Я до сих пор помню тот день, когда мама привела Виктора в наш дом. Нас было двое – я, восьмилетняя Настя, и шестилетний Паша. Мы сидели на диване, с любопытством разглядывали высокого мужчину с широкой улыбкой. Он выглядел таким добродушным – в клетчатой рубашке, с пакетом конфет в руках. «Это теперь наш папа», – сказала мама, и в её глазах светилась такая радость, что мы невольно заулыбались. Виктор тут же раздал нам конфеты, подмигнул Паше: «Ну что, помощник, поможешь мне разобраться с сумками?» Паша гордо выпрямился и побежал за ним. Казалось, вот оно – счастье пришло в наш дом. Первые месяцы всё и правда было хорошо. Виктор помогал маме по хозяйству, водил нас гулять, покупал мороженое. Мы с братом даже начали называть его папой. Мама расцвела – стала чаще смеяться, напевала песни на кухне, наряжалась, когда мы всей семьёй ходили в парк. «Видите, дети, как хорошо, что он с нами?» – говорила она за ужином. Мы кивали, довольные, и мечтали о том самом море, куда обещал отвезти нас новый папа. Помню, как мы втроём катались на карусели, а Виктор держал нас за руки и смеялся вместе с нами. Но постепенно что‑то начало меняться. Сначала Виктор стал раздражаться по мелочам: если Паша разлил сок на стол, если я не сразу убрала игрушки. «Вы слишком распущенные, – говорил он. – Нужно строже». Мама пыталась его успокоить: «Они же дети, Витечка, дай им время». Но он только хмурился и отмахивался: «Ты их разбаловала».
А потом началось настоящее установление власти. Виктор начал перестраивать наш быт под себя. Первым делом он перевесил все полки в шкафу – так, чтобы «всё лежало правильно». «Зачем тут эти игрушки? – ворчал он, скидывая наши плюшевые зверюшки в коробку. – Захламляете пространство». Мама робко возразила: «Дети же играют…» Но он оборвал её: «Не спорь. Я знаю, как лучше».
Он начал контролировать каждый наш шаг. Проверял, какие книги мы читаем, запрещал смотреть мультфильмы, которые ему не нравились. «Это всё глупости, – говорил он, выключая телевизор. – Лучше займитесь чем‑нибудь полезным». Однажды он нашёл наши рисунки, которые мы с Пашей повесили на холодильник, и сорвал их: «Что за каракули? Научитесь рисовать нормально, тогда и вывешивайте». Мы с братом переглянулись – на глазах у Паши выступили слёзы, но он быстро сморгнул их, чтобы не показать слабости.
Однажды вечером, когда мы ужинали, Виктор вдруг резко встал из‑за стола. «Настя, почему у тебя волосы спутанные?» – спросил он. Я пожала плечами: «Я сама расчёсывалась, но они всё равно путаются».
Он подошёл ко мне, схватил за руку: «Значит, будешь учиться делать это нормально. А пока…» Он не договорил, потянул меня за собой и усадил на табуретку возле двери. Я ещё не понимала, что он собирается делать. Подумала, сейчас принесёт расчёску и заставит расчёсываться перед ним. Будет больно, он станет дёргать, но если сидеть тихо, всё скоро закончится.
Виктор достал из шкафчика в прихожей машинку, которой иногда подравнивал себе волосы. Только тогда мама поднялась из-за стола. «Витя, ты что задумал?» Он ничего не ответил, воткнул вилку в розетку и положил мне руку на затылок. Я попыталась встать, но он прижал меня обратно. Машинка зажужжала совсем рядом с ухом.
«Не надо!» Я закричала так громко, что сама испугалась своего голоса. Мама подошла, ухватила Виктора за запястье: «Перестань, слышишь? Ты же её пугаешь!» Он отдёрнул руку, не выпуская машинку. «Отойди. Раз ты не можешь приучить ребёнка к порядку, я приучу».
Первую прядь я увидела на своём колене. Она лежала поперёк цветка на домашних штанах. Я схватила её, как будто ещё можно было приложить обратно, и стала звать маму. Уже не кричала «не надо», только повторяла: «Мама, мамочка». Виктор держал меня за подбородок и поворачивал голову, как ему было удобно.
Мама стояла рядом. Я видела её тапочки, край халата, руки. Она снова сказала, чтобы он прекратил, а потом, когда я попыталась вырваться, вдруг произнесла: «Не вертись, Настя. Поранишься».
И я перестала. Мама тоже велела сидеть спокойно. Значит, больше помощи ждать было неоткуда.
Паша забрался с ногами на стул. Перед ним стояла тарелка с недоеденной картошкой, и он смотрел только в неё. Когда машинка наконец умолкла, я услышала, как он всхлипывает. Виктор провёл ладонью по моей голове, стряхивая короткие волоски, и сказал: «Вот. Теперь нечему путаться».
Я убежала в ванную и хотела закрыться, но у нас давно не работала защёлка. Пришлось прижаться спиной к двери. На полке над раковиной лежали две мои резинки. Утром я выбирала между ними, а потом так и не смогла собрать волосы ровно и пошла с распущенными. Теперь выбирать было незачем.
Мама осторожно постучала. «Настенька, открой. Надо тебя обмыть, всё за воротник попало». Я не отвечала. Кожа под футболкой чесалась, но мне было страшно снять её и ещё раз увидеть себя в зеркале. Мама постояла за дверью, потом сказала, что Виктор ушёл курить. Только после этого я отошла.
Она посадила меня на край ванны, сняла футболку, смыла волосы с шеи и плеч. Двигалась торопливо, всё спрашивала, не горячая ли вода. Я смотрела на её лицо и ждала, что она скажет что-нибудь про него. Что он плохой. Что больше не сможет ко мне подойти. Но мама только повторяла: «Отрастут, доченька. У тебя же быстро растут».
«Я не хотела», — сказала я. Она ответила сразу, будто давно приготовилась: «Знаю. Он погорячился. Я с ним поговорю». Потом завернула меня в полотенце и прижала к себе. Я стояла неподвижно. Мне очень хотелось, чтобы мама меня держала, и в то же время хотелось отодвинуться.
Когда мы вышли, Паша стоял возле табуретки с совком. Виктор велел ему убрать волосы с пола. Брат водил щёткой по одному месту, а волосы прилипали к ней и не хотели стряхиваться. Увидев меня, Паша бросил всё и выбежал в комнату. Мама сама закончила уборку. Виктор сидел за столом и ел остывший ужин.
Перед сном я попросилась к тёте Оле, маминой сестре. Раньше мы часто оставались у неё по выходным. У неё была маленькая квартира, мы с Пашей спали на раскладном диване, а утром она разрешала нам долго возиться под одеялом, пока сама собиралась в магазин. С появлением Виктора мы стали бывать у неё реже. Он говорил, что по выходным семья должна быть вместе.
«Зачем тебе к Оле?» — спросила мама, натягивая на мою подушку чистую наволочку. Я не смогла объяснить. Просто у тёти Оли не было Виктора. «Хочу к ней», — повторила я. Мама вздохнула: «Ей завтра на работу. И не хватало ещё, чтобы она начала меня учить».
Ночью Паша перебрался ко мне. Некоторое время он лежал тихо, потом дотронулся пальцем до моей головы и быстро убрал руку. «Больно?» Я сказала, что уже нет. Он помолчал и прошептал: «Я не хотел убирать». Я поняла, про что он, и ответила: «Знаю». Мы долго не могли уснуть. Когда за стеной раздавался голос Виктора, Паша прижимался ко мне всем телом.
Наутро мама оставила меня дома. Позвонила Ирине Сергеевне, моей учительнице, и сказала, что я простудилась. Потом договорилась с кем-то поменяться сменами. Мне было хорошо оттого, что она никуда не уйдёт, и стыдно за это: я ведь совсем не болела.
После того как Виктор ушёл на работу, мама принесла завтрак в комнату. Предложила включить мультфильмы, хотя обычно мы ели только на кухне. Днём сходила в магазин и купила мне мягкий вязаный берет. Я примерила его перед зеркалом. Он сползал на глаза, потому что раньше его держали бы волосы. Мама подвернула край и сказала, что мне очень идёт. Я сняла берет и положила рядом.
К вечеру она стала спокойнее. Спросила, какие уроки нам задали, помогла решить задачу. Когда вернулся Виктор, на столе уже стоял ужин. Он заглянул в комнату и спросил обычным голосом: «Ну что, обида прошла?» Я сидела над тетрадью и не подняла головы. Он хмыкнул: «Ладно, дуйся. Только не забудь потом всё со стола убрать».
Мама принесла ему тарелку. Я слышала, как они разговаривали о магазине, о какой-то сломанной детали в машине. Она даже один раз засмеялась. Я смотрела на задачу, которую мы только что решили вместе, и никак не могла вспомнить, почему там нужно было вычитать.
На следующий день пришлось идти в школу. Мама долго поправляла на мне берет, хотя он и так сидел ровно. Уже возле двери сказала: «Если будут спрашивать, скажи, что сама захотела коротко подстричься». Я посмотрела на неё. «Но я не хотела». Мама присела передо мной: «Настя, ну зачем всем рассказывать? Начнут обсуждать, дразнить тебя. Скажи, что захотела, и всё».
Я кивнула. Мне очень не хотелось, чтобы меня дразнили.
Мама довела меня до класса и сказала Ирине Сергеевне, что я ещё не совсем поправилась, поэтому посижу в берете. Потом быстро поцеловала меня в лоб, прямо в вязаный край, и ушла. Я смотрела ей вслед до тех пор, пока она не скрылась за поворотом коридора.
На первом уроке Катя, моя соседка по парте, заметила, что из-под берета не торчат волосы. «Ты подстриглась?» — шепнула она. Я кивнула. «Покажи». Я покачала головой и придвинула к себе тетрадь. Катя больше не спрашивала, но мальчик сзади услышал и попытался потянуть берет за край. Я вскрикнула. Ирина Сергеевна велела ему немедленно убрать руки, а мне разрешила выйти умыться.
После урока она подошла ко мне в коридоре. Не стала сразу расспрашивать, только поправила съехавший рукав кофты. «Настя, что случилось?» Я сказала, как велела мама: «Я сама захотела подстричься». Учительница посмотрела на меня внимательнее. «А плачешь почему?» Я вытерла лицо рукавом и ответила, что не плачу.
Она отвела меня в пустой кабинет. Там пахло мелом, на столе стояла стопка проверенных тетрадей. Всё было обычное, школьное, и от этого я наконец немного успокоилась. Ирина Сергеевна спросила, кто меня стриг. Я сказала: «Папа». Потом зачем-то добавила: «Я расчёсывалась. Честно. Только сзади не получилось».
Она не сразу задала следующий вопрос. Пододвинула мне стул и села рядом. «Он тебя за это подстриг?» Я опять заплакала. Хотела сказать, что мама просила никому не рассказывать, но вместо этого у меня вырвалось: «Можно, меня он не будет забирать?»
Ирина Сергеевна принесла бумажные салфетки. Сказала, что позвонит маме, и спросила, хочу ли я пока остаться здесь. Я схватила её за рукав: «Только не ему». Она ответила, что позвонит маме.
Потом пришлось рассказать всё. Я путалась, возвращалась к одному и тому же, несколько раз повторила, что сама чесала волосы. Мне казалось, это самое важное. Если учительница поверит, что я старалась, она объяснит маме, и мама поймёт, что меня не нужно было стричь.
Ирина Сергеевна выслушала, но объяснять про расчёску не стала. Она сказала, что сообщит директору и что взрослые должны разобраться в случившемся. Я испугалась ещё сильнее. Уже представила, как Виктор узнаёт и говорит, что я опозорила семью. Но забрать свои слова обратно не смогла.
Мама приехала примерно через час. На ней была рабочая блузка, из сумки торчал край пакета со сменной обувью. Она вошла в кабинет и сразу посмотрела на меня. «Настя, ну что ты тут устроила?» Я опустила глаза. Ирина Сергеевна предложила ей сесть.
Мама заговорила быстро: Виктор, конечно, поступил некрасиво, она уже с ним разговаривала, но я очень впечатлительная и всегда тяжело переношу стрижки. Я никогда раньше не плакала у парикмахера. Мне хотелось поправить её, но я не решалась.
«Она просила его остановиться?» — спросила Ирина Сергеевна. Мама начала объяснять, что всё произошло очень быстро. Учительница повторила вопрос. Тогда мама тихо сказала: «Да».
Я сидела рядом и смотрела на неё. До этого мне казалось, что, если мама произнесёт это при другом взрослом, всё сразу станет понятнее. Но мама тут же добавила, что Виктор не хотел ничего плохого, просто у него свои представления о воспитании.
«Я не хочу домой», — сказала я.
Мама повернулась ко мне: «Настенька, его сейчас там нет. Он на работе». Я спросила: «А вечером?» Она протянула руку, собираясь поправить берет, и я отодвинулась вместе со стулом. Мама осталась сидеть с поднятой рукой.
Ирина Сергеевна спросила, есть ли у нас место, где мы можем побыть несколько дней. Мама сначала ответила, что никуда уезжать не собирается. Потом посмотрела на меня и достала телефон.
Она звонила тёте Оле прямо из кабинета. Я слышала только мамины слова: «Можно мы приедем?.. Нет, все трое… Оль, я потом объясню». Пока она разговаривала, я впервые за всё утро перестала плакать.
За Пашей мы пошли вместе. В садике он обрадовался, что его забирают до ужина, и побежал к шкафчику. Мама сказала, что мы поедем к тёте Оле. Брат спросил, надолго ли. Она ответила, что пока не знает. Паша уже натянул один ботинок, когда вдруг замер: «А папа тоже?»
«Нет», — сказала мама.
Он сразу стал обуваться дальше. Даже не спросил почему. Мама некоторое время смотрела на его согнутую спину, потом помогла застегнуть куртку.
Тётя Оля открыла дверь и сначала увидела маму, а потом меня. Я держала берет обеими руками, боясь, что она захочет снять его и посмотреть. Но тётя Оля только отступила, пропуская нас в прихожую. Спросила, ели ли мы, и пошла освобождать вешалку.
Мама рассказала ей на кухне. Мы с Пашей сидели в комнате, но в маленькой квартире было слышно почти каждое слово. Мама всё повторяла: «Я не думала, что он правда…» Тётя Оля перебила её только один раз: «Ты рядом была?» После этого мама надолго замолчала.
Вечером начал звонить Виктор. Мама несколько раз сбрасывала вызов, потом всё-таки ответила. Она стояла у двери в кухню, и его громкий голос доносился даже до дивана. Он спрашивал, зачем она потащилась к сестре, почему не посоветовалась с ним и что я успела наговорить в школе.
«Она рассказала, как было», — ответила мама.
Он снова заговорил, ещё громче. Мама слушала, глядя на нас. Паша в этот момент пытался незаметно спрятать под подушку печенье: Виктор не разрешал есть в комнате. Брат уже успел забыть, что его здесь нет.
«Домой мы сейчас не придём», — сказала мама. Потом добавила: «Нет, не Оля решила. Я».
После разговора она долго сидела на кухне. Я вышла попить воды и услышала, как она сказала сестре: «Я так не хотела опять остаться одна». Мне стало обидно. Мы ведь были с ней. Я стояла за дверью и ждала, что тётя Оля напомнит ей про нас. Но та только спросила, во сколько у мамы следующая смена и кто завтра заберёт Пашу.
Несколько дней мы жили у неё. Мама спала на узкой раскладушке возле дивана, утром складывала её, чтобы можно было пройти к шкафу. Мы носили одежду, которую тётя Оля наскоро забрала из нашего дома, пока Виктор был на работе. У Паши не оказалось любимой пижамы, и он капризничал перед сном. Я злилась на него: разве сейчас можно было плакать из-за пижамы? Потом сама разревелась, когда не нашла в пакете свои домашние штаны.
Мама принесла другие вещи на следующий день. Сказала, что Виктор хочет поговорить со мной по телефону. Я сразу отступила к тёте Оле. Мама начала: «Он хочет извиниться…» — и остановилась. Подождала, потом спросила: «Будешь говорить?» Я покачала головой. Она ушла в коридор и сказала в трубку: «Нет. Она не хочет». Больше телефон мне не предлагала.
Из школы передали сведения о случившемся, и вскоре к тёте Оле пришла инспектор по делам несовершеннолетних. Мама знала о её приходе и с самого утра ходила сердитая. Несколько раз поправила покрывало, убрала наши вещи с кресла. Я решила, что она злится на меня.
Инспектор оказалась обычной женщиной с усталым лицом. Попросила рассказать, что произошло дома. Я посмотрела на маму. Та сидела рядом с тётей Олей и держала руки на коленях. Мне снова вспомнилось: «Скажи, что сама захотела».
«Рассказывай», — сказала мама.
Я рассказала. Про машинку, про то, что просила остановиться. Потом добавила: «А мама сказала, чтобы я не вертелась». Мне было страшно произносить это при ней. Я боялась, что она возразит, скажет, что я неправильно поняла. Но мама не возразила.
Когда инспектор ушла, я некоторое время не выходила из комнаты. Потом всё-таки подошла к маме и спросила: «Ты на меня злишься, что я рассказала?» Она отрицательно покачала головой. Я не поверила сразу. Стала ждать, что она добавит про посторонних людей и про то, как теперь стыдно.
Мама сказала другое: «Я не должна была просить тебя врать».
Я смотрела на пуговицу её блузки. Она сидела совсем близко, но мне никак не удавалось поднять на неё глаза. «А почему ты сказала не вертеться?» Мама закрыла лицо ладонями, потом убрала их. «Испугалась, что он тебя поранит». Я ответила: «А я подумала, ты тоже хочешь».
Она заплакала. Тихо, без слов, и я по привычке потянулась было к ней, чтобы утешить. Но остановилась. Мама сама вытерла лицо и сказала: «Нет, Настя. Не хотела. Надо было тебя от него забрать. Я не забрала».
Я так долго ждала, чтобы она это сказала, а теперь не знала, что ответить. Мама попросила прощения. Я не ответила и на это. Она больше не спрашивала.
С Виктором они ещё несколько раз говорили по телефону. Полностью этих разговоров я не слышала. Знала только, что мама решила с ним расстаться, а он считал, что она всё равно передумает. Однажды услышала, как она сказала: «Я не буду обсуждать с тобой, заслужила ли она это». После этого закрыла дверь на кухню.
В пятницу, пока я была в школе, а Паша в садике, мама и тётя Оля съездили домой. Виктор собрал свои вещи и ушёл. Мама потом сказала мне, что он больше не будет с нами жить. Я спросила, точно ли. Она ответила, что точно. Я всё равно подошла к тёте Оле и спросила ещё раз. Та подтвердила.
Мы вернулись домой в тот же вечер. Я сразу прошла по всем комнатам. Заглянула в ванную, зачем-то открыла дверь на балкон. Мама ничего не говорила, только ждала в коридоре. Паша держался за мой рукав.
В квартире почти ничего не изменилось. Полки в шкафу так и висели на той высоте, которую выбрал Виктор. Наши игрушки оставались в коробке. Паша спросил, можно ли достать оттуда медведя. Мама ответила: «Можно, конечно». Он всё-таки сначала посмотрел на меня, и только потом полез за игрушкой.
Жить спокойно сразу не получилось. Когда звонили в дверь, я переставала заниматься своими делами и прислушивалась. Если мама задерживалась, несколько раз спрашивала тётю Олю, скоро ли она придёт. Тётя теперь часто бывала у нас, помогала с Пашей, пока мама меняла привычный порядок смен. Мне было неловко, что взрослым приходится из-за нас столько договариваться. Однажды я сказала, что могу сама забирать брата. Мама ответила: «Нет, Настя. Это мы решим».
В школе тоже не всё стало легко. Несколько человек смеялись, когда впервые увидели меня без берета. Один мальчик придумал прозвище, и я потом весь урок просидела, не поднимая головы. Ирина Сергеевна поговорила с ним отдельно. Я не знаю, что именно она сказала, но при мне он больше этого слова не повторял.
Катя однажды спросила, когда у меня снова будут длинные волосы. Я сказала, что не знаю. Она вздохнула: «Жалко. Я хотела, чтобы мы на праздник одинаковые косички сделали». Мне тоже было жалко, и почему-то после её слов стало легче. Катя не уверяла, что так даже лучше, не говорила, что ничего страшного не произошло. Ей просто нравились мои волосы.
Мама ещё ходила давать объяснения, разговаривала со школой. Больше не называла случившееся обычной стрижкой. Один раз я услышала, как она сказала кому-то по телефону: «Нет, она не просила. Он сделал это силой». Я стояла в прихожей, уже одетая, и не сразу вышла, когда она позвала.
Через несколько дней после возвращения Ирина Сергеевна задержала меня на продлёнке: хотела дождаться мамы и немного с ней поговорить. Я сидела за партой и делала уроки. За дверью послышались шаги, потом Пашин голос. Он спорил с мамой, что умеет сам найти мой класс.
Мама вошла следом за ним. Пока учительница с ней разговаривала, Паша устроился рядом со мной и стал смотреть, как я пишу. Потом наклонился к уху: «А он вечером не придёт?» Я посмотрела на маму и спросила вслух.
Она не стала говорить, что я опять начинаю или что мне уже всё объяснили. Подошла к нашей парте и ответила: «Нет. Он больше у нас не живёт. Если позвонит или придёт, разговаривать буду я».
Паша первым побежал одеваться. Мама осталась ждать, пока я закончу собираться. Я ещё боялась, что она когда-нибудь передумает. Всё ещё помнила, как она велела мне сидеть спокойно, пока Виктор держал мою голову. Но теперь она знала, что я это помню.
Я попрощалась с Ириной Сергеевной и пошла с ними домой.
