Отец привез в больницу девочку с болью в животе, не давал ей открыть рот и требовал просто таблетки. Но когда мы отправили ее на рентген, то были в шоке от того, как такое могло оказаться внутри ребенка.
Он сразу показался странным: держался рядом слишком плотно, за неё отвечал сам и даже воды не дал взять. А девочка стояла бледная, согнувшись от боли и прижимая руки к животу.
Медсестра Катя оформила их и сразу зашла ко мне.
— Роман Сергеевич, с ними что-то не так.
— Что именно?
— Документов нет. Он за неё всё отвечает, слова вставить не даёт. Я предложила девочке воды — он резко отказал вместо неё.
Я выглянул в приёмную. Мужчина сидел напряжённый, взгляд бегал по сторонам. Девочка — бледная, худенькая, с серым лицом и сухими губами. Одной рукой держалась за живот, другой вцепилась в край стула.
Мы позвали их в кабинет.
— Что случилось? — спросил я.
Мужчина ответил сразу, даже не дав девочке рта открыть.
— Обычное расстройство. Живот болит. Дайте что-нибудь и мы пойдём.
Девочка молчала. Только стояла рядом и не поднимала глаз.
Катя быстро сняла показатели. Давление у неё было повышено, вес слишком маленький для её возраста. Когда я попросил девочку лечь на кушетку и осторожно начал осмотр, стало ещё тревожнее. Живот был вздутый, местами твёрдый. На нажатие она дёрнулась и закусила губу, чтобы не вскрикнуть.
— Здесь больно?
— Да, — еле слышно сказала она.
— Когда ты в последний раз ела?
Она на секунду посмотрела в сторону отца, потом прошептала:
— Вчера. Только воду.
После этого всё стало ещё хуже. Мужчина тут же шагнул вперёд.
— Ну что там? Это просто желудок? Дайте лекарство.
Я поднялся и посмотрел прямо на него.
— Нет. Мне нужен рентген.
Он сразу изменился в лице.
— Не надо рентген. Нам это не нужно.
— Нужно, — сказал я. — У девочки сильная боль, обезвоживание и странная твёрдость в животе. Без снимка она отсюда не уйдёт.
Несколько секунд он молчал, потом сквозь зубы бросил:
— Ладно. Быстро.
Даже когда Катя принесла воду, девочка не взяла стакан. Сначала посмотрела на отца — и только потом едва заметно качнула головой.
До рентгена она шла с трудом. Пришлось везти её в коляске. Мужчина всё это время не отходил ни на шаг, крутил головой по сторонам и нервно сжимал кулаки, будто ждал не результата, а момента, когда можно будет схватить ребёнка и исчезнуть.
У двери рентген-кабинета он уже с кем-то шептался по телефону. Увидел меня — сразу убрал его.
Девочку уложили на стол. Она была белая как мел. Техник сделал первый снимок, потом попросил не двигаться и повторил ещё раз. В какой-то момент она едва слышно прошептала:
— Пожалуйста… не отдавайте меня ему…
Я переглянулся с техником, но переспрашивать было уже некогда. На экране начал открываться снимок.
Мы наклонились ближе, и в ту же секунду у меня внутри всё похолодело...
На снимке, среди раздутых петель кишечника, виднелись одинаковые продолговатые предметы. Они располагались один за другим, некоторые почти вплотную. Я насчитал одиннадцать, потом сбился и начал сначала.
Сначала подумал, что ошибся. Может, какие-то детали конструктора? Крупные капсулы? Но слишком уж одинаковыми были эти предметы. И слишком много их оказалось внутри маленького, истощённого тела.
— Роман Сергеевич, вы это видите? — тихо спросил рентгенолаборант.
— Вижу.
Я попросил увеличить изображение.
Сомнений становилось всё меньше. Это были инородные тела, похожие на плотно упакованные свёртки. Что именно находилось внутри, по обычному снимку определить было невозможно. Но я уже понимал, почему мужчина так боялся рентгена.
И почему девочка просила не отдавать её ему.
— Катю позови. И дежурного хирурга немедленно, — сказал я лаборанту. — Только без разговоров в коридоре.
Девочка лежала на столе, повернув голову к стене. Она, кажется, даже не заметила, что мы перестали обсуждать снимок.
Я подошёл ближе.
— Как тебя зовут?
— Соня.
— Сколько тебе лет, Соня?
— Двенадцать.
Голос был такой тихий, что мне пришлось наклониться.
— Соня, сейчас мы отвезём тебя обратно. Тебя осмотрит ещё один врач. Ты понимаешь?
Она кивнула.
— А папа?
— Что папа?
Девочка с трудом повернулась ко мне.
— Он узнает, что я сказала?
Вот тогда мне стало по-настоящему страшно. Не от снимка. К этому моменту я уже представлял, что придётся делать врачам. А вот что пережил этот ребёнок до больницы, я пока не знал.
— Сейчас тебе нужно помочь, — ответил я. — А с папой мы поговорим отдельно.
— Только не говорите, что я попросила.
Она закрыла глаза. По щеке скатилась слеза, но вытирать её Соня не стала.
Когда мы вывезли коляску в коридор, мужчина сразу поднялся.
— Ну? Что там?
— Нам потребуется дополнительное обследование.
— Какое ещё обследование? Вы рентген сделали?
— Сделали. В кишечнике есть инородные тела. Нужно выяснить, что это и насколько они опасны.
Его лицо изменилось. Он смотрел на меня так, словно пытался определить, сколько именно я знаю.
— Какие тела? Она ничего не глотала.
— Я не говорил, что она глотала.
— Ну а как ещё это могло туда попасть?
Он произнёс это раздражённо, почти с вызовом. Потом быстро посмотрел на дочь.
— Соня, ты врачу что-нибудь наговорила?
Девочка сжалась в коляске.
Я попросил Катю отвезти её в процедурную.
Мужчина шагнул следом, но я остановил его.
— Вы подождёте здесь.
— Я отец!
— Я понял. Но сейчас нам нужно заниматься вашей дочерью.
— Вы обязаны мне всё объяснять!
— Объясню, когда будут результаты. Пока известно одно: у ребёнка серьёзная проблема.
Он хотел возразить, но в этот момент Соня тихо застонала. Боль снова скрутила её так сильно, что она согнулась почти пополам.
Мужчина замолчал.
На секунду мне показалось, что он сейчас подойдёт, возьмёт дочь за руку, спросит, как она. Но он только посмотрел на часы.
— Сколько это всё продлится?
Я ничего не ответил.
В процедурной Катя уже ставила капельницу. Соня лежала с закрытыми глазами, губы у неё дрожали. Мы начали восполнять потерю жидкости, взяли необходимые анализы, подключили монитор.
Дежурный хирург, Алексей Михайлович, пришёл через несколько минут. Посмотрел снимки, осмотрел живот и сразу посерьёзнел.
— Непроходимость вполне возможна. Надо срочно уточнять, что там и где застряло.
Он посмотрел на меня.
— Ты с отцом разговаривал?
— Разговаривал. Он всё отрицает.
— А девочка?
— Боится его.
Мы решили провести компьютерную томографию и одновременно готовиться к возможной операции. Но прежде мне нужно было поговорить с Соней без посторонних.
Катя прикрыла дверь.
Я придвинул стул к кушетке.
— Соня, я задам тебе несколько вопросов. Если будет больно или тяжело говорить, скажешь, мы остановимся.
Она кивнула.
— Ты знаешь, что у тебя в животе?
Девочка несколько секунд смотрела на капельницу.
— Да.
— Что это?
— Пакетики.
Мне пришлось заставить себя не показать удивления.
— Какие пакетики?
— Маленькие. Папа сказал, там лекарство.
— Для тебя?
Она покачала головой.
— Для других людей.
— Кто попросил тебя их проглотить?
Соня долго молчала.
Потом прошептала:
— Папа.
Я почувствовал, как Катя за моей спиной перестала шуршать упаковками.
— Когда это было?
— Вчера.
— Дома?
— Нет. Мы сначала ехали. Потом остановились в одной квартире. Там ещё дядя был.
Она говорила медленно, с паузами. Иногда морщилась от боли и ждала, пока отпустит.
Оказалось, отец забрал её на выходные. Родители жили отдельно уже несколько лет. Соне он сказал, что они поедут к бабушке, а заодно купят ей зимнюю куртку.
Но вместо бабушки они оказались в чужой квартире.
Там отец долго разговаривал с каким-то мужчиной. Соню отправили на кухню, где она сидела одна, пока её не позвали.
— Он положил передо мной эти штуки, — рассказывала девочка. — Я сначала думала, что это конфеты. Они в обёртке были. А потом папа сказал, что надо помочь.
— Как помочь?
— Перевезти.
Я старался задавать только те вопросы, которые были необходимы для лечения. Подробности произошедшего должны были выяснять уже другие специалисты, а не врач у постели больного ребёнка.
— Ты знаешь, что было внутри?
— Нет. Папа сказал, что дорогое лекарство. И если его потерять, нам придётся очень много денег отдавать.
— Ты хотела это делать?
Соня посмотрела на меня с искренним недоумением.
— Я сказала, что боюсь. А папа разозлился. Сказал, что я ему совсем не помогаю, хотя он для меня всё делает.
Она помолчала.
— Он ещё сказал, что у него долги. И если я не помогу, у нас машину заберут.
Слёзы снова потекли по её лицу.
— А он на машине работает. Если её заберут, у него денег совсем не будет.
Мне хотелось немедленно выйти к этому человеку и спросить, как он вообще додумался втянуть двенадцатилетнюю дочь в подобное. Но передо мной лежал ребёнок, которому требовалась помощь, и мои эмоции ей ничего хорошего не дали бы.
— Соня, ты ничего не обязана была делать ради его долгов.
Она не ответила.
— Скажи, пожалуйста, когда начал болеть живот?
— Ночью.
— Сразу сильно?
— Сначала немножко. Потом я стала просить папу поехать домой. Он сказал, что надо потерпеть.
— Тебя тошнило?
— Да.
— Рвота была?
Она кивнула.
— Папа ругался. Говорил, что нельзя, чтобы эти штуки испортились.
Я посмотрел на её живот. Он был заметно вздут, а девочка всё время пыталась устроиться так, чтобы хоть немного уменьшить боль.
— Почему вы приехали только сейчас?
— Я утром упала.
— Потеряла сознание?
— Не знаю. Я встала в туалет, а потом оказалась на полу. Папа меня поднял. Сказал, что я совсем слабая стала.
Она вдруг схватила меня за рукав халата.
— Роман Сергеевич, а вы меня разрежете?
Я не стал обманывать.
— Возможно, понадобится операция. Мы сделаем всё, чтобы тебе помочь. Сейчас самое важное, чтобы эти предметы не повредили кишечник.
— А я умру?
Она спросила это спокойно. Так спрашивают дети, которые уже достаточно напуганы, чтобы перестать плакать.
— Мы занимаемся тобой сразу, как только увидели проблему. У нас есть хирурги, оборудование, лекарства. Но ситуация серьёзная, Соня. Поэтому медлить нельзя.
Она отпустила рукав.
— Я папе говорила, что мне плохо.
Эта фраза прозвучала без обиды. Она просто сообщила мне факт, который считала важным.
Я накрыл её руку своей ладонью.
— Я тебя услышал.
Через несколько минут Соню увезли на томографию.
А мне предстояло сделать то, чего я не люблю больше всего: сообщить взрослым, что их ребёнок оказался в опасности из-за действий человека, которому доверял.
Сначала мы вызвали полицию и сообщили о подозрении на причинение вреда ребёнку. Катя попросила охранника находиться рядом с приёмным отделением. Мужчина уже дважды подходил к стойке и требовал вернуть ему дочь.
Потом я позвонил матери.
Номер Соня продиктовала по памяти. Сначала перепутала две цифры, сама себя поправила и попросила повторить его вслух.
Женщина ответила почти сразу.
— Алло?
— Здравствуйте. Вас беспокоят из городской больницы. Вы мама Софьи?
— Да. А что случилось?
— Ваша дочь находится у нас. У неё серьёзные боли в животе, мы проводим обследование.
На другом конце повисла тишина.
— Подождите. Какая больница? Она же с отцом!
— Да, её привёз отец.
— Он мне ничего не говорил! Что с ней?
Я объяснил ровно столько, сколько мог сообщить по телефону.
Женщина несколько раз переспросила адрес. Потом сказала, что выезжает.
Когда я вышел в коридор, отец Сони стоял у двери процедурной. В руках у него был телефон.
— С кем вы разговаривали? — спросил он.
— С матерью девочки.
Его словно ударили.
— Зачем?!
— Она законный представитель ребёнка. Ей необходимо знать о состоянии дочери.
— Я сам бы ей позвонил!
— Тогда почему не позвонили раньше?
Он отвернулся.
— Мы с ней не общаемся.
— Это не мешает ей оставаться матерью вашей дочери.
Мужчина усмехнулся, но как-то неуверенно.
— Конечно. Теперь она прибежит, начнётся спектакль. Она всегда так делает.
Я не собирался выяснять их семейные отношения.
— Скажите мне одну вещь. Вы знали, что ребёнок проглотил посторонние предметы?
Он посмотрел прямо на меня.
— Нет.
— Совсем ничего не знали?
— Она могла сама что-нибудь съесть. Вы же детей знаете.
В этот момент мне принесли предварительное заключение томографии.
В кишечнике Сони действительно находилось множество одинаковых посторонних предметов. Часть из них скопилась в одном участке тонкой кишки, вызвав непроходимость. Были признаки нарушения кровоснабжения стенки кишечника. Промедление могло закончиться очень плохо.
Я перечитал заключение дважды.
Отец следил за моим лицом.
— Ну что?
— Девочке нужна срочная операция.
Он отступил на шаг.
— Какая операция?
— По результатам обследования есть кишечная непроходимость. Врач-хирург сейчас готовит её к вмешательству.
— Нет. Подождите. Это же ребёнок!
Впервые за всё время в его голосе прозвучал настоящий ужас.
— Я знаю, что ребёнок.
— Вы не можете её просто так резать!
— Необходимость операции подтверждена обследованием. Без неё Соня может погибнуть.
Он побледнел.
— Но мне сказали, что ничего не будет...
И замолчал.
Я поднял глаза.
— Кто вам сказал?
— Никто.
— Вы сейчас сказали, что вам обещали безопасность.
— Я не это имел в виду.
Он начал быстро говорить, сбиваясь, перескакивая с одной мысли на другую. Что Соня всегда была слабенькой, что у неё и раньше болел живот, что они просто поехали в гости, а теперь врачи раздувают проблему.
Но я уже почти не слушал.
Мне было достаточно того, что он произнёс.
Через некоторое время приехали сотрудники полиции. Мы передали им информацию, необходимую для проверки, а сами продолжили заниматься девочкой.
Отец сначала возмущался, потом затих. Я видел через стеклянную дверь, как он сидел напротив полицейского и что-то объяснял, разводя руками.
Интересно, думал ли он в тот момент о дочери?
Или только о том, чем всё это обернётся для него?
Ответа я не знал.
Операцию начали ближе к вечеру.
Меня в операционной не было. Я оставался на дежурстве и принимал других пациентов, но постоянно узнавал у коллег, как идут дела.
Соню оперировал Алексей Михайлович вместе со своей бригадой.
Позже он рассказал, что обнаружили хирурги.
Из кишечника извлекли семнадцать небольших плотно упакованных свёртков. Все они были практически одинаковыми. Их содержимое никто из врачей не вскрывал: подозрительные предметы передали для исследования.
Но страшнее всего оказались не сами свёртки.
В одном месте кишечник был сильно повреждён. Из-за длительного давления кровоснабжение части его стенки нарушилось настолько, что этот участок пришлось удалить.
Соня потеряла не только силы за последние сутки. Она едва не потеряла жизнь.
Когда Алексей Михайлович вышел из операционной, он выглядел усталым.
— Жива, — сказал он. — Всё достали. Придётся наблюдать, как будет восстанавливаться кишечник. Но успели.
Я выдохнул.
— Все свёртки целые?
— По внешнему виду да. Повезло. Даже не хочу думать, что могло бы случиться, если бы содержимое попало внутрь.
Он помолчал и добавил:
— Рома, я двадцать лет детей оперирую. Всякого насмотрелся. Но когда взрослый человек делает такое со своим ребёнком...
Он не закончил.
Да и не нужно было.
Мать Сони приехала ещё до окончания операции.
Мариной её звали.
Невысокая женщина лет тридцати пяти, в тёмной куртке, которую она даже не расстегнула. Волосы кое-как собраны, лицо красное от слёз.
Она подошла ко мне и первым делом спросила:
— Она живая?
Я объяснил, что операция ещё идёт, что хирурги работают и что пока рано делать окончательные выводы.
Марина закрыла лицо руками.
Потом опустилась на стул.
— Я же сама её отправила.
Я сел рядом.
— Расскажите, как всё произошло.
Она несколько раз глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться.
Оказалось, Соня жила с матерью. После развода отец забирал дочь на выходные, иногда на несколько дней во время каникул.
Отношения между родителями были тяжёлыми. Они постоянно спорили из-за денег, встреч, расписания. Отец то исчезал на несколько недель, то вдруг появлялся с подарками и требовал больше времени с ребёнком.
— Я не хотела, чтобы она без отца росла, — сказала Марина. — Он ведь нормальным раньше был. Работал, не пил. Потом долги начались, какие-то знакомые появились. Вечно с телефоном, вечно что-то срочно надо куда-то отвезти.
Она вытерла глаза.
— А Соня последнее время не хотела к нему ездить.
— Говорила почему?
— Говорила, что он злится. Что заставляет её молчать, когда ему звонят. Что они иногда по чужим квартирам ездят и она там сидит одна.
Марина посмотрела на меня.
— Я думала, ей просто скучно. У него дома даже компьютера нет, а у меня она с подружками общается. Я говорила: ну потерпи два дня, он же папа.
Она отвернулась.
— В пятницу он позвонил, сказал, что в воскресенье вернёт. Хотел к своей матери съездить, заодно куртку Соне купить. Я разрешила.
— Соня не возражала?
Марина долго молчала.
— Просила оставить её дома.
Я не стал ничего говорить.
— Сказала, что не хочет ехать. А я разозлилась. Мы как раз поругались из-за школы, она контрольную завалила. Я подумала, опять капризничает. Сказала, чтобы перестала выбирать, с кем ей удобнее.
Она закрыла глаза.
— Если бы я хоть спросила нормально...
В такие минуты люди часто пытаются найти одно-единственное действие, которое могло всё исправить. Один телефонный звонок. Одно слово. Один отказ.
Но я видел перед собой мать, которая отпустила ребёнка с его родным отцом, и мужчину, который воспользовался этим доверием.
Это были разные вещи.
Я рассказал Марине о необходимости дальнейшего лечения, о том, что предстоит разбираться с полицией и органами опеки. Она слушала внимательно, хотя временами было видно, что половину слов просто не воспринимает.
Когда я сообщил, что из кишечника Сони извлекли множество подозрительных свёртков, Марина побелела.
— Он что, заставил её это проглотить?
Я не стал пересказывать всё, что девочка сказала в процедурной.
— Соня рассказала, что отец попросил её перевезти эти предметы. Остальные обстоятельства будут выяснять специалисты.
Марина резко встала.
— Где он?
— Сейчас с ним работают сотрудники полиции.
— Я хочу его увидеть!
— Марина, ваша дочь только что перенесла тяжёлую операцию. Ей понадобится ваше присутствие.
— Я с ним пять лет развожусь, даже после развода никак не отстанет! То алименты, то встречи, то ему деньги нужны! А я всё думала, что нельзя ребёнка против отца настраивать!
Она осеклась.
— Господи, да какая теперь разница...
Через некоторое время Соню перевели в реанимацию.
Первые часы после операции были непростыми. Организм ослаблен, обезвоживание, серьёзное вмешательство на кишечнике. Врачи следили за её состоянием, контролировали показатели, обезболивали.
Марине разрешили ненадолго увидеть дочь, когда это стало возможно.
Я наблюдал за ними со стороны.
Соня лежала неподвижно, бледная, с закрытыми глазами. Мать подошла к кровати и осторожно коснулась её волос.
— Сонечка...
Девочка не проснулась.
Марина постояла немного, потом наклонилась и поправила одеяло возле её плеча. Больше ничего не сказала.
В коридоре она попросила меня объяснить, когда сможет поговорить с дочерью.
— Когда она достаточно восстановится. Но не расспрашивайте её сейчас о произошедшем. Ей нужен покой.
— А если она сама начнёт?
— Слушайте.
Марина кивнула.
— Я умею слушать, — сказала она и тут же горько усмехнулась. — Оказывается, не очень.
На следующий день Соня пришла в себя окончательно.
Я зашёл к ней ближе к обеду. Она лежала с открытыми глазами и смотрела на медицинский монитор.
Увидев меня, попыталась улыбнуться.
— Здравствуйте.
— Привет, Соня. Как себя чувствуешь?
— Живот болит. Но уже не так.
— Это ожидаемо после операции. Сейчас мы будем следить, как ты восстанавливаешься.
Она осторожно пошевелила рукой.
— А вы всё достали?
— Да.
— Совсем всё?
— Всё, что обнаружили хирурги.
Она закрыла глаза.
— Хорошо.
Я поправил стойку капельницы и посмотрел на показатели.
— Что-нибудь ещё беспокоит?
Девочка помолчала.
— А папа приходил?
— В больнице он был. Но к тебе его не пускали.
Она сразу открыла глаза.
— А сейчас?
— Сейчас его здесь нет.
Соня заметно расслабилась.
— Он знает, что я рассказала?
Я придвинул стул.
— Соня, на снимке мы увидели посторонние предметы ещё до того, как ты начала рассказывать. Нам всё равно пришлось бы выяснять, откуда они взялись.
— Но я же сказала, что папа...
Она не договорила.
— Ты сообщила очень важную информацию. Благодаря этому мы понимали, с чем можем столкнуться во время лечения.
Девочка долго разглядывала свои пальцы.
— Он меня ненавидеть будет.
Я не ответил сразу.
— Почему ты так думаешь?
— Он говорил, что если кому-нибудь станет известно, у него будут большие неприятности.
— У него действительно могут быть неприятности. Но не потому, что ты рассказала врачу о своей боли.
Соня вздохнула.
— Я ведь сначала согласилась.
Вот этого я и боялся.
Не осложнений после операции, хотя они тоже могли быть. А того, что ребёнок будет считать себя виноватым в поступке взрослого человека.
— Как ты согласилась?
— Он сказал, что я уже большая. Что мне двенадцать, и я должна понимать, как трудно деньги зарабатывать.
Она помолчала.
— А я хотела, чтобы у него всё получилось.
— Что получилось?
— Он говорил, что купит другую машину. Побольше. Чтобы грузы возить. И мы тогда сможем по выходным ездить куда-нибудь. Он давно обещал.
Соня повернула голову.
— Раньше мы иногда ездили на речку. Он брал удочки, а я червяков боялась. Папа смеялся, говорил, что у меня рыба от смеха сама клюнет.
Она даже чуть улыбнулась, вспоминая.
Потом лицо её снова стало серьёзным.
— А потом он всё время сердитый стал.
Я слушал.
— Он меня в больницу привёз, — сказала Соня. — Значит, испугался всё-таки?
— Думаю, он видел, что тебе очень плохо.
— Но он мог раньше привезти.
— Мог.
Она повернулась на другой бок, насколько позволяли боль и послеоперационное состояние.
— Я ему ночью говорила. Он сказал, что утром пройдёт.
Ещё какое-то время мы сидели молча.
Перед уходом я спросил, хочет ли она увидеть маму.
Соня кивнула.
А потом неожиданно попросила:
— Только вы сначала ей скажите, что я не специально заболела.
Я остановился у двери.
— Почему она может так подумать?
— Папа часто говорил, что я притворяюсь, когда не хочу к нему ехать. Мама тогда ругалась. Говорила, что нельзя так делать.
Я пообещал объяснить матери её состояние.
Но самое тяжёлое началось позже.
Марина вошла в палату почти сразу после меня. Она принесла домашние вещи, хотя Соня пока не могла ими пользоваться, и пакет с книгами. Всё это поставила на тумбочку, будто собиралась остаться здесь надолго.
— Ну как ты, моя хорошая?
Соня смотрела на неё настороженно.
— Нормально.
— Болит?
— Немножко.
Марина присела рядом.
— Я так испугалась, Сонечка. Ты себе не представляешь.
Девочка ничего не сказала.
— Почему ты мне не позвонила?
И тут Соня расплакалась.
Не громко, не навзрыд. Просто слёзы потекли по лицу, а она пыталась их остановить.
— Он телефон забрал.
Марина замерла.
— Когда?
— Ещё в машине. Сказал, что я постоянно в нём сижу. А потом не отдавал.
— Господи...
— Я хотела тебе сказать, что мы не у бабушки. Но он велел молчать.
Марина потянулась к её руке.
Соня сначала не отдёрнула, но потом тихо попросила:
— Мам, не надо пока.
Мать убрала руку.
Видно было, как ей хочется обнять дочь, прижать к себе, сказать сразу всё. Но Соня только что перенесла операцию и не хотела, чтобы её трогали.
Марина впервые за всё время просто послушалась.
Я вышел, оставив их вдвоём.
Вечером Катя рассказала, что мать весь день просидела возле Сони. Когда девочка засыпала, Марина выходила в коридор, звонила кому-то, обсуждала заявления, документы, встречи с сотрудниками полиции.
Потом возвращалась.
Разговоров о том, как всё будет прекрасно, Соня от неё не слышала.
И, возможно, это было правильно.
Состояние девочки постепенно улучшалось. Кишечник восстанавливался после операции, боль становилась слабее. Она всё ещё быстро уставала, мало разговаривала, часто просыпалась ночью.
За это время с ней встретился медицинский психолог. Позже подключились специалисты, которые должны были оценить, насколько безопасно ей возвращаться к привычной жизни и как организовать дальнейшее проживание.
Мать сотрудничала со всеми, хотя порой её терпение заканчивалось.
Однажды я застал её в коридоре после разговора с сотрудницей опеки.
— Они опять спрашивают одно и то же! — возмущалась Марина. — Я же объяснила: с отцом она больше никуда не поедет!
Женщина спокойно отвечала, что необходимо зафиксировать обстоятельства произошедшего и мнение самого ребёнка.
— Какое мнение? Она лежит после операции!
— Мы не собираемся её мучить. Но её слова тоже имеют значение.
Марина открыла рот, чтобы возразить, и вдруг замолчала.
Я видел, как она медленно опустилась на стул.
— Да, — сказала она уже тише. — Имеют.
Когда сотрудница ушла, Марина задержала меня.
— Роман Сергеевич, можно спросить?
— Конечно.
— Вы думаете, она меня простит?
Я пожал плечами.
— Не знаю.
— Я ведь правда ничего не подозревала.
— Верю.
— Он же не всегда таким был.
Она задумалась.
— Когда Соня маленькая была, он сам с ней занимался. Научил велосипеду, по математике помогал. У неё температура поднималась, так он всю ночь сидел, градусник проверял. Я бы никогда не подумала...
Она замолчала.
— А теперь я вспоминаю, сколько раз она просила не отпускать её к нему. И всё время нахожу себе оправдания.
Я не стал говорить, что она хорошая мать. Не стал уверять, что всё обязательно наладится.
После того, что пережила Соня, такие слова ничего бы не стоили.
— Сейчас вы можете сделать то, чего она просит, — сказал я. — И не заставлять её быстрее забывать случившееся.
Марина кивнула.
— Я попробую.
Но уже на следующий день выяснилось, насколько трудно бывает перестать действовать по привычке.
Соня почувствовала себя лучше. Ей разрешили немного посидеть в кровати, и мать принесла её телефон, который удалось вернуть.
Девочка включила его и стала просматривать сообщения от одноклассниц.
Марина сидела рядом и рассказывала, что позвонила классной руководительнице, объяснила ситуацию, договорилась насчёт заданий.
Потом сказала:
— Я ещё с бабушкой разговаривала.
Соня сразу насторожилась.
— С какой?
— С папиной.
Девочка опустила телефон.
— Зачем?
— Она переживает. Хотела узнать, как ты.
— Ты ей всё рассказала?
— Не всё, конечно. Но она знает, что ты в больнице.
Соня сжала губы.
— Она папе скажет.
— Папа и так знает, что ты здесь.
— Она ему скажет, как я себя чувствую. И когда меня выпишут.
Марина начала раздражаться.
— Соня, ну нельзя же теперь от всех прятаться! Бабушка-то тебе что сделала?
Я как раз вошёл в палату проверить состояние девочки.
Она уже лежала, отвернувшись к стене.
Марина увидела меня и развела руками.
— Вот скажите, разве я не права? Его мать ни в чём не виновата. Почему ей нельзя знать о внучке?
Я попросил Марину выйти на минуту.
В коридоре она сразу заговорила:
— Вы только не подумайте, я не собираюсь её заставлять встречаться с отцом. Но бабушка-то при чём?
— Соня боится, что через бабушку отец узнает подробности о ней.
— Ну узнает. Он же всё равно отец.
Марина осеклась.
Я ничего не сказал.
Она сама услышала свои слова.
Закрыла глаза и прислонилась к стене.
— Опять.
— Что?
— Опять я за неё решила, чего ей бояться, а чего нет.
Она помолчала.
— Я ведь даже не спросила, почему она против.
Когда Марина вернулась в палату, я остался возле двери.
— Сонь, — сказала она, — я бабушке больше не буду рассказывать ничего про твоё лечение без твоего согласия.
Девочка повернула голову.
— Правда?
— Правда.
— А если она спросит?
— Скажу, что ты выздоравливаешь. И всё.
Соня какое-то время думала.
— Я не против бабушки. Просто она папе всё рассказывает. Даже когда обещает не рассказывать.
Марина кивнула.
— Поняла.
В тот вечер они впервые немного поговорили без слёз.
О школе, о подруге Лере, которая написала Соне длинное сообщение и прислала фотографии кота. О том, что контрольную по математике придётся переписывать позже.
Соня даже пожаловалась, что больничная подушка неудобная.
Марина предложила привезти домашнюю, но девочка отказалась.
— Не надо, мам. Я просто сказала.
И Марина не стала настаивать.
На четвёртый день после операции я встретил отца Сони.
Он пришёл не в отделение, а к административному входу больницы, куда его направили для решения вопросов, связанных с медицинскими документами. Охрана предупредила дежурных.
Я выходил из кабинета, когда увидел его в коридоре.
За эти дни мужчина заметно осунулся. Щетина, помятая одежда, красные глаза.
Увидев меня, он сразу поднялся.
— Роман Сергеевич.
Я остановился.
— Как она?
— Состояние улучшается.
Он облегчённо выдохнул.
— Слава богу.
Потом спросил:
— А увидеть её можно?
— Сейчас нет. Соня не хочет с вами встречаться.
Он нахмурился.
— Это Марина её настроила.
— Об этом сказала сама Соня.
— Ну понятно. Наговорили ей всякого. Она же ребёнок!
Я уже собирался идти дальше, но он неожиданно произнёс:
— Я ведь не хотел, чтобы так получилось.
Я посмотрел на него.
— А как вы хотели?
Он опустил глаза.
— Мне сказали, что всё безопасно. Что ничего страшного не будет. Надо было только довезти.
— Вы понимали, что предлагаете это двенадцатилетней девочке?
Он раздражённо вздохнул.
— Да что вы все ко мне с этим возрастом пристали? Я знаю, сколько ей лет. Я её отец!
— Именно.
Он замолчал.
Потом начал оправдываться. Говорил про долги, про людей, которые требовали вернуть деньги, про машину, без которой он не сможет работать.
Я не знал, что из этого правда, а что он придумал уже после произошедшего.
Но одно меня поразило: даже теперь он говорил о Соне в основном как о человеке, который должен был ему помочь.
— Она же видела, как мне тяжело, — сказал он. — Я для неё старался. Хотел, чтобы у неё всё было.
— Она чуть не погибла.
Он отвернулся.
— Я же привёз её в больницу.
— Когда она потеряла сознание.
— Я думал, пройдёт!
— Почему вы не сообщили врачам, что она проглотила?
Он молчал.
— Ведь вы знали.
— Я боялся, что меня посадят.
Наконец прозвучало то, что он скрывал с самого начала.
Несколько секунд мы стояли друг напротив друга.
Потом он тихо спросил:
— Скажите ей, что я не хотел. Ладно?
— Сейчас ей нужно восстанавливаться. Если Соня захочет что-то от вас услышать, она сама об этом скажет.
Он посмотрел на меня с обидой.
— Вы все тут думаете, что я чудовище.
Я не стал спорить.
Он мог как угодно называть себя. От этого не менялось то, что произошло с ребёнком.
Когда я вернулся в отделение, Соня как раз сидела на кровати. Катя помогала ей устроиться поудобнее.
Девочка увидела меня и улыбнулась.
— Роман Сергеевич, а мне сказали, что скоро можно будет нормально кушать.
— Если всё пойдёт хорошо, постепенно вернём обычное питание.
— А макароны?
— До макарон ещё дойдём.
— С сыром?
— Сначала посмотрим, как живот себя поведёт.
Она засмеялась, но тут же придержала живот рукой.
— Ой. Смеяться больно.
Катя покачала головой.
— Вот поправишься, тогда насмешишься.
Марина сидела рядом и листала тетрадь с домашними заданиями. Выглядела она всё ещё уставшей, но уже не такой потерянной.
Я проверил Соню, спросил о самочувствии, осмотрел послеоперационную рану.
Перед уходом девочка вдруг позвала меня.
— Роман Сергеевич.
— Да?
— А папу посадят?
Марина сразу напряглась.
— Соня, давай не будем...
Я поднял руку, попросив её подождать.
— Пока я этого не знаю. Этим занимаются полиция и другие специалисты.
Соня подумала.
— А если он скажет, что я сама согласилась?
— Он может говорить что угодно. Но тебе двенадцать лет. Взрослый не должен был предлагать тебе такое.
— А если я сначала сказала «да», а потом испугалась?
— Это не отменяет его ответственности.
Она некоторое время смотрела на меня.
— Я ведь хотела ему помочь.
— Я понимаю.
— А теперь он думает, что я его предала.
Марина не выдержала.
— Сонечка, да как ты можешь о нём переживать после того, что он сделал?!
Девочка сразу замолчала.
Я посмотрел на Марину.
Она прикрыла рот рукой.
— Прости, — сказала она. — Я не хотела кричать.
Соня тихо ответила:
— Я знаю.
Но дальше разговор не пошёл.
Позже Марина подошла ко мне в коридоре.
— Я понимаю, что опять всё испортила.
— Вы испугались за дочь.
— Но она же его защищает!
— Она любит своего отца. И одновременно боится его. Ей сейчас трудно с этим разобраться.
Марина села на стул.
— Я его ненавижу.
— Это ваши чувства.
— А у неё другие?
— Похоже, что да. Не требуйте, чтобы она чувствовала то же самое.
Она вздохнула.
— Я думала, после такого она вообще слышать о нём не захочет.
— Иногда детям трудно перестать любить родителей, даже когда родители причиняют им боль.
Марина долго молчала.
Потом спросила:
— И что мне теперь делать?
— Быть рядом. Отвечать на её вопросы. И выполнять то, что обещаете.
В течение следующих дней Соня понемногу восстанавливалась.
Мы постепенно расширяли питание, она начала вставать и ходить по коридору. Сначала с помощью медсестры, потом рядом с матерью.
Она всё ещё быстро уставала. Иногда после нескольких шагов просилась обратно в палату. Но хирурги были довольны её состоянием.
С последствиями произошедшего дело обстояло сложнее.
Полиция продолжала проверку. Подозрительное содержимое свёртков отправили на экспертизу. Взрослым предстояло отвечать на вопросы о том, кто передал эти предметы, зачем их перевозили и почему в этом оказался замешан ребёнок.
Соню не заставляли рассказывать всё заново каждому новому человеку. Специалисты согласовывали необходимые беседы с лечащими врачами и матерью, учитывая её состояние.
А сама Соня постепенно начинала понимать, что после выписки её жизнь уже не будет прежней.
Однажды Марина принесла ей чистую одежду и сказала, что дома приготовила комнату.
— Я твоё постельное перестелила. И стол освободила, а то у тебя там одни бумажки.
Соня слушала молча.
— Лера спрашивала, когда ты вернёшься. Я сказала, что пока неизвестно.
— Мам.
— Что?
— А папа знает, что я домой поеду?
Марина поставила пакет на пол.
— Соня, конечно, домой. Куда ещё?
— Я спрашиваю, папа знает?
Мать задумалась.
— Не знаю.
— А он может приехать?
— Мы будем разбираться с этим. Я уже разговаривала со специалистами.
— А если он всё равно приедет?
Марина открыла рот, но не сразу нашла ответ.
Раньше она наверняка сказала бы, что никто к ним не приедет, что всё будет хорошо и нечего бояться. Теперь она понимала, что пустое обещание только напугает дочь ещё сильнее, когда окажется невыполнимым.
— Тогда будем звонить в полицию, — сказала она. — И я не стану заставлять тебя с ним разговаривать.
Соня посмотрела на неё.
— Даже если он будет просить?
— Даже если будет.
— А бабушка?
— И бабушка не будет решать за тебя.
Девочка задумалась.
— Мам, ты раньше тоже обещала, что если я не захочу, мне не надо будет к нему ехать.
Марина побледнела.
— Помню.
— А потом сказала, что я вредничаю.
— Да.
Соня опустила глаза.
— Я боюсь, что ты опять передумаешь.
Марина долго сидела молча.
Потом сказала:
— Я понимаю, почему ты боишься.
Она не стала просить поверить ей немедленно.
На следующий день мать сама пришла к специалисту по защите прав детей и попросила ещё раз объяснить, какие действия необходимо предпринять до выписки. Она записывала всё в блокнот, уточняла порядок оформления документов и дальнейших обращений.
Соня видела, что мать больше не ограничивается обещаниями.
Но при этом она всё равно иногда спрашивала, не появлялся ли отец.
Особенно вечером.
Однажды Катя застала её возле двери палаты. Девочка стояла босиком, придерживаясь за стену.
— Соня! Ты чего встала одна? Тебе же пока тяжело ходить.
— Я услышала мужчину в коридоре.
— Там папа другого мальчика пришёл.
— Точно?
Катя присела перед ней.
— Точно. Твоего папы здесь нет.
Соня кивнула.
— Я просто проверила.
Катя помогла ей вернуться в кровать и потом долго сидела рядом, пока девочка не успокоилась.
После этого мы договорились, что Соню заранее будут предупреждать о любых посетителях, а посторонние не смогут войти к ней без разрешения персонала.
Казалось бы, мелочь.
Но для неё это имело большое значение.
Ей больше не приходилось вздрагивать от каждого мужского голоса за дверью.
Через несколько дней состоялась ещё одна беседа со специалистом опеки.
К этому времени Соня уже могла сидеть, разговаривать без сильной усталости и сама попросила, чтобы мама присутствовала при встрече.
Я зашёл в палату в тот момент, когда женщина объясняла девочке, зачем необходимо уточнить её пожелания относительно дальнейшего проживания и общения с отцом.
Соня внимательно слушала.
— Мы знаем, что ты сейчас живёшь с мамой, — сказала специалист. — И понимаем, что тебе было страшно. Но нам важно услышать, чего хочешь именно ты.
Девочка посмотрела на мать.
Марина уже собиралась что-то сказать, но остановилась.
— Говори, Сонечка. Я слушаю.
Соня несколько секунд молчала.
Потом спросила:
— А если я скажу, что не хочу к папе, меня заставят объяснять почему?
— Мы уже знаем о том, что произошло. И будем учитывать твоё мнение. Возможно, тебе ещё придётся поговорить со специалистами, но никто не должен заставлять тебя встречаться с отцом прямо сейчас.
— А он узнает, что я отказалась?
— Ему могут сообщить о принятых решениях. Но мы будем думать прежде всего о твоей безопасности.
Соня посмотрела на свои руки.
— Я не хочу с ним ехать.
Женщина кивнула и сделала запись.
— Хорошо. А с мамой ты хочешь жить?
— Да.
Марина закрыла лицо ладонью.
Соня заметила это.
— Мам, только ты не плачь опять.
— Не буду, — быстро ответила Марина, хотя глаза у неё уже покраснели.
Специалист задала ещё несколько вопросов, объяснила, что будет происходить дальше.
В конце беседы она спросила:
— Соня, может быть, есть что-то ещё, что ты хотела бы нам сказать?
Девочка помедлила.
— Есть.
Она посмотрела на мать, потом на меня.
— Только вы запишите, пожалуйста.
Женщина приготовилась слушать.
— Я не хочу, чтобы папа знал, когда меня выпишут. И я не хочу, чтобы он меня встречал.
— Хорошо, мы отметим твою просьбу.
Соня нахмурилась.
— А можно ещё записать, что я сама так решила?
Марина тихо всхлипнула, но не вмешалась.
— Конечно, — ответила специалист.
— Просто в прошлый раз, когда я не хотела ехать, папа сказал, что мама меня настроила. А мама сказала, что я капризничаю.
Соня перевела взгляд с одного взрослого на другого.
— Я тогда правда не хотела. И сейчас не хочу.
Женщина записала её слова.
После беседы Марина осталась сидеть возле кровати. Соня устала и попросила помочь ей лечь.
Мать осторожно поправила подушку, укрыла дочь и уже хотела выйти, чтобы не мешать отдыхать.
Но Соня задержала её за руку.
— Мам, посиди ещё.
Марина села обратно.
— Конечно.
Я вышел из палаты и направился к посту медсестры.
Катя как раз заполняла журнал.
— Ну как там наша Соня?
— Хорошо. Устала немного.
— Она мне сказала, что после выписки в школу вернуться хочет. За контрольную переживает.
Я улыбнулся.
— Значит, выздоравливает.
Катя отложила ручку.
— А отец?
— Пока она не хочет его видеть.
— Правильно.
Я посмотрел на неё.
— Катя, пусть хоть это она решает сама.
Медсестра кивнула.
Через несколько минут из палаты выглянула Марина.
— Роман Сергеевич, извините, можно вас?
Я подошёл.
Соня лежала на боку. Выглядела сонной, но, увидев меня, приподняла голову.
— Я забыла спросить.
— Что такое?
— Вы в первый день слышали, когда я просила не отдавать меня папе?
— Слышал.
— Я думала, вы не услышали. Вы ничего тогда не сказали.
— Мы сначала должны были разобраться, что с тобой произошло. Но я услышал.
Соня немного помолчала.
— А теперь вы знаете, почему я просила?
— Теперь знаю.
Она кивнула и снова легла.
— Хорошо. Я просто хотела убедиться.
Марина посмотрела на дочь, потом на меня, но ничего не добавила.
Соня закрыла глаза.
И больше не спрашивала, разрешит ли ей отец остаться в больнице. Она знала, что до окончания лечения останется здесь, а после выписки поедет с матерью. Решения о дальнейшем общении с отцом ещё предстояло оформить, но её отказ уже был услышан и записан.
Для Сони это было важно не меньше, чем хорошие результаты очередного обследования.
