Максим снова вошёл в класс после звонка и сразу опустил глаза. За его спиной послышался смех. Восьмилетний мальчик попытался прикрыть ладонью дырку на штанах и как можно быстрее добраться до своей парты. Грязная одежда давно стала поводом для насмешек, а отвечать одноклассникам у него уже не было сил.
Учительницу его внешний вид приводил в ярость. Она передавала матери записки, оставляла замечания в дневнике, требовала привести сына в порядок. Ответа не было. С каждым днём женщина всё меньше сдерживала раздражение, а Максим всё ниже опускал голову, когда она к нему обращалась.
Однажды его вызвали к доске — и вместо задания он услышал упрёки перед всем классом. Мальчик стоял под взглядами окружающих, сжимая пальцы, пока учительница отчитывала его за неопрятность. Ему хотелось провалиться сквозь землю, лишь бы больше не слышать этих слов.
Последней каплей стала школьная выставка. Максим не принёс свой проект. Учительница схватила его за руку, вывела из класса и написала в тетради требование к матери: завтра лично прийти в школу. В противном случае мальчика больше не допустят к занятиям.
Он смотрел на эти строки сквозь слёзы. Раньше оставалось хотя бы терпеть насмешки и приходить на следующий урок. Теперь и это оказалось под угрозой. Нужна была мама — прямо сейчас. Только она могла объяснить, почему он приходит грязным и почему на замечания никто не отвечает.
Максим выбежал из школы и помчался на кладбище. Добравшись до нужной могилы, он остановился, судорожно вдохнул и наклонился ближе, словно так его могли лучше услышать.
— Мама, вставай… Ты достаточно отдохнула. Пойдём со мной к учительнице. Скажи ей, что я грязный, потому что тебя нет дома!
Голос сорвался, но мальчик продолжал звать её всё громче.
Его отчаянный крик разнёсся среди могил — и произошло то, чего Максим совершенно не ожидал…
Кто-то положил ему руку на плечо.
Секунду, одну короткую секунду, он верил. Рука была тёплая, лёгкая, как у мамы, когда она будила его по утрам и говорила: «Подъём, космонавт». Максим даже не обернулся сразу, боялся спугнуть. А потом услышал тяжёлое, сбитое дыхание. Так дышат после бега, и пахло от этого человека не мамиными духами, а мелом и улицей.
Он обернулся. Сзади стояла Ирина Викторовна в расстёгнутом пальто, без шапки, с красными пятнами на щеках. В руке она всё ещё держала его тетрадь, ту самую, с требованием прийти в школу.
Она увидела, как он пробежал под окнами класса, без куртки, с рюкзаком на одном плече. Охранник на вахте только развёл руками: выскочил, мол, не успел. Она оставила класс на соседку-учительницу, схватила пальто и побежала следом. Если с ребёнком что-то случится, отвечать будет она, и за этим «отвечать» стояли объяснительные, директор, а может, и прокуратура. Об этом она думала, когда бежала. Два раза теряла его из виду у гаражей, потом заметила, как он свернул в кладбищенские ворота, и решила, что мальчишка просто срезает дорогу.
Потом она прочитала надпись на памятнике. Он был временный, металлический, с табличкой: «Лапина Елена Андреевна». Дата смерти — апрель этого года. Фотография на табличке выцвела от летнего солнца, но улыбку было видно, и курносый нос был тот же, что у Максима.
Ирина Викторовна убрала руку с его плеча. Она не знала, куда её деть.
— Максим… — сказала она и замолчала.
Он отступил на шаг, ближе к могиле, будто мама могла его защитить. Он ждал, что сейчас его опять будут ругать: за то, что сбежал с урока, за грязные колени, за то, что кричит на кладбище. Но учительница молчала. Она смотрела на табличку, потом на тетрадь у себя в руке, и лицо у неё было такое, будто её саму вызвали к доске.
— Почему ты не сказал? — спросила она наконец. Получилось тихо и почему-то сердито, хотя сердилась она уже не на него.
Максим пожал плечами. Что тут было говорить? В прошлом году все знали, Галина Петровна знала, она даже плакала, когда он в мае пришёл после похорон. А в сентябре Галина Петровна ушла на пенсию, пришла новая учительница, и Максиму казалось, что она тоже знает, просто ей всё равно. Взрослые ведь всегда всё знают.
— Я думал, вам сказали, — пробормотал он.
Ей никто не сказал. В личном деле стояли телефон матери и её имя. Ирина Викторовна трижды звонила по этому номеру и слышала, что абонент недоступен. Она решила, что мать её телефон заблокировала, и разозлилась ещё сильнее. Тогда она и начала писать в дневник большими буквами.
Холодало. Октябрьский ветер гнал по дорожке листья вперемешку с выцветшими пластиковыми цветами. Максим стоял в одном свитере, у которого были растянуты рукава, и Ирина Викторовна заметила, что у него посинели губы. Она сняла с себя шарф и неловко, как чужая, обмотала ему шею. Он не сопротивлялся, только втянул голову в плечи.
— Пойдём, — сказала она. — Замёрзнешь.
— Я ещё немножко, — попросил он. — Я маме не всё сказал.
Она отошла к ограде соседней могилы и отвернулась, чтобы не мешать. Ветер всё равно доносил обрывки. Мальчик рассказывал маме про выставку. Проект назывался «Моё генеалогическое древо», его задали ещё две недели назад. Нужно было принести фотографии бабушек и дедушек, мамы и папы и наклеить их на ватман в виде дерева. Ватман у Максима был, а фотографии лежали в мамином альбоме. Альбом лежал в шкафу, в комнате, куда папа никого не пускал и куда сам не заходил. И ещё Максим не знал, что делать с маминой фотографией, клеить её или нет. Если клеить, надо подписывать даты, как у прадедушки. А он не хотел, чтобы у мамы были две даты, как у прадедушки.
Ирина Викторовна стояла у чужой ограды и кусала губы. Этот проект она сама придумала, сама составила критерии оценки и сама сказала классу, что кто не принесёт, тот, значит, не уважает свою семью.
Обратно они шли медленно. Она спросила, где он живёт, он назвал адрес: пятиэтажка за рынком, недалеко от школы. Она спросила, с кем он живёт.
— С папой.
— А папа… Папа читал мои записки?
Максим долго молчал. Они дошли до светофора, и, пока горел красный, он сказал, глядя на свои кроссовки:
— Одну читал. Самую первую. Он её прочитал и стукнул кулаком по шкафу. Там теперь вмятина. А потом ушёл в ванную и долго там был. Я слышал, как он… — Максим не договорил. — Больше я не показывал. Я сам расписывался. Я мамину подпись умею.
Ирина Викторовна вспомнила аккуратную, чуть детскую закорючку «Лапина» под своими замечаниями. Она тогда ещё подумала: «Даже расписаться толком не может, мамаша».
Из-за этого «мамаша», которое она никому не сказала вслух, ей стало хуже всего.
В школу она его не повела. Позвонила директору с улицы и коротко сказала, что Лапин найден, всё в порядке, подробности завтра. Директор, Тамара Сергеевна, хотела что-то возразить, но Ирина Викторовна уже отключилась. Она отвела Максима домой.
Квартира была на третьем этаже. Он открыл дверь своим ключом, который висел у него на шее на шнурке от кроссовок. Внутри было не так страшно, как она успела себе представить, пока они поднимались по лестнице. Никаких бутылок по углам, никакой вони. Было просто пусто и неубрано, как бывает там, где люди только ночуют. На кухне стояла немытая сковородка с засохшими макаронами, на подоконнике лежала стопка квитанций, а на холодильнике под магнитом висел детский рисунок: три человечка, у среднего длинные жёлтые волосы. Дверь в одну из комнат была закрыта.
В ванной Ирина Викторовна увидела стиральную машину с открытым люком. Барабан был забит бельём, вода из него не ушла, и от машины тянуло кислым болотным запахом.
— Она сломалась, — объяснил Максим, проследив за её взглядом. — Ещё летом. Папа говорит, там насос. Он купит, когда зарплата. Я сам стираю, в тазике. Только у меня плохо получается, оно потом всё серое. И штаны я порвал, когда с горки упал, а зашивать я не умею. Мама умела.
На батарее висели его школьные брюки, мокрые, с белыми разводами от мыла. Значит, вчера вечером он стирал их сам, и утром надел вторые, рваные, потому что эти не высохли.
Она поставила чайник. В холодильнике нашлись яйца, полпачки масла и кастрюля с супом, вполне свежим. Ирина Викторовна это отметила с каким-то странным облегчением, будто ей нужно было, чтобы отец оказался хоть в чём-то нормальным. Мальчик ел суп, а она мыла сковородку, потому что не могла сидеть без дела, и злилась на себя за то, что моет чужую сковородку в чужом доме.
— Папа когда приходит?
— Сегодня в девять. Он на складе работает, грузчиком. Он раньше водителем был, на маршрутке, а теперь на складе, там больше платят, если ночью. Только ночью меня одного оставлять нельзя, поэтому он днём и вечером. Две смены.
Она осталась ждать. Проверила его тетради, хотя никто её не просил. Почерк в них был старательный, а ошибок оказалось меньше, чем она думала. Она привыкла видеть в Максиме неряху и двоечника и только сейчас заметила, что по математике у него одни четвёрки.
Сергей Лапин пришёл без четверти десять. Ирина Викторовна услышала, как в замке поворачивается ключ, потом в прихожей что-то тяжело упало, наверное, сумка. Потом он сказал хриплым, усталым голосом:
— Макс, ты чего не спишь?
Потом он увидел её. Он был высокий, сутулый, в рабочей куртке с логотипом склада. Под глазами у него лежали синяки, а щетина была дня три, не меньше. Он посмотрел на неё, потом на сына, потом снова на неё, и лицо у него сразу стало жёстким.
— Вы кто?
— Я учительница Максима. Ирина Викторовна.
— И что случилось? — Он не разулся и стоял в дверях кухни, как будто не решил ещё, пускать её дальше или выставить. — Натворил чего?
— Он сегодня убежал с уроков. На кладбище.
Сергей дёрнулся, будто его ударили. Максим съёжился над тарелкой.
— Макс, иди к себе, — сказал отец.
— Пап…
— Иди, я сказал.
Мальчик ушёл. Дверь в его комнату закрылась не до конца, и оба взрослых это видели, но никто не стал её закрывать.
— Почему вы не сообщили в школу? — спросила Ирина Викторовна. Она собиралась начать по-другому, мягче, но вышло так.
— А что я должен был сообщать? Галина Петровна знала. — Он наконец сел на табуретку, не снимая куртки. — Её на похоронах не было, но она знала. Цветы передавала.
— Галина Петровна ушла на пенсию. Я с сентября. В личном деле указан телефон вашей жены. Я туда звонила.
Сергей посмотрел на неё долгим тяжёлым взглядом.
— Я Ленин номер в мае отключил. Не мог платить за два, — сказал он. — И слышать не мог, как он звонит. Ей там всякие с банков звонили, с салона красоты. Записывали на маникюр.
Он помолчал.
— Вы, значит, звонили, а потом что?
— А потом писала в дневник. Много раз. Он вам не показывал. Он сам расписывался за маму.
Она видела, что до него это доходит медленно. Сначала он не понял, потом понял и не поверил, а потом поверил. Он потёр лицо ладонями, и у него как будто кончились силы держать спину.
— Одну записку я видел, — сказал он глухо. — Там было, что ребёнок приходит в неподобающем виде и что родителям должно быть стыдно. Я тогда… Ну, неважно. Я думал, это одна.
— Их было девять.
— Девять, — повторил он.
Вот тут ей и надо было замолчать. Она это потом сама понимала. Но в ней сидели весь этот день, и кладбище, и мокрые штаны на батарее, и собственный стыд, которому некуда было деться, кроме как выйти наружу.
— Сергей… простите, не знаю отчества.
— Без отчества.
— Сергей, он стирает сам. В тазике. Восьмилетний ребёнок стирает себе брюки хозяйственным мылом, потому что машина сломалась ещё летом. Он ходит в рваных штанах, над ним смеётся весь класс. Он один до девяти вечера. Вы понимаете, что если я сейчас пойду к социальному педагогу, то завтра сюда придёт опека?
Он поднял голову.
— А вы пойдёте?
Она не ответила сразу, и этой паузы ему хватило.
— Понятно, — сказал он и встал. — Ну давайте. Идите. Пусть приходят. Пусть посмотрят, что я его голодом морю. Суп там, в холодильнике, сам варил, в воскресенье. Пусть посмотрят, что у меня кредит за похороны на сто восемьдесят тысяч, и я его гашу, и за квартиру плачу, и что я из маршрутки ушёл, потому что там график такой, что я бы его вообще не видел. А на складе я хоть в обед могу домой заскочить. Пусть всё посмотрят. А вы, значит, девять раз написали, что мне должно быть стыдно, а один раз прийти ногами…
— Я не знала адреса! То есть знала, но…
— Но не пришли, — сказал он. — Вам удобнее было писать.
Это было несправедливо. И справедливо тоже. Ирина Викторовна встала, застегнула пальто и поняла, что шарф остался на мальчике.
— Я пока никуда не пойду, — сказала она, глядя мимо него, на рисунок на холодильнике. — Я обязана сообщить в школу, что у Максима умерла мама, потому что это нужно внести в документы. И я сообщу. Про остальное… Я хочу, чтобы вы пришли завтра в школу. Лично. Не из-за опеки. Просто чтобы с вами можно было разговаривать как-то кроме дневника.
— Я завтра до восьми на складе.
— Значит, в обед. У меня окно с двенадцати сорока до часа двадцати.
Он ничего не ответил. Когда она обувалась в прихожей, из-за двери выглянул Максим, уже в пижаме и всё ещё с её шарфом на шее. Он хотел его снять, но она махнула рукой: потом.
На улице она долго стояла у подъезда. Она жила одна, в однокомнатной квартире на другом конце города, где на столе лежала стопка непроверенных тетрадей, а в ящике лежало заявление на развод, которое она подписала ещё в июне, но так и не отнесла в суд, потому что муж просил подождать. Об этом никто в школе не знал. Она всю осень ходила как натянутая проволока и срывалась на детях, а дома говорила себе, что просто устала и что дети в этом году трудные. Теперь она стояла у чужого подъезда и думала, что по-настоящему трудный в этом году был только один ребёнок. И трудно ему было не из-за неё, а она его ещё и добивала.
Утром она пошла к директору. Тамара Сергеевна выслушала, сняла очки и сказала то, что Ирина Викторовна и ожидала услышать:
— Ирочка, я тебе сочувствую, правда. Но ребёнок до вечера один, бытовые условия ненадлежащие, отец, по твоим словам, агрессивный…
— Я не говорила «агрессивный».
— Кулаком по шкафу — это как называется? Мы обязаны сообщить. Если что-то случится, а мы знали и промолчали, с нас голову снимут. С тебя первой. Ты и так вчера класс бросила.
— Дайте мне неделю.
— На что?
Ирина Викторовна не знала, на что. На то, чтобы купить в стиральную машину насос? На то, чтобы отец вдруг стал работать одну смену и при этом гасить кредит? Она сама понимала, как глупо это звучит.
— Он сегодня придёт, — сказала она. — В обед. Давайте сначала с ним поговорим. Вы, я и Лариса Андреевна. А потом решим.
Лариса Андреевна, социальный педагог, полная спокойная женщина, которая за двадцать лет повидала всякое, только кивнула. Директор вздохнула и согласилась, потому что так выходило дешевле: если отец не придёт, можно будет со спокойной совестью звонить в опеку.
На первом уроке Максим сидел за своей партой в серых, плохо отстиранных брюках, тех самых, что сохли на батарее. Шарф он аккуратно сложил и положил ей на стол перед звонком, не сказав ни слова. Ирина Викторовна смотрела на класс и видела то, чего раньше не замечала. Двое мальчишек с последней парты переглядывались и косились на Лапина, и стоило ему повернуться, у одного уже кривился рот.
Она не стала произносить речь. Сначала хотела, даже придумала ночью несколько фраз, но утром поняла, что, если при всех сказать, что у Максима умерла мама, на него будут смотреть ещё хуже, только по-другому. Не ей было решать, рассказывать это классу или нет. Поэтому она просто сказала, что выставка проектов переносится на две недели, потому что у многих работы сделаны наспех. Это была правда, половина ватманов была склеена родителями вчера вечером. Когда тот, что кривил рот, громко хмыкнул в сторону Лапина, она сказала: «Котов, к доске» — и спросила таблицу умножения на семь. Котов на семь не знал. Это было мелко, и она это понимала, но остановиться не смогла.
В двенадцать сорок Сергей не пришёл. В двенадцать пятьдесят тоже. Тамара Сергеевна выразительно посмотрела на часы и ушла к себе. Лариса Андреевна достала из сумки яблоко и стала его чистить, никуда не торопясь.
Он пришёл в двенадцать пятьдесят восемь. Он был в той же рабочей куртке, но побритый, и от него пахло холодом и бензином. Видно было, что бежал. В руках он держал пакет из хозяйственного магазина.
— Насос, — сказал он, перехватив взгляд Ирины Викторовны, хотя она ничего не спросила. — По дороге взял. У мужика с работы брат на радиорынке, отдал за полторы, без коробки.
Говорили втроём, директор так и не вышла. Разговор вышел неудобный, с паузами. Лариса Андреевна спрашивала просто и по делу: кто ещё есть из родных, сколько он зарабатывает, сколько платит по кредиту, есть ли у мальчика кто-то, кто может забирать его после продлёнки. Сергей сначала отвечал коротко, потом разговорился. Ирина Викторовна больше молчала и узнавала то, чего не знала вчера. Бабушка, Ленина мама, живёт в Твери. В мае она хотела забрать Максима к себе, «хоть на годик, пока ты в себя придёшь». Сергей тогда наорал на неё прямо на поминках, при всех, и с тех пор они не разговаривают.
— Я думал, она его заберёт и всё, — сказал он, глядя в стол. — Она ж меня никогда… Лена за меня вышла, а она считала, что за шофёра. Думал, заберёт насовсем. Я и так одного человека уже… Ну.
— А сейчас что думаете? — спросила Лариса Андреевна.
— А сейчас я думаю, что у меня ребёнок сам себе штаны стирает. — Он сказал это очень ровно. — И подписи за мать подделывает. Вот что я сейчас думаю.
Про опеку Лариса Андреевна сказала прямо и без угроз. Сообщить они обязаны, это не обсуждается. Но одно дело сообщение, что ребёнок в трудной ситуации и семье нужна помощь, и совсем другое — что родитель не исполняет обязанностей. От того, что они увидят, когда придут, зависит, как это прозвучит. Она назвала фонд, который помогает семьям, потерявшим кормильца, и рассказала про пособие по потере кормильца, которое Сергей не оформил, потому что не знал, что оно положено. Ещё она сказала про продлёнку до шести: она бесплатная для таких случаев, нужно только заявление.
— А на продлёнке его не будут… — Сергей замялся. — Ну, вы поняли. Как в классе.
Он посмотрел на Ирину Викторовну. Значит, Максим ему вчера всё-таки рассказал, и про доску тоже.
— Я не знаю, — честно сказала она. — Я буду смотреть. Я плохо смотрела.
Больше она ничего не сказала. Он кивнул, и непонятно было, принял он это или просто услышал.
Опека пришла через девять дней. Это были две женщины, одна совсем молодая, с планшетом. Ирина Викторовна об этом узнала от самого Максима: на следующее утро он подошёл к её столу до звонка и шёпотом, как секрет, сообщил, что тёти приходили, смотрели холодильник и машинку, а машинка теперь работает, и папа в ней постирал все вещи, даже шторы. Только одни штаны папа потом гладил, и на них осталось пятно, коричневое, в форме утюга, потому что папа не знал, что надо ставить на шерсть, а не на хлопок. А ещё к ним приезжала бабушка. Она с папой сначала ругалась на кухне, а потом они вместе разбирали шкаф в маминой комнате.
— Бабушка у вас теперь будет жить? — спросила Ирина Викторовна.
— Нет. Она на выходные. У неё в Твери кошка и давление. — Максим подумал. — Она сказала, что будет приезжать каждые вторые выходные. А папа сказал «посмотрим». Это значит «да», только он стесняется.
Позже Ирина Викторовна узнала, что Сергей ушёл со второй смены. Узнала она это не от него, а из заявления на продлёнку, где в графе «время, когда ребёнка забирают» было твёрдо выведено: «18:00, отец». Денег в той семье стало меньше, это было понятно и без справок. Пособие оформляли долго, фонд прислал пакет с одеждой, и Максим две недели ходил в чужой куртке на размер больше. Над курткой в классе тоже пытались посмеяться, но уже без прежнего задора. Ирина Викторовна стояла теперь на переменах в коридоре, а не сидела в учительской с журналом.
С мужем она в ноябре всё-таки развелась. Это к Максиму отношения не имело, хотя, может, и имело, она сама не взялась бы сказать.
На выставку Максим принёс свой ватман. Дерево было нарисовано зелёным фломастером, кривое, с толстым стволом. Наверху приклеены фотографии прабабушек и прадедушек из альбома, ниже бабушка из Твери и папин отец, которого Максим никогда не видел. В самом низу, у корней, рядом стояли две фотографии: папа в форме водителя маршрутки и мама на каком-то пляже, в панаме, смеющаяся. Под мамой стояло только имя: «Мама. Лена». Никаких дат. Ирина Викторовна посмотрела на это и ничего не сказала. В критериях оценки у неё был пункт «правильно указаны годы жизни». За этот пункт она поставила ему полный балл.
В последнее воскресенье ноября, когда уже лежал первый снег, на кладбище за гаражами пришли двое. Мужчина принёс маленький веник и сметал снег с таблички. Мальчик стоял рядом, топтался в слишком большой куртке и что-то рассказывал, торопливо, как рассказывают тому, кто долго не слышал новостей. Сначала про выставку и про четвёрку по русскому, потом про Котова, который так и не выучил на семь. Потом про то, что папа сжёг утюгом штаны, но это ничего, их можно носить под свитер, всё равно не видно.
— Не сжёг, а подпалил, — поправил отец, не оборачиваясь.
— Подпалил, — согласился Максим. Он помолчал, глядя на мамину фотографию, а потом сказал ей уже спокойно, без крика: — Мам, ты лежи. Ты не вставай. Мы с папой сами в школу ходили.
