водой. Сергей сидел там при свете вытяжки.
— Его Егор зовут, — сказал он.
— Я не спрашивала.
— Алин. Я не собирался. Оно так вышло.
— Год назад оно вышло. Два года назад оно начиналось.
Он стал объяснять. Кондиционер в салоне на Восточной, он ставил, потом чинил, потом она позвонила, что течёт, потом чай. Мариной звали. Тридцать один год, мастер, снимала студию у вокзала. Он говорил и всё время повторял «я думал, это ничего», и Алина слушала не слова, а как он подбирает их — осторожно, будто выбирает, какую версию ей будет легче вынести.
— Мать когда узнала?
— Когда он родился.
— То есть год она к нему ходит.
— Она внука хотела, — сказал Сергей. — Ты пойми, ей шестьдесят три.
Алина налила воду в стакан и не стала пить.
— Сколько ты ей даёшь?
Он замолчал.
— Сергей. Сколько.
— Двадцать пять. Иногда тридцать.
Она поставила стакан. Год она платила по ипотеке сорок шесть восемьсот, покупала продукты на всех, оплачивала Лере страховку и отдала за зубы свёкру шестьдесят тысяч, потому что Сергей сказал: заказов нет, зима, никто кондиционеры не ставит. Он приносил домой то восемь тысяч, то ничего, и извинялся, и она говорила, что ничего, что переживём.
— Заказов нет, — сказала она.
— Я ей на ребёнка давал, не на себя!
— Тише, — сказала Алина. — Отца разбудишь.
Утром она уехала на работу в семь, как всегда. Отчёт по радиаторам был на пятницу, поставщик тянул с отгрузкой, и в обед она сорок минут разговаривала с Челябинском и ни разу не вспомнила про рамку. Потом вспомнила и вышла на улицу без куртки, постояла у крыльца, вернулась и дописала письмо.
Домой она приехала в половине десятого. На столе стояла её тарелка. Полная, накрытая другой тарелкой, чтобы не остыло, рядом хлеб и вилка. Нина Павловна сидела в кресле с вязанием и сказала, не поднимая головы:
— Руки помой, там борщ горячий, я подогрела.
Три года борщ ей достался бы из кастрюли, холодный, с застывшим кружком жира. Алина села и поела.
В четверг Нина Павловна дождалась её на кухне. Она принесла из комнаты табуретку, хотя было куда сесть, и это значило, что разговор подготовлен.
— Алина, я скажу как есть. Мальчик ни в чём не виноват.
— Не виноват.
— У Марины этой ни кола ни двора, студия съёмная, мать в Кургане. Она не потянет. А у нас трёшка, воздух, садик рядом.
— У нас, — сказала Алина.
— Ну у тебя, — легко согласилась свекровь. — Так и я про то. Лерину комнату отдадим, Лера ко мне переедет, она согласна. Ты его вырастишь, он тебя мамой звать будет. Тебе тридцать четыре, своих-то уже… Сама же по врачам ходила, я помню, ты плакала.
Алина помнила, как ходила. Первый год они просто ждали, на второй она пошла к врачу, врач сказал, что паниковать рано, но обследоваться надо обоим, и выдал Сергею направление. Он не сдал ни одного анализа. Три раза записывался и три раза у него был срочный выезд. Потом она перестала записывать его и перестала ходить сама, и когда мать спрашивала по телефону, отвечала: «Мам, ну как получится».
— Кто будет его содержать? — спросила Алина.
Нина Павловна обрадовалась. Вопрос был деловой, значит, разговор идёт.
— Сергей работать пойдёт. По-настоящему, в фирму. Я ему сказала: всё, погулял.
— То есть я его кормлю, вожу в садик, а он работать пойдёт.
— Алиночка, ну зачем ты так считаешь. В семье не считают.
— Я подумаю, — сказала Алина.
В пятницу она отгрузила радиаторы, отвезла отчёт и после работы поехала не домой, а в агентство на Малышева, к женщине, которая два года назад оформляла её маме дарственную. Квартиру Алина брала за полтора года до свадьбы: трёшка на девятом этаже, сорок квадратов жилых, ремонт она делала сама, кухню собирала с отцом за месяц до его смерти. Оставалось выплатить миллион девятьсот. Женщина в агентстве посмотрела документы, сказала, что обременение — не беда, покупатель гасит остаток, и спросила, точно ли Алина хочет продавать в декабре, в декабре всегда дешевле.
— Точно, — сказала Алина.
Она подписала договор, отдала копии и вышла на улицу. Шёл снег, у входа в бизнес-центр курили двое, и ей вдруг очень захотелось есть, и она купила в «Штолле» кусок пирога и съела его в машине, стоя на парковке.
Дома она никому ничего не сказала.
Сергей ночью пришёл к ней. Он не приходил месяцев пять, а может, больше — у него было «спина», и он спал на диване в зале, и Алина к этому привыкла так же, как к холодному борщу. Он лёг сзади, положил руку ей на живот, и она не убрала руку. Он поцеловал её в шею, между лопаток, потянул майку. Пахло от него зубной пастой и немного пивом. Тело её отозвалось само, по старой памяти, и она повернулась к нему, и он сказал ей в темноту:
— Я тебя не бросал никогда. Ты слышишь? Ни разу.
Он говорил это, не переставая её раздевать, и ей стало ясно, что он не врёт, он и правда так думает. Она положила ладонь ему на грудь, между ними, и он замер.
— Как её зовут?
— Что?
— Мать его. Как зовут.
— Марина. Алин, ну не сейчас.
— Ты у неё ночуешь?
Он молчал слишком долго.
— Раз в неделю. По воскресеньям.
По воскресеньям он ездил «к заказчику в Арамиль». Алина села, нашла майку, натянула её и сказала:
— Иди.
— Да ты сама же…
— Иди, Серёжа.
Он ушёл, и не обиделся, и это было хуже всего: он ушёл спокойно, как человек, у которого ещё много попыток.
В воскресенье она поехала к матери в Березовский, помогла ей повесить карниз, пообедала и ничего не рассказала. Мать три раза спросила, не заболела ли она. В понедельник вышел отчёт по годовым скидкам, во вторник она осталась на работе до одиннадцати, в среду ей позвонила риелтор и сказала, что есть люди на субботу, семья, смотреть придут в час.
В пятницу вечером Алина накрыла на стол сама. Она достала из шкафа свою тарелку, поставила пятую, разложила котлеты, которые купила в кулинарии по дороге, и позвала всех.
— Ну наконец-то, — сказала Нина Павловна, садясь. — Я говорила, что она умная женщина.
— В субботу в час придут смотреть квартиру, — сказала Алина. — Я её продаю. Вам надо съехать до конца января.
Лера засмеялась, потом перестала. Свёкор отложил вилку.
— Как продаёшь? — сказала Нина Павловна. — Ты чего? Куда мы?
— Я не знаю.
— Мы продали двушку в Каменске! Мы Лере отдали, у нас ничего нет, ты же знаешь!
— Знаю.
— И ты нас на улицу?
— Нина Павловна, вы сюда переехали на два месяца. Помните? Пока Лера с квартирой решает. Это было три года назад.
— Мам, — сказал Сергей. — Мам, погоди. Алин, ты остынь. Так нельзя решать, на эмоциях.
— Я не на эмоциях. Договор с агентством у меня подписан в пятницу.
— В какую пятницу?
— В прошлую.
Он встал. У него задёргалось лицо, как всегда, когда он не успевал придумать, и он сказал то, что уже, видимо, где-то услышал:
— Ипотеку мы вместе платили. В браке. Это совместно нажитое, между прочим. Я к юристу ходил.
— Ходил?
— Ходил.
— Хорошо, — сказала Алина. — Платежи шли с моей карты. Вся история в банке. У тебя за прошлый год официального дохода ноль. Если тебе юрист сказал, что ты получишь половину, найди другого юриста.
Сергей сел. Лера закричала, что у неё тут вещи, мебель, что она никуда не поедет и что Алина сумасшедшая, а Нина Павловна заплакала — не напоказ, а мелко и по-настоящему, прижав к лицу салфетку. Алине было её жалко, и это мешало, и она себя за это ругала.
— Нина, — сказал вдруг свёкор. Он говорил в этом доме два раза в неделю, про погоду и про футбол. — Нина, хватит. Собирай.
— Боря!
— Собирай, — повторил он, встал и ушёл в комнату, и оттуда стал слышен телевизор.
В субботу пришла семья с ребёнком лет шести. Нина Павловна показывала им кухню и говорила, что вода горячая всегда, что соседи тихие, что балкон она сама застеклила, — ей было нужно, чтобы её квартиру, хоть на час ещё её, похвалили. Люди сказали, что подумают. В понедельник пришли другие. Во вторник Алине позвонила Марина.
— Это Марина, — сказала она. — Вы не бросайте, пожалуйста, трубку.
— Говорю.
— Нина Павловна сказала, что вы квартиру продаёте из-за Егора.
— Не из-за Егора.
Марина помолчала. У неё на фоне работал фен и кто-то смеялся.
— Я извиняться не буду, — сказала она. — Я его у вас не крала, он сам ходил. И ребёнка я хотела, мне тридцать один, я ждать не собиралась.
— Я поняла.
— Только вы не думайте, что я его к себе возьму. Мне он весь не нужен. Мне нужно, чтоб он деньги на сына давал и приезжал по воскресеньям. А жить я с ним и с матерью его не буду, я уже видела, как она в моей кухне командует.
— Это вы ему скажите, — сказала Алина. — Не мне.
— Говорила. Он вас не хочет отпускать. — И добавила, уже тише: — Вы не подумайте. Он про вас всегда хорошо.
Алина положила трубку и десять минут сидела в машине на парковке у офиса, а потом пошла и провела совещание по складским остаткам.
Квартиру купили за неделю до Нового года — те, первые, с шестилетним мальчиком. Сделку назначили на двадцать первое января. Алина взяла однокомнатную в Северном, на четвёртом этаже, с балконом и без ремонта, сорок два квадрата, и после погашения ипотеки у неё оставалось на кухню и на диван.
Январь был длинный. Они жили все вместе ещё месяц, и это оказалось не скандалом, а бытом. Лера первой сняла комнату у подруги в Пионерском и увезла свои коробки на двух вызовах грузовика. Нина Павловна нашла однушку в Каменске, рядом с бывшими соседями, и каждый вечер обзвонивала знакомых, и по телефону говорила, что это они сами решили съехать, чтобы не мешать молодым. Со Алиной она разговаривала ровно, по делу: сколько за газ, кто выносит елку, куда девать банки с огурцами. Один раз, в середине января, поставила перед ней тарелку супа и сказала:
— Ты вот такая правильная. А если бы он тебе сразу всё сказал? Ты бы тоже квартиру продала?
— Не знаю, — честно ответила Алина.
— Вот и я не знаю, — сказала свекровь и больше об этом не заговаривала.
Делили вещи неделю. Мультиварку и микроволновку Алина отдала, стиральную машину забрала, из-за большого овального блюда с розами поругались всерьёз: Нина Павловна привезла его из Каменска, а Алина точно помнила, что покупала такое в «Икее» перед свадьбой. Блюдо уехало в Каменск. Шкаф в прихожей разобрали неправильно, и он не собрался обратно, и его вынесли на мусорку.
Заявление на развод Сергей подписал в конце января, в ЗАГСе, в одно окно, без детей и без спора об имуществе. Им дали месяц. На выходе он придержал ей дверь и сказал:
— Я думал, ты не сможешь.
— Я тоже так думала.
— Мать теперь мне будет всю жизнь это вспоминать.
— Наверное.
Он уехал к Марине, потом от Марины к другу в Арамиль, потом снова к Марине. Двадцать первого января сделка прошла в банке, и Алина в тот же день перевезла на новую квартиру три чемодана, стиральную машину, два кресла и коробку с документами. Грузчики уехали, и она осталась стоять в пустой комнате, где на полу лежал линолеум прежних хозяев, а на стене остался след от ковра.
Кухню привезли в феврале. Она собирала её сама, по вечерам, после работы, и однажды в половине десятого, когда она прикручивала ручки, в дверь позвонили.
Сергей стоял на площадке с Егором на руках. Ребёнок был в комбинезоне, с красными от мороза щеками, и таращился на лампочку над дверью.
— Ты извини, — сказал Сергей. — Мы мимо. Я его от Маринки забрал, она до девяти работает, а ключи она сменила.
— Сменила?
— Ну да. — Он переложил ребёнка на другую руку. — Алин, я не то чтобы… Я просто посмотреть, как ты тут. Холодно на улице. Мы на десять минут.
Егор потянулся к дверному косяку и схватил его обеими руками. Алина смотрела на это и думала, что мальчик крупный, что он совсем не похож на Сергея, что у него, скорее всего, обувь на весну ещё не куплена.
— Нет, — сказала она.
— Что нет?
— Не сейчас и не в следующий раз. Вези его домой, поздно.
Он постоял ещё немного, ожидая, что она передумает — не сразу, а как обычно, через минуту, как было сто раз. Потом развернулся и пошёл к лифту, и она слышала, как он говорит ребёнку: «Ну поехали, поехали, чего ты».
Алина закрыла дверь, вернулась к кухне и взяла шуруповёрт. Оставалось прикрутить две ручки и повесить полку над мойкой. Она посмотрела на часы, отложила дрель и подумала, что в десятом часу сверлить нельзя — соседи. Завтра.
