Июльское солнце клонилось к горизонту, заливая трассу мягким золотистым светом. Артём Соловьёв вёл свой внедорожник по знакомой дороге из областного центра, где последние три дня провёл на переговорах с поставщиками. Командировка прошла успешно: контракт подписан, условия выгодные, партнёры довольны. Но мысли 32-летнего предпринимателя были заняты совсем другим.
Сегодня вечером у него было первое настоящее свидание с Еленой. Артём улыбнулся, вспоминая, как они познакомились месяц назад на деловой конференции. С ней всё было иначе. С ней хотелось разговаривать. С ней молчание не давило. С ней он впервые за много лет почувствовал, что может просто быть самим собой.
Артём посмотрел на часы. Половина шестого. Свидание в семь, в ресторане «Старый мельник».
Он успеет заехать домой, принять душ, переодеться. И тут он похолодел.
Цветы.
Он забыл купить цветы.
«Идиот», — выругался про себя Артём. Первое свидание, а ты без цветов.
Впереди показалась автобусная остановка. И рядом с ней Артём заметил маленькую фигурку. Мальчик лет семи сидел на перевёрнутом пластиковом ведре. Перед ним стояло ещё одно ведро, из которого торчали букеты полевых цветов: ромашки, васильки, какие-то жёлтые и розовые цветы.
Артём притормозил.
Полевые цветы. Простые, но какие-то настоящие, живые.
Он съехал на обочину и остановился.
Мальчик встрепенулся и подбежал к машине.
— Дяденька, купите букет. Красивые цветы, сам собирал. Недорого.
Артём вышел из машины и присел на корточки. Достал крупную купюру.
Мальчик взял деньги, и его глаза широко раскрылись.
— Дяденька, тут пятьсот. У меня нет столько сдачи.
— Оставь сдачу себе, сынок, купи себе что-нибудь вкусненькое, — улыбнулся молодой бизнесмен мальчику с цветами и помчался на свидание.
А прочитав возле ресторана детскую записку из букета, ПОБЛЕДНЕЛ ОТ УЖАСА...
Домой он заскочил минут на двадцать. Быстрый душ, свежая рубашка, та самая светло-голубая, которую сестра однажды назвала «рубашкой для серьёзных намерений». Букет всё это время лежал на пассажирском сиденье, и в салоне пахло так, как пахло у бабушки в деревне, когда она сушила травы на чердаке.
К «Старому мельнику» Артём подъехал без десяти семь. Заглушил мотор, взял цветы, хотел проверить, не помялись ли. И тут между стеблями ромашек заметил сложенный вчетверо листок в клетку, прижатый аптечной резинкой.
«Наверное, сдачу так считает», — подумал Артём и почти машинально развернул бумажку.
Буквы были крупные, кривые, писали карандашом, сильно нажимая, местами грифель даже прорвал бумагу.
«Тётенька или дяденька помагите пожалуста. Мама упала с лесницы с субботы и не встаёт. Нога чёрная и мама горячая. Она говорит никому не звонить а то меня заберут в детдом. Липовка улица Садовая дом 9. Только тихо. Паша».
Артём прочитал записку один раз, потом второй. На третьем он понял, что сидит, не дыша.
Суббота. Сегодня среда.
Он вспомнил, как мальчик разглядывал пятисотку. Как Артём хлопнул его по плечу, сказал про вкусненькое и уехал, довольный собой. Довольный, что такой щедрый. Мальчишка ведь смотрел на него, ждал, что дяденька откроет букет прямо там, у остановки. А дяденька торопился.
В стекло постучали. Артём вздрогнул.
Елена стояла рядом с машиной, в лёгком сером платье, с маленькой сумочкой на плече, и улыбалась. Потом улыбка пропала.
— Артём? Что случилось? Ты белый весь.
Он вышел из машины и молча протянул ей листок. Она читала долго, шевеля губами на ошибках. Потом подняла глаза.
— Где ты это взял?
— У пацана на трассе. Букет купил. Для тебя. — Он махнул рукой в сторону сиденья, где лежали цветы. — Лена, прости, я…
— Липовка — это где?
— Километров пятнадцать отсюда. Там поворот за остановкой.
— Ну так поехали, — сказала она и пошла обходить машину к пассажирской двери.
Артём растерянно посмотрел на ресторан, где их ждал столик у окна, заказанный ещё в понедельник.
— Ты в платье…
— Платье не помешает. Артём, заводи.
Он завёл.
По дороге Елена переложила букет себе на колени, а записку держала в руке и время от времени снова разворачивала, будто проверяла, не изменились ли там слова.
— Надо звонить в скорую, — сказал Артём, глядя на дорогу. — Прямо сейчас.
— По какому адресу? Мы даже не знаем, есть ли там вообще Садовая. А если ребёнок что-то перепутал? Давай сначала увидим. Это двадцать минут.
— За двадцать минут…
— С субботы, Артём. — Она сказала это тихо. — Если с субботы, то двадцать минут уже, наверное, ничего не решат. А вот если мы туда приедем с полицией и сиренами, а мать его там лежит и боится… Он же специально пишет: тихо.
Артём ничего не ответил. Ему хотелось спорить, но спорить было не с чем.
Остановка оказалась пустой. Ни вёдер, ни мальчика. Только смятая обёртка от мороженого у скамейки и примятая трава. Артём притормозил, посмотрел, выругался вполголоса и свернул на просёлок, к указателю «Липовка 2».
Деревня была небольшая: одна асфальтированная улица, несколько грунтовых, магазин с вывеской «Продукты 24», хотя на двери висел замок. У колонки две женщины набирали воду. Артём опустил стекло.
— Добрый вечер. Садовая где у вас?
— А вам кого? — Женщина постарше прищурилась, разглядывая и машину, и Елену в платье.
— Девятый дом.
— Ирку, что ль? Вон туда, за магазином направо и до конца. Синий забор. А вы ей кто будете?
— Знакомые, — сказал Артём и тронулся, пока не начались новые вопросы.
Синий забор когда-то и правда был синим. Калитка держалась на проволоке вместо петли. Во дворе росла картошка, сильно заросшая, у сарая лежала опрокинутая деревянная лестница, а рядом с крыльцом стояли два пластиковых ведра. Одно было пустое, в другом ещё оставались цветы.
Артём постучал. Внутри что-то упало, потом стало тихо. Он постучал ещё раз.
— Паша, — сказала Елена в дверь. — Паша, это тётя и дядя. Мы записку твою прочитали.
Щёлкнул крючок. Дверь приоткрылась, и в щель выглянул тот самый мальчик. Он посмотрел на Артёма, и лицо у него сделалось такое, что Артём это лицо потом долго не мог забыть: не радость, а громадное облегчение, словно человек долго держал на вытянутых руках что-то тяжёлое и наконец ему разрешили поставить.
— Это вы, — сказал Паша. — Который пятьсот.
— Я. Где мама?
В доме было душно. Окна закрыты, шторы задёрнуты. Пахло лекарствами, кислым молоком и чем-то ещё, сладковатым и нехорошим. На кухонном столе стояла кастрюля с остатками макарон, лежала половинка батона, палка дешёвой колбасы, уже начатая, и пачка анальгина.
Мать лежала в комнате на диване. Молодая, лет тридцати, худая, с прилипшими ко лбу волосами. Правая нога лежала поверх одеяла на подушке, и Артём сразу понял, что Паша не преувеличивал. Щиколотка раздулась вдвое, кожа натянулась и потемнела до лилового, а выше, к колену, расползалась краснота.
Женщина открыла глаза, увидела незнакомых людей, и первое, что она сделала, — это попыталась сесть. У неё не получилось.
— Вы кто? Паша! Я тебе что говорила?!
— Мам, я только одному…
— Ирина, — Елена присела у дивана, — меня Лена зовут. Это Артём. Мы не из опеки и не из полиции. Ваш сын продал Артёму цветы, а в цветах была записка.
Ирина перевела взгляд на сына. Паша стоял у двери и держался за косяк.
— Какая записка?
— Я во все клал, — сказал Паша. — Во все букеты. Я двенадцать штук продал.
Артём почувствовал, как у него что-то сжалось под рёбрами. Двенадцать. Двенадцать человек остановились, купили букетики полевых цветов, поставили их, наверное, в вазы, подарили кому-то, бросили на заднее сиденье. И никто не приехал.
Он уже стоял с телефоном в руке.
— Я вызываю скорую.
— Не надо! — Ирина приподнялась на локте, и от этого усилия лицо у неё стало серым. — Не надо, я сказала. Я отлежусь. Это ушиб.
— Это не ушиб. — Артём набрал номер. — Вы же видите, что это не ушиб.
— Положите телефон! Вы кто вообще такой, чтоб в моём доме командовать? Меня заберут, а его куда? В приют. Вы его туда повезёте? Вы?
Артём замер с телефоном у уха. В трубке уже шли гудки.
— Ирина, — сказала Елена, не повышая голоса. — У вас температура. Сколько, вы мерили?
— Нечем мерить. Градусник разбился.
— Нога красная до колена. Вы же понимаете, что это значит.
Ирина отвернулась к стене.
— Я понимаю, что если я в больницу лягу, его заберут. У меня никого нет. Ни мужа, ни родни тут. Соседка… — она хмыкнула. — Соседка рада будет, всем расскажет.
— А если вы тут умрёте, — сказала Елена, — его заберут точно. Насовсем.
Стало очень тихо. Паша у двери засопел.
Артём сбросил вызов. Не потому, что передумал, а потому, что понял: если он сейчас вызовет скорую силой, эта женщина будет сопротивляться им всем, фельдшеру, врачам, и ещё неизвестно, что выйдет. Он стоял посреди чужой комнаты, в рубашке для серьёзных намерений, и впервые за долгое время совершенно не знал, что делать. Деньги тут ничего не решали. Переговоры тоже.
— Мама же есть у вас? — спросила Елена. — Или сестра? Хоть кто-нибудь?
Ирина долго молчала.
— Мать в Пензе, — наконец сказала она. — Мы шесть лет не разговариваем.
— Номер её у вас есть?
— Есть.
— Позвоните ей.
— Вы что, издеваетесь? Шесть лет. Я ей позвоню и скажу: мам, я лежу, помираю, забери Пашку?
— Ну да, — сказала Елена. — Так и скажите.
Артём потом много раз вспоминал этот разговор и так и не понял до конца, что именно сработало. То ли «умрёте», то ли то, что Паша в этот момент тихо, без всхлипа, заплакал, вытирая лицо рукавом. Ирина посмотрела на сына, закрыла глаза и сказала:
— Телефон на подоконнике. Только сама. Выйдите все.
Они вышли на крыльцо. Паша вышел с ними и сел на ступеньку. Артём сел рядом. Елена осталась стоять, обняв себя за плечи. Солнце уже почти село, над картошкой гудели комары.
— Ты молодец, — сказал Артём мальчику. — Правда.
— Вы же не сразу прочитали, — сказал Паша без упрёка, просто констатируя.
— Не сразу.
— Я думал, вы прочитаете и вернётесь. Я ждал. Потом домой пошёл, потому что мама одна.
— А деньги куда дел?
— Колбасу купил. И таблетки маме. Тётя в аптеке сказала, что от температуры. И шоколадку. — Паша помолчал. — Вы же сказали вкусненькое. Я маме отдал, она не стала.
Из дома донёсся голос Ирины. Слов было не разобрать, но по интонации было понятно: сначала она говорила зло, потом тише, потом совсем тихо. Потом замолчала надолго. Потом позвала:
— Вызывайте.
Скорая из района ехала сорок минут. За это время к забору подошла соседка, полная женщина лет семидесяти, в халате и галошах на босу ногу.
— Это что тут у вас? — спросила она через забор. — Ирка? Ирка, ты живая там?
— Живая, — ответил Артём. — Ногу сломала. Скорую ждём.
— Сломала?! — Соседка всплеснула руками. — Так я ж её в воскресенье спрашивала! Через забор кричу: Ира, что не выходишь? Она мне: приболела, Валентина Петровна, отлежусь. И всё! А я что, силком полезу? Она ж у нас гордая, никого не надо.
Валентина Петровна протиснулась в калитку и пошла в дом, не дожидаясь приглашения. Из комнаты донеслось её «ох ты ж господи» и потом что-то про «а ребёнок чем питался».
Фельдшер, мужчина с усталым лицом и короткой седой стрижкой, осмотрел ногу, присвистнул и пробормотал под нос что-то, чего Елена не расслышала, а Артём расслышал и решил не повторять. Измерил температуру. Тридцать девять и четыре.
— Перелом, скорее всего, со смещением. И воспаление пошло. Почему не вызывали?
Ирина молчала.
— Ребёнка с кем оставляете? — спросил фельдшер, заполняя бумаги. — Мне это записать надо.
— Со мной, — сказала Валентина Петровна, появляясь в дверях. — Я соседка. Пока бабка не приедет. Бабка у него в Пензе, едет.
— Когда едет?
— Сказала, послезавтра будет, — ответила Ирина с носилок. — Билеты только на послезавтра.
Фельдшер кивнул, что-то записал и посмотрел на Пашу, потом на Артёма с Еленой.
— А вы кто?
— Цветы купили, — сказал Артём.
Фельдшер посмотрел на него долгим взглядом, но расспрашивать не стал.
Ирину вынесли. Паша шёл рядом с носилками до самой машины и держал мать за руку, пока его не отцепили. Ирина сказала ему из машины: «Слушайся Валентину Петровну». И отдельно, Артёму, не поворачивая головы:
— Спасибо. Наверное.
Двери закрылись, и скорая уехала, поднимая пыль.
Валентина Петровна взяла Пашу за плечо.
— Пошли ко мне. Я тебе сырников нажарю. А то колбаса эта… Тьфу. — Она обернулась к Артёму. — Вы-то завтра появитесь или как?
— Появлюсь, — сказал Артём, хотя минуту назад не знал, что это скажет. Достал бумажник. — Возьмите на продукты. Пожалуйста.
Соседка посмотрела на деньги, на него, на машину.
— На продукты возьму, — сказала она. — Себе не возьму. Я не за деньги. Но пацана кормить надо, а у меня пенсия, сами понимаете.
Она взяла три тысячи из пяти, которые он протягивал, остальное отодвинула его же рукой.
Обратно ехали молча. Было уже совсем темно. Букет, слегка поникший, так и лежал у Елены на коленях. Возле её дома Артём остановил машину и долго не глушил мотор.
— Я тебе свидание испортил, — сказал он.
— Ты так думаешь?
— А как ещё? Ресторан, столик… Я ж хотел нормально. Цветы, разговоры. А получилось…
— Артём. — Елена повернулась к нему. — Я бы этот букет, если честно, сунула в вазу и не стала бы разглядывать. И записку выкинула бы вместе со стеблями через неделю.
— Я его тоже не разглядывал. Я ему пятьсот дал, чтоб быстрей. Чтоб не ждать сдачу. Понимаешь? Я ему не цветы покупал, я себе время покупал.
— Но ты прочитал. И поехал.
— Это ты сказала «поехали».
— Ты уже ключ поворачивал, когда я сказала.
Он не помнил, так ли это было. Может, и так.
— Есть хочешь? — вдруг спросила Елена. — Я с обеда ничего не ела.
Они купили шаурму в круглосуточном киоске у автовокзала и съели её прямо в машине, капая соусом на салфетки. Голубая рубашка не пережила этого вечера. Елена смеялась, когда Артём пытался оттереть пятно влажной салфеткой и только развозил его шире. А потом перестала смеяться и сказала:
— Двенадцать букетов.
— Я думал об этом.
— Одиннадцать человек.
— Может, кто-то не заметил. Может, кто-то подумал, что это шутка.
— Может, — сказала Елена.
Он поцеловал её у подъезда. Неуклюже, коротко, потому что оба устали и оба пахли шаурмой. Она сказала «позвони завтра», и он кивнул.
Утром Артём позвонил в районную больницу. Его долго не соединяли, потом медсестра в приёмном спросила, кем он приходится пациентке. Он сказал, что знакомый. Ему ответили, что информацию дают только родственникам. Он перезвонил через час и попросил передать Соловьёвой Ирине… нет, не Соловьёвой, он не знал её фамилии. Медсестра вздохнула и сказала: «Ирина из Липовки? Прооперировали ночью. В хирургии. Больше ничего не скажу».
Он отменил одну встречу, перенёс вторую и поехал в Липовку.
Паша сидел на крыльце у Валентины Петровны и ел сырник. Увидев Артёма, вскочил.
— Маму разрезали, — сообщил он. — Мне баба Валя сказала. Но она живая.
— Я знаю. Звонил.
Валентина Петровна вышла на крыльцо, вытирая руки о передник.
— Тут из опеки звонили, — сказала она вместо приветствия. — С утра.
У Артёма внутри всё упало.
— Кто им сказал?
— Да кто… Скорая и сказала. Они обязаны, если ребёнок без матери остаётся. Женщина какая-то, Ольга Сергеевна. Спрашивала, кто с ним, где мать, есть ли родня. Сказала, что приедет днём посмотреть.
Паша перестал жевать.
— Меня заберут?
— Не заберут, — сказала Валентина Петровна. — Ешь давай.
Но Артём видел, что она сама не очень уверена.
Ольга Сергеевна приехала около двух на старенькой «Ладе» с наклейкой «Ребёнок в машине», хотя никакого ребёнка в машине не было. Женщина лет пятидесяти, в льняном пиджаке, с папкой под мышкой и тем особым выражением лица, которое бывает у людей, повидавших слишком много чужих кухонь. Она осмотрела дом Валентины Петровны, заглянула в холодильник, спросила, где спит ребёнок. Потом попросила показать дом Ирины.
Артём пошёл с ними, хотя никто его не звал.
В доме Ирины было всё так же, как вчера: макароны в кастрюле, задёрнутые шторы, пачка анальгина. Ольга Сергеевна прошлась по комнатам, открыла шкаф, посмотрела на детские вещи, на тетрадки на полке.
— В школу ходит?
— Во второй класс пойдёт, — сказал Паша.
— А на трассе цветы продавал?
Паша посмотрел на Артёма. Артём промолчал. Врать было бессмысленно: об этом знала половина деревни.
— Продавал, — сказал Паша. — Чтобы маме помогли.
Ольга Сергеевна что-то записала.
— Вы кем ребёнку приходитесь? — повернулась она к Артёму.
— Никем. Я вчера букет купил. Там записка была.
— Понятно. — Она снова записала. Посмотрела на него поверх очков. — Вы понимаете, что ребёнок семи лет четыре дня жил один с тяжело больной матерью, сам себя кормил и сам ходил на трассу? Мне это в акте отражать.
— Понимаю. Но мать его не бросала. Она просто боялась, что вы его заберёте. Из-за этого и не звонила.
— Ну вот. — Ольга Сергеевна сняла очки и устало потёрла переносицу. — Боялась, что заберём, и чуть не померла. А могли бы и не забрать. Если б она сразу соседку попросила, если бы бабку вызвала… Мы же не звери. У нас детей в приюте и так полный набор, мне ещё одного с живой матерью туда не надо.
— А сейчас?
— Сейчас ребёнок у соседки, с согласия матери. Мать даст письменное согласие, в больнице, я сама подъеду. Бабушка приедет — оформим на бабушку, пока мать лечится. Если бабушка реально приедет. — Она посмотрела на Артёма. — Вы её видели, бабушку?
— Нет.
— Вот и я не видела. Знаете, сколько у меня бабушек, которые «послезавтра приедут»?
Она уехала, оставив Валентине Петровне свою визитку и обещание наведаться в пятницу. Паша смотрел ей вслед с крыльца, пока «Лада» не скрылась за магазином.
— Она добрая или злая? — спросил он.
— Нормальная, — сказал Артём. — Обычная.
Вечером он рассказал всё Елене по телефону. Она слушала, не перебивая, потом спросила:
— А бабушка правда приедет?
— Не знаю. Ирина сказала — послезавтра. Это пятница. Поезд из Пензы.
— Ты её встретишь?
Он не думал об этом. Но как только Елена спросила, понял, что встретит.
— Встречу.
В четверг он съездил в больницу. В хирургию его не пустили, но Ирина сама вышла в коридор на костылях. Бледная, нога в гипсе выше колена, под глазами тени. Увидела его и остановилась.
— Опять вы.
— Опять я. Как вы?
— Живая. Говорят, ещё бы дня два… — Она не договорила. — Ко мне эта приходила, из опеки. Бумагу подписала про Валентину Петровну.
— Знаю.
Они сели на скамейку у окна. Мимо прошла медсестра с тележкой.
— Вы зачем это всё? — спросила Ирина. — Вы же богатый, у вас машина такая. Своих дел нет?
— Есть.
— Ну так и шли бы. Вы же не обязаны.
— Не обязан.
Она смотрела на него с подозрением, как смотрят на продавца, который подозрительно мало просит.
— Мне от вас ничего не надо, — сказала она. — Я вам ничего не отдам. Мне отдавать нечего.
— Мне ничего и не надо.
— Всем что-то надо.
Артём подумал и сказал честно:
— Мне надо, чтобы я в следующий раз не уехал. Вот и всё.
Ирина не поняла. Или поняла, но не поверила. Она отвернулась к окну, и они ещё немного посидели молча.
— Мать-то правда приедет? — спросил он.
— Сказала, что приедет. — Ирина помолчала. — Она всегда что сказала, то и делала. Это я не делала. Она мне говорила, что Вадик уйдёт. Ну, Пашкин отец. Говорила, он уйдёт, как только ребёнок родится. Он ушёл, когда Пашке год был. А я ей так и не позвонила. Ну, чтобы не слушать «я же говорила».
— А вчера позвонили.
— Вчера она ничего такого не сказала. Спросила только, какой номер дома.
В пятницу поезд из Пензы пришёл с опозданием на сорок минут. Артём стоял на перроне с бумажкой, на которой Елена крупно написала «Нина Аркадьевна», и чувствовал себя полным идиотом. Из вагона вышла невысокая крепкая женщина с большой клетчатой сумкой и пакетом из «Магнита». Седые волосы убраны в пучок, на ногах удобные туфли. Она посмотрела на бумажку, потом на Артёма.
— Вы и есть цветочник?
— Получается, я.
— Ирка сказала, какой-то мужик на джипе. — Она отдала ему сумку. — Тяжёлая, осторожно. Там банки.
В машине Нина Аркадьевна долго молчала, разглядывая дорогу. Потом спросила:
— Вы с ней… ну, с Иркой?
— Нет. У меня девушка есть.
— Это хорошо, — сказала Нина Аркадьевна с таким явным облегчением, что Артём чуть не рассмеялся. — А то знаю я её. Ей обязательно надо найти такого, чтоб потом бросил.
— Я её третий раз вижу.
— Ну так и Вадика она недолго видела, пока замуж не собралась.
Она помолчала.
— Шесть лет, — сказала она вдруг. — Шесть лет внука не видела. Фотографии мне соседка её показывала, та, Валентина, мы с ней в одноклассниках переписывались. Тайком. Ирка не знала.
Артём покосился на неё.
— Валентина Петровна?
— Она. Я ей говорила: если что — звони. А она мне в среду вечером звонит. Ты, говорит, Нина, держись. Ирка-то сама позвонила тебе? Позвонила, говорю. Ну, говорит, раз сама, значит, совсем плохо.
Они заехали сначала в больницу. Артём остался в машине. Нина Аркадьевна вышла через полчаса с красными глазами и сказала только:
— Похудела. Страшная. Вези к внуку.
Паша встретил бабушку настороженно. Он её не помнил. Стоял за спиной Валентины Петровны и смотрел на чужую женщину, которая почему-то плакала. Нина Аркадьевна вытерла глаза, полезла в пакет и достала оттуда коробку конфет «Птичье молоко».
— Это тебе. Мама твоя в детстве их любила.
— Мама шоколадку не стала, — сказал Паша. — Я ей покупал.
— Эти станет, — сказала Нина Аркадьевна. — Эти она всегда.
Ольга Сергеевна приехала, как обещала, в пятницу к вечеру, проверила паспорт Нины Аркадьевны, поговорила с ней на кухне минут двадцать при закрытой двери. Артём ждал во дворе. Когда инспектор вышла, она посмотрела на него и сказала:
— Бабушка настоящая. Оформим.
— А дальше?
— А дальше мать выпишут, и мы ещё раз посмотрим. Если всё нормально, снимем с контроля через полгода. — Она помедлила. — И скажите вы этому ребёнку, чтоб он на трассу больше не ходил. Ни с цветами, ни без.
Ирину выписали через одиннадцать дней. Нога в гипсе, костыли, рецепт на антибиотики и направление к травматологу через месяц. Артём забирал их вместе — Ирину, Нину Аркадьевну и Пашу, который настоял, что поедет встречать маму. Елена тоже поехала. За эти одиннадцать дней они виделись пять раз, и три из них в машине, по дороге в Липовку или обратно. Один раз всё-таки дошли до «Старого мельника». Столик у окна был свободен.
Ирина всю дорогу молчала, глядя в окно. Нина Аркадьевна рассказывала Елене, как солить огурцы, чтобы хрустели. Паша сидел между ними и держал мамин костыль на коленях, как ружьё.
Дома было чисто. Нина Аркадьевна вымыла всё, что можно было вымыть, перестирала шторы, выкинула кастрюлю с макаронами вместе с кастрюлей. Картошка во дворе была прополота. Лестница стояла у сарая, прислонённая к стене, и Ирина, проходя мимо неё на костылях, на секунду остановилась.
— Мам, — сказала она, — я тебе сразу говорю. Я в Пензу не поеду.
— Я тебя и не зову, — ответила Нина Аркадьевна.
— Ты вчера звала.
— Вчера звала, сегодня не зову. Месяц тут поживу, пока гипс не снимут. А там посмотрим.
— Посмотрим, — повторила Ирина таким тоном, что было понятно: смотреть они будут долго, и ещё не раз поругаются.
Артём занёс сумки в дом и стоял в прихожей, не зная, что делать дальше. Ирина опустилась на табуретку у двери, поставила костыли у стены и посмотрела на него.
— Сколько я вам должна?
— Нисколько.
— Вы бабке билет обратный купили, мне сказали. Лекарства вы покупали. Валентине Петровне давали.
— Билет обратный она сама попросила, я не настаивал. Лекарства — это немного. А Валентина Петровна мне две тысячи вернула вчера. Сказала, не потратила.
— Я вам всё равно отдам, — упрямо сказала Ирина. — Не сейчас. Но отдам.
Артём хотел возразить и не стал. Он уже понял, что этой женщине важнее отдать, чем получить, и что спорить с этим бесполезно.
— Хорошо, — сказал он. — Отдадите.
— И пятьсот тоже.
— Пятьсот — это за цветы. Это я честно купил.
Ирина криво усмехнулась, впервые за всё время.
— Цветы. Полевые. Пятьсот рублей. Вы, видно, совсем в цветах не разбираетесь.
Они вышли на крыльцо. Елена уже сидела в машине. Паша догнал Артёма у калитки. В руках у него был букет: ромашки, васильки, какие-то жёлтые и розовые цветы, перевязанные той же аптечной резинкой.
— Это тёте Лене, — сказал он. — Бесплатно.
— Спасибо, — сказал Артём и взял цветы. Поколебался секунду и всё-таки раздвинул стебли.
— Записки нет, — сказал Паша. — Я проверил.
