Где ты лазишь, свинья?! Мои родные уже час сидят голодные, а новогодний стол ещё не накрыт! И подарки всем купить не забудь! - орал в трубку муж 31 декабря, но он ещё не знал какой сюрприз его ждёт.
Когда дверь хлопнула у меня за спиной, первое, что я услышала, было не долгожданное «С наступающим», не аромат запекающейся в духовке курицы, не радостный смех гостей и звон бокалов, а этот оглушающий рёв, ударивший по ушам сильнее ледяного зимнего ветра. Я даже не успела стянуть варежки, покрытые катышками мокрого снега. Сергей стоял в конце коридора — красный, взъерошенный, разъярённый. Он выскочил навстречу так стремительно, будто я опоздала не на час из-за пробок, а пропустила всю нашу жизнь.
Его голос гремел, отражаясь от стен узкой прихожей, и казалось, что каждая секундная стрелка на настенных часах — это моя личная ошибка, а каждый его вдох — повод обвинить меня ещё сильнее. Он шагал ко мне, нависая, как грозовая туча, и мне на мгновение показалось, что сейчас он разнесёт этот дом в щепки вместе с наряженной ёлкой, мигающими гирляндами и пятнадцатью годами нашей совместной жизни.
Я стояла, прижавшись спиной к холодной двери, и держала в руках тяжеленные сумки. В них было всё: мандарины, торт, который я чудом урвала в кондитерской, сёмга по акции, шампанское, салфетки с еловыми ветками, новые свечи. Всё это я купила после работы, в последний момент, бегая по магазинам, которые уже закрывали кассы перед праздником. Мороз щипал пальцы сквозь тонкую шерсть варежек, руки гудели от тяжести пакетов, врезавшихся в ладони, а ноги предательски подгибались от усталости. Но я шла домой с единственной мыслью: «Ну хоть Новый год будет тепло и красиво, пусть хоть сегодня обойдётся без скандалов».
— Ты оглохла? — рявкнул он, подойдя вплотную. — Я спрашиваю, где тебя носило? Мать с отцом сидят, на пустые тарелки смотрят!
Едва порог, едва шаг, и вместо «спасибо» я услышала это: «Где ты лазишь, свинья». От этого слова я будто споткнулась внутри себя. Оно было не первым за эти годы. И, что самое страшное, оно уже не казалось мне чем-то невероятным. Оно стало привычным, грубым, резким, как ржавый гвоздь, который давно торчит в стене, и ты просто стараешься не задевать его плечом, проходя мимо.
Но мужчины в этом доме продолжают ждать, что я всё, что бы в меня ни бросили, буду считать нормой..
Я открыла рот, собираясь снова объяснить про автобус, который полчаса простоял перед перекрёстком, про очередь в кондитерской, про женщину на кассе, у которой никак не проходила оплата. Все эти объяснения толпились у меня в голове, торопились наружу, мешали друг другу. Мне даже стало стыдно за ту незнакомую женщину, словно и её я нарочно поставила впереди себя, чтобы испортить Сергею праздник.
— Пакеты поставь, — бросил он. — Иди руки мой. Подарки где?
Я опустила сумки на пол. Ручка одной из них зацепилась за пуговицу пальто, и я никак не могла её освободить. Сергей стоял рядом, смотрел, как я дёргаю этот несчастный пакет, и ждал ответа.
— Не купила. Не успела.
Он коротко засмеялся, без всякого веселья.
— Прекрасно. Просто прекрасно. Я тебе специально позвонил, напомнил.
Из комнаты выглянула Нина Алексеевна. На ней была бордовая блузка, которую она надевала к нам на все большие праздники. У ворота поблёскивала небольшая брошка. Я заметила её и почему-то ещё сильнее почувствовала свою вину: человек готовился, наряжался, а я стою в расстёгнутом пальто и даже подарка не принесла.
— Ирочка, ты сначала раздевайся, — сказала она. — Чего на пороге спорить. Серёжа нервничает, мы ведь уже давно приехали.
— Я звонила, что задерживаюсь.
— Ну звонила, звонила, — отозвался из комнаты Борис Петрович. — Давайте уже что-нибудь сообразим. По дороге специально нигде не ели.
Я стянула варежки. На ладонях остались глубокие красные полосы, и пальцы разгибались с неприятной болью. Пока я снимала сапоги, Сергей поднял сумку с шампанским и понёс её на кухню. Вторую, где лежал торт, оставил у моих ног.
В ванной было тихо. Не совсем, конечно: за дверью работал телевизор, звякнула бутылка, свекровь что-то спросила у сына. Но здесь хотя бы никто не смотрел на меня в ожидании следующего движения. Я пустила тёплую воду и держала под ней руки дольше, чем требовалось. Смотрела, как розовеет кожа, как вода огибает обручальное кольцо. Мне хотелось остаться возле этой раковины хотя бы на пять минут. Упереться ладонями в края и перестать спешить.
— Ир, ну ты там уснула? — донеслось из коридора.
Я закрыла кран.
На кухне всё было почти так же, как утром. На сушилке стояла вымытая форма для запекания, возле плиты лежала прихватка. Я открыла холодильник и увидела курицу в миске под плёнкой. Вчера вечером я натёрла её чесноком и специями, а перед работой попросила Сергея поставить в духовку к семи.
— Ты курицу не поставил?
Он обернулся от стола, где расставлял бутылки.
— Мне ещё и готовить надо было? Я родителей встречал.
— Я же утром просила.
— Ира, хватит. Ты пришла или не пришла? Вот и занимайся.
Нина Алексеевна осторожно заглянула мне через плечо.
— Я хотела салат порезать, а Серёжа сказал, ты сама будешь. Ты ведь не любишь, когда у тебя на кухне хозяйничают.
Это было отчасти правдой. Я могла поправить тарелку, которую поставили не туда, переложить рыбу, сказать, что лук надо помельче. Мне хотелось, чтобы хотя бы на праздники всё выглядело красиво. Сергей давно научился вспоминать об этом именно тогда, когда нужно было ничего не делать.
— Овощи сварены, — сказала я. — Огурцы в нижнем ящике. Всё есть.
Я достала хлеб, масло, распаковала сёмгу. Нож плохо резал мягкую буханку, и ломти получались толстыми, неровными. В другое время я бы отложила их для себя, а гостям нарезала заново. Теперь положила на большую тарелку, рядом устроила рыбу.
— Ну вот, уже что-то, — одобрительно произнесла свекровь. — Сейчас по кусочку перехватим, и дальше быстренько.
Я отнесла тарелку в комнату. Борис Петрович сидел в кресле боком к столу, чтобы видеть телевизор. Перед ним уже стоял бокал. Он оживился, подвинул тарелки, освобождая место.
— А то мы уж думали, до курантов так и просидим.
Я принесла себе прибор, села и намазала хлеб маслом. Есть хотелось до дурноты. На работе я успела только выпить сладкий кофе и проглотить два печенья, которые наша заведующая высыпала на крышку коробки из-под бумаги.
Сергей остановился в дверях.
— Ты чего села?
— Поесть.
Он посмотрел на стол, потом на меня, словно я заняла чужое место.
— А накрывать кто будет?
— Ты, Серёж. Я больше не могу.
Я произнесла это негромко. Мне хотелось, чтобы голос прозвучал спокойно, но на последнем слове он всё-таки дрогнул. От этого я рассердилась на себя: даже сейчас получалось, будто я выпрашивала разрешение.
— Началось, — сказал Сергей. — Мама, ты слышишь? Человек пришёл и сразу устал.
Нина Алексеевна уже поднялась. Она всегда поднималась чуть раньше, чем её просили, и я знала это движение не хуже собственного. Сейчас она пойдёт на кухню, станет искать нож, откроет не тот шкафчик, а я не выдержу и побегу следом. Через десять минут мы будем вдвоём резать, мыть, доставать, а Сергей принесёт из комнаты пустой бокал и спросит, долго ли ещё.
Я даже отодвинула стул.
Потом снова придвинулась к столу.
— Нина Алексеевна, поешьте сначала. Рыба хорошая.
Она замерла, придерживая спинку стула. Сергей посмотрел на неё, и лицо у него изменилось.
— Сиди, мам. Сам сделаю. Раз у нас тут такие порядки.
Он ушёл на кухню, громко открывая шкафчики, хотя прекрасно знал, где что лежит. Я сидела и слушала, как стучит о стол разделочная доска. Под ложечкой всё сжималось. Мне было страшно не от этого стука, а от того, что я не шла его останавливать.
Сергей умел готовить. В первые годы нашей жизни он делал по воскресеньям картошку с мясом в глубокой сковороде, и я любила есть прямо из неё, пока он ворчал, что обожгусь. Потом воскресенья незаметно стали моими, как и будни, и праздники. Иногда я просила приготовить его картошку, а он отвечал: «Да что там делать, сама точно так же можешь». Я действительно могла.
Из кухни донеслось:
— На сколько духовку?
Я ответила. Потом он спросил, чем заправить салат, и я тоже ответила. Мне не хотелось ни проучить его, ни дождаться, чтобы что-нибудь сгорело. Я хотела съесть этот бутерброд, не вскакивая на каждом укусе.
Борис Петрович потянулся за хлебом.
— Работаешь много, что ли?
— Перед праздниками покупателей много.
— Ну так всем тяжело, — сказал он и переключил канал.
Нина Алексеевна всё-таки сходила на кухню. Вернулась за своей тарелкой, отнесла туда пару бутербродов. Я слышала, как она сказала сыну, что огурцы надо отжать, иначе салат поплывёт. Он ответил раздражённо, почти тем же голосом, которым разговаривал со мной:
— Мам, я понял. Не стой над душой.
Она вышла и села. Некоторое время разглаживала скатерть возле своего прибора.
Я смотрела на неё и чувствовала тяжёлую, непрошеную жалость. Но за этой жалостью уже поднималось другое чувство, которого я прежде пугалась. Злость. Не такая, от которой хочется кричать, а усталая, почти беззвучная. Свекровь могла обидеться на эту фразу, могла простить её сыну. Это было их дело. Почему же моё прощение все считали заранее полученным?
Пока готовилась курица, мы ели бутерброды и мандарины. Борис Петрович рассказывал, как в их доме опять заперли выход на крышу, а ключи потеряли. Нина Алексеевна спросила, не натирают ли мне новые сапоги. Я удивилась, что она их заметила. Рассказала, что левый давит в подъёме, хотя в магазине всё было хорошо. Она посоветовала пока носить с тонким носком.
Разговор был самый обыкновенный. От этой обыкновенности мне стало легче и одновременно грустнее. Оказывается, можно было сидеть за столом не только в короткие промежутки между кухней и кухней. Можно было рассказать про сапог, дослушать ответ, взять второй кусочек рыбы, пока она ещё есть на тарелке.
Часам к десяти Сергей принёс курицу. Кожа на одном боку лопнула, но пахло вкусно. Следом появился салат в той самой миске, в которой он его перемешивал. Я машинально подумала о хрустальном салатнике, стоявшем в серванте, и ничего не сказала.
— Ну вот, — произнёс Борис Петрович. — Совсем другое дело.
Сергей сел рядом со мной. Он уже не гремел, не бросал на меня злых взглядов. Положил матери кусок побольше, спросил отца, открыть ли ещё бутылку, потом подвинул ко мне блюдо.
— Тебе какую часть?
— Любую.
— Ты грудку не любишь. Держи.
Он положил мне бедро, и от этого простого движения у меня вдруг защипало в глазах. Он помнил. Помнил, что я не люблю сухое мясо, какие конфеты выбираю из коробки, с какой стороны у меня болит шея, если неудобно спать. Всё это никуда не исчезало. И оттого мне было ещё труднее понять, как в том же человеке находилось место для слова, которым он встретил меня в прихожей.
Мы начали есть. Сергей рассказал, как днём искал удлинитель для гирлянды и обнаружил его в коробке с летней обувью. Я вспомнила, что сама туда положила, когда разбирала балкон.
— Очень удобное место, — сказал он. — Никогда бы не догадался, если бы коробку не уронил.
Я улыбнулась. На секунду мне даже показалось, что всё ещё можно поправить. Посидим, поедим, он поймёт, как я устала. Ведь приготовил же. Не развалилось ничего, не наступила никакая катастрофа. Мы сидели за одним столом, курица получилась сочной, за стеной у соседей негромко играла музыка.
Нина Алексеевна достала из своей сумки свёрток.
— Пока не забыли. Это вам от нас с отцом.
Внутри оказались две пары шерстяных носков. Мне светлые, Сергею тёмные. Она вязала их сама, и на моих вывязала маленькие ромбики.
— Я вам ничего не купила, — сказала я. — Простите. Собиралась после смены, но пока с продуктами...
— Да господи, Ира, — перебил Борис Петрович. — Мы не за подарками ехали.
— Потом выберешь, если захочешь, — добавила свекровь. — Никуда мы не денемся.
Я посмотрела на Сергея. Он ел, наклонившись над тарелкой, и будто не слышал этого разговора.
Через несколько минут он вышел из комнаты и вернулся с небольшой коробкой.
— А это тебе. С наступающим.
В коробке лежали беспроводные наушники. Именно те, которые я показывала ему осенью на телефоне. Я слушала в автобусе книги, а старый наушник шипел, и провод у самого штекера приходилось придерживать пальцами. Я всё собиралась купить новые, но всякий раз находилось что-нибудь нужнее.
— Серёж...
— Посмотри сначала, те или нет. Я по картинке выбирал.
Они были те. Я провела пальцем по гладкому футляру и почувствовала, как внутри меня снова зашевелилась надежда. Очень знакомая, очень послушная надежда. Стоило Сергею вспомнить обо мне что-нибудь хорошее, сделать что-нибудь нежное, как она поднималась сама, не спрашивая, сколько раз я уже оставалась с ней в дураках.
— Спасибо, — сказала я. — Мне очень нравятся.
Он заметно расслабился, откинулся на спинку стула.
— Ну вот. А ты сидишь весь вечер.
Я не ответила. Спрятала наушники в коробку, чтобы не потерялись среди салфеток и мандариновых шкурок. Сергей посидел ещё немного, потом коснулся моего локтя.
— Выйди на минуту.
Я пошла за ним на кухню. Почему-то была уверена, что сейчас он скажет то, чего я ждала с самого порога. Не обязательно красиво, не обязательно длинно. Просто скажет, что зря на меня накричал.
Он прикрыл дверь.
— Ты маме скажи, что погорячилась. А то она весь вечер сама не своя.
Я сперва не поняла.
— Что сказать?
— Ну что на работе замоталась, сорвалась. Я ей уже объяснил. Неудобно получилось, люди приехали, а ты села с таким видом, будто они тебе мешают.
За его спиной на плите стояла жирная форма. На столешнице лежал нож, которым он резал салат. Я смотрела на всё это и не могла отвести глаз. Мне было легче смотреть на нож, чем на его лицо.
— Ты меня свиньёй назвал, Серёж.
— Да вырвалось у меня. Сколько можно?
— Ты даже не сказал, что зря.
Он выдохнул, поднял глаза к потолку.
— Прости. Зря. Я нервничал, ты трубку не берёшь...
— Я в автобусе была. Потом взяла.
— Ира, я сейчас извинился или нет? Ты чего ещё хочешь?
Я стояла напротив него в рабочей кофте. На рукаве присохла белая ниточка от упаковочной ленты, и я всё тёрла её большим пальцем, вместо того чтобы оторвать. Я так долго ждала этого «прости», а теперь оно прозвучало, и мне почему-то стало ещё холоднее.
— Чтобы ты больше так со мной не разговаривал.
— Так и ты нормально себя веди. Я же не просто хожу и ору. Ты знаешь, что гости, знаешь, что надо успеть. Можно было хотя бы не начинать этот спектакль с готовкой.
Он говорил уже почти спокойно. Объяснял мне очевидные, по его мнению, вещи. И я вдруг с пугающей ясностью поняла: для него ничего особенного не произошло. Он разозлился, я обиделась, он даже приготовил ужин. Подарок купил. Теперь оставалось, чтобы я сделала свою часть, улыбнулась его матери и вернула всем хорошее настроение.
— Я никакого спектакля не устраивала, — сказала я. — Я ела. Мне есть хотелось.
— Только не начинай опять. И не надо при родителях, договорились?
Я посмотрела на прикрытую дверь. Он кричал на меня так, что было слышно, наверное, на лестничной площадке. А теперь осторожно понизил голос, чтобы родители не услышали, как я об этом говорю.
— Не договорились, Серёж.
Он нахмурился.
— В смысле?
Но я уже открыла дверь.
В комнате Нина Алексеевна сидела с прямой спиной и сложенными на коленях руками. Борис Петрович смотрел телевизор, только звук сделал тише.
— Я пойду полежу, — сказала я. — Устала очень.
— Ирочка, скоро уже Новый год, — растерянно произнесла свекровь.
Сергей вышел следом.
— Вот так, значит? Мы с тобой поговорили, и ты демонстративно уходишь?
Мне хотелось ответить сразу на всё. На «демонстративно», на «поговорили», на то, как он снова поставил меня перед ними, словно школьницу, не выучившую урок. Но я понимала, что сейчас начну плакать, если открою рот надолго.
— Я не могу больше за столом сидеть. Простите.
— Ну тогда собирайтесь, — сказал Сергей родителям. — Поедем домой. Здесь нам, видимо, не рады.
Нина Алексеевна всплеснула руками.
— Серёжа, ну куда сейчас? Сидим же нормально.
— Мам, собирайся.
Борис Петрович положил пульт на скатерть и посмотрел на меня.
— Ира, ну ты тоже. Из-за чего весь праздник насмарку?
Я не ответила. Не потому, что нечего было сказать. Я слишком хорошо знала, сколько сил уйдёт на ответ и каким окажется конец этого разговора. Мне снова предложат быть умнее, спокойнее, терпеливее. А потом Сергей уведёт меня на кухню и спросит, зачем я расстроила пожилых людей.
Я пошла в прихожую достать свекрови пальто. Она вышла следом, взяла его у меня и тихо сказала:
— Можно ведь было потом разобраться. Когда мы уедем.
— Я не хотела, чтобы вы уезжали.
— Но получилось-то вот как.
Она не ругалась. От этого было даже больнее. В её голосе звучало искреннее огорчение, и мне снова захотелось всё исправить: позвать их обратно, разрезать торт, сказать, что я просто не выспалась. Я почти чувствовала, как знакомые слова подступают к горлу.
Вместо этого я помогла ей расправить завернувшийся рукав.
Такси пришлось ждать. Все стояли в прихожей одетые, и эти пятнадцать минут показались мне бесконечными. Борис Петрович несколько раз доставал телефон, проверяя время. Нина Алексеевна держала сумку обеими руками. Сергей то открывал приложение, то смотрел на меня.
— Я у родителей останусь, — сказал он наконец. — Пока ты в себя не придёшь.
— Хорошо.
Он задержал на мне взгляд. Я видела, что он ждёт чего-то ещё. Вопроса, возражения, хотя бы испуга. Мне и правда было страшно. Только я уже не знала, что сказать, чтобы этот страх не превратился в очередное обещание быть удобнее.
Когда они ушли, я некоторое время простояла в прихожей. Потом вернулась в комнату и выключила телевизор. На столе было тесно от тарелок, бокалов, подарочной упаковки. Всё выглядело так, будто гости вышли ненадолго и сейчас вернутся.
Я убрала рыбу и курицу в холодильник. Остальное оставила как есть.
В спальне села на кровать, не раздеваясь, и наконец заплакала. Не громко, не с облегчением. Мне было жалко этот вечер, свекровины ромбики на носках, подарок Сергея, нашу курицу, которая могла бы получиться ещё до моего прихода. Жалко себя, старавшуюся купить именно торт из кондитерской, потому что магазинные Сергей не любил. Жалко пятнадцать лет, в которых ведь было не только плохое, и от этого их было невозможно просто вычеркнуть.
Телефон звонил дважды. Я видела имя мужа, но не ответила. Сил на ещё один разговор не осталось.
Я заснула до полуночи. Проснулась от хлопков за домом, несколько секунд не могла понять, почему лежу одна и почему в комнате темно. Потом всё вспомнила, переоделась и легла снова. Утром мне никуда не нужно было бежать, но я всё равно проснулась рано, с привычной тревогой, будто уже что-то не успела.
Сергей пришёл после полудня. Открыл своим ключом, снял куртку, долго мыл руки в ванной. Я сидела в комнате, где так и стоял вчерашний стол. За ночь ничего не прояснилось само собой. У меня болела голова, глаза припухли, и никакой новой, смелой женщиной я себя не чувствовала.
Он вошёл, посмотрел на тарелки.
— Ты ещё не убрала?
— Нет.
Он постоял возле стола, потом сел напротив.
— Ну что, поговорим нормально? Мать всю ночь переживала.
Я молчала, давая ему договорить.
— Надо ей позвонить. Она думает, что ты на неё обиделась. Я сказал, что ты устаёшь, нервы. Но это же не повод на всех срываться.
— Я на неё не обиделась.
— Так позвони и скажи.
Я посмотрела на его лицо. Он немного припух после сна, на щеке остался след от подушки. Такой знакомый, домашний Сергей. Я знала, что сейчас он захочет кофе, потом станет искать чистую футболку, а через час предложит доесть торт. Если я позвоню его матери, всё пойдёт именно так. Вечером можно будет даже посмеяться над тем, какой странный получился Новый год.
— Я хочу развестись, — сказала я.
Слова вышли тихими и какими-то неловкими, будто я произнесла их не в том месте. Мне хотелось сказать ещё что-нибудь, объяснить, подготовить его, но я остановилась.
Сергей смотрел на меня, не меняя положения.
— Ты это сейчас назло?
— Нет.
— Из-за вчерашнего?
Я не ответила сразу. За окном кто-то пытался завести машину, двигатель схватывал и снова глох. Мне ужасно мешал этот звук, мешал собраться с мыслями, хотя сказать нужно было совсем немного.
— Не только. Я не хочу больше так жить.
— Как «так»? Нормально мы живём. Что тебе не хватает?
Он говорил с настоящим недоумением. Показал рукой на стол, на комнату.
— Я вчера всё приготовил. Извинился. Подарок тебе выбрал, ты сама такие хотела. Или не понравились?
— Понравились, Серёж. Очень.
Он помолчал, ожидая продолжения.
— Тогда я вообще не понимаю.
Я чувствовала, как меня снова затягивает в объяснения. Нужно будет подобрать правильные слова, привести примеры, не забыть ничего важного. А он станет спорить с каждым примером отдельно, поправлять меня, напоминать, что я тоже бываю не сахар. И к концу разговора я уже сама не разберу, с чего начала.
— Я перед дверью иногда стою, — сказала я. — С работы прихожу и слушаю. Как у тебя телевизор работает, как ты по телефону разговариваешь. Пытаюсь понять, можно спокойно войти или опять что-нибудь не так.
Он отвёл взгляд.
— Ира, ну не надо уж...
— Я не хочу так домой ходить.
Сергей встал, прошёл до двери и вернулся. Потёр ладонью затылок.
— Ты сейчас отдохни. Поспи нормально. Нельзя такие вещи сгоряча решать.
Я и сама боялась, что решаю сгоряча. Хотелось отложить всё хотя бы на неделю, побыть ещё в знакомой жизни, где я знала, когда у мужа зарплата, какую рубашку ему гладить и где лежит его запасной ремень. От мысли, что придётся договариваться о жилье, делить вещи, объясняться с родными, меня охватывала почти физическая слабость.
Но ещё я знала, как пройдёт эта неделя. Сергей станет осторожнее. Может быть, даже принесёт продукты без напоминания. Я начну оттаивать, испугаюсь, что едва всё не разрушила. А потом однажды не вовремя задержусь, не так отвечу, забуду купить то, о чём он сказал мимоходом.
— Я могу отдохнуть, — ответила я. — Только дело не в том, что я не выспалась.
Он долго молчал. Потом взял со стула свою куртку и снова положил.
— Мне, значит, уходить?
— Я не знаю пока, как мы всё устроим. Нам придётся это решать. Я говорю тебе, что больше не хочу быть твоей женой.
На этих словах у меня снова задрожал голос. Сергей услышал, шагнул ближе.
— Ир, ну хватит. Поругались, бывает. Пятнадцать лет живём.
— Я помню, сколько мы живём.
Он не обнял меня. Я даже не поняла, собирался ли. Просто постоял рядом, а потом ушёл в спальню. Через некоторое время зашуршали ящики.
Я оставалась на своём месте. Хотелось пойти следом, помочь ему найти вещи, остановить, сказать, что не обязательно всё решать прямо сейчас. Мне было больно слышать, как он собирается. Я не перестала его любить за одну ночь и потому не могла спрятаться даже за злость.
Сергей вынес спортивную сумку.
— Поживу у родителей до конца праздников. Потом поговорим.
— Поговорим, — согласилась я. — Только я не жду, что мы просто забудем этот разговор.
Он дёрнул молнию, которая зацепила край футболки, освободил ткань и застегнул сумку. Я смотрела на его руки. Ещё вчера мне казалось, что самое страшное в нашей жизни случится, если он уйдёт вот так, сердитый, перед Новым годом. Теперь он действительно уходил, а я всё ещё сидела перед ним и могла говорить.
У двери Сергей остановился.
— И что мне матери сказать? Она же спросит, почему я опять с вещами.
— Скажи, что мы расходимся, Серёж.
Категория: семейные драмы Название: Только не при родителях
Но мужчины в этом доме продолжают ждать, что я всё, что бы в меня ни бросили, буду считать нормой..
Я открыла рот, собираясь снова объяснить про автобус, который полчаса простоял перед перекрёстком, про очередь в кондитерской, про кассу, возле которой порвался чужой пакет. Все эти объяснения толпились у меня в голове, торопились наружу, мешали друг другу. Мне даже стало стыдно за незнакомую женщину, собиравшую с пола апельсины, словно я сама поставила её впереди себя, чтобы испортить Сергею праздник.
— Пакеты поставь, — бросил он. — Иди руки мой. Подарки где?
Я опустила сумки. Ручка одной зацепилась за пуговицу пальто, и я никак не могла её освободить. Сергей смотрел, как я дёргаю этот несчастный пакет, и ждал ответа.
— Не купила. Не успела.
Он коротко засмеялся, без всякого веселья.
— Прекрасно. Я тебе специально позвонил, напомнил.
Из комнаты выглянула Нина Алексеевна. На ней была бордовая блузка, которую она надевала к нам на большие праздники. У ворота поблёскивала небольшая брошка. Я заметила её и почему-то ещё сильнее почувствовала свою вину: человек готовился, наряжался, а я даже подарка не принесла.
— Ирочка, ты сначала раздевайся, — сказала она. — Чего на пороге спорить. Серёжа нервничает, мы ведь уже давно приехали.
— Я звонила, что задерживаюсь.
— Ну звонила, звонила, — отозвался из комнаты Борис Петрович. — Давайте уже что-нибудь сообразим. По дороге специально нигде не ели.
Я стянула варежки. На ладонях остались глубокие красные полосы, пальцы разгибались с неприятной болью. Пока я снимала сапоги, Сергей поднял сумку с шампанским и понёс её на кухню. Вторую, где лежал торт, оставил возле меня.
В ванной было тихо. Не совсем, конечно: за дверью работал телевизор, звякнула бутылка, свекровь что-то спросила у сына. Но здесь хотя бы никто не смотрел на меня в ожидании следующего движения. Я пустила тёплую воду и держала под ней руки дольше, чем требовалось. Смотрела, как розовеет кожа, как вода огибает обручальное кольцо. Мне хотелось остаться возле этой раковины хотя бы на пять минут.
— Ир, ну ты там уснула? — донеслось из коридора.
Я закрыла кран.
На кухне всё было почти так же, как утром. На сушилке стояла вымытая форма для запекания, возле плиты лежала прихватка. Я открыла холодильник и увидела курицу в миске под плёнкой. Вчера вечером я натёрла её чесноком и специями, а перед работой попросила Сергея поставить в духовку к семи.
— Ты курицу не поставил?
Он обернулся от стола, где расставлял бутылки.
— Мне ещё и готовить надо было? Я родителей встречал.
— Я же утром просила.
— Ира, хватит. Ты пришла или не пришла? Вот и занимайся.
Нина Алексеевна осторожно заглянула мне через плечо.
— Я хотела салат порезать, а Серёжа сказал, ты сама будешь. Ты ведь не любишь, когда у тебя на кухне хозяйничают.
Это было отчасти правдой. Я могла поправить тарелку, которую поставили не туда, переложить рыбу, сказать, что лук надо помельче. Мне хотелось, чтобы хотя бы на праздники всё выглядело красиво. Сергей давно научился вспоминать об этом именно тогда, когда нужно было ничего не делать.
— Овощи сварены, — сказала я. — Огурцы в нижнем ящике. Всё есть.
Я достала хлеб, масло, распаковала сёмгу. Нож плохо резал мягкую буханку, ломти получались толстыми, неровными. В другое время я бы отложила их для себя, а гостям нарезала заново. Теперь положила на большую тарелку, рядом устроила рыбу.
— Ну вот, уже что-то, — одобрительно произнесла свекровь. — Сейчас по кусочку перехватим, и дальше быстренько.
Я отнесла тарелку в комнату. Борис Петрович сидел боком к столу, чтобы видеть телевизор. Перед ним уже стоял бокал. Он оживился, подвинул пустые тарелки, освобождая место.
— А то мы уж думали, до курантов так и просидим.
Я принесла себе прибор, села и намазала хлеб маслом. Есть хотелось до дурноты. На работе я успела только выпить сладкий кофе и проглотить два печенья, которые заведующая высыпала на крышку коробки из-под бумаги.
Сергей остановился в дверях.
— Ты чего села?
— Поесть.
Он посмотрел на стол, потом на меня, словно я заняла чужое место.
— А накрывать кто будет?
— Ты, Серёж. Я больше не могу.
Я произнесла это негромко. Хотелось, чтобы голос прозвучал спокойно, но на последнем слове он всё-таки дрогнул. От этого я рассердилась на себя: даже сейчас получалось, будто я выпрашивала разрешение.
— Началось, — сказал Сергей. — Мама, ты слышишь? Человек пришёл и сразу устал.
Нина Алексеевна уже поднялась. Она всегда поднималась чуть раньше, чем её просили, и я знала это движение не хуже собственного. Сейчас она пойдёт на кухню, станет искать нож, откроет не тот шкафчик, а я не выдержу и побегу следом. Через десять минут мы будем вдвоём резать, мыть, доставать, а Сергей принесёт из комнаты пустой бокал и спросит, долго ли ещё.
Я даже отодвинула стул. Потом снова придвинулась к столу.
— Нина Алексеевна, поешьте сначала. Рыба хорошая.
Она замерла, придерживая спинку стула. Сергей посмотрел на неё, и лицо у него изменилось.
— Сиди, мам. Сам сделаю. Раз у нас тут такие порядки.
Он ушёл на кухню, громко открывая шкафчики, хотя прекрасно знал, где что лежит. Я сидела и слушала, как стучит о стол разделочная доска. Под ложечкой всё сжималось. Мне было страшно не от этого стука, а от того, что я не шла его останавливать.
Сергей умел готовить. В первые годы нашей жизни он делал по воскресеньям картошку с мясом в глубокой сковороде. Я любила есть прямо из неё, пока он ворчал, что обожгусь. Потом воскресенья незаметно стали моими, как и будни, и праздники. Иногда я просила приготовить его картошку, а он отвечал: «Да что там делать, сама точно так же можешь». Я действительно могла.
Из кухни донеслось:
— На сколько духовку?
Я ответила. Потом он спросил, чем заправить салат, и я тоже ответила. Мне не хотелось ни проучить его, ни дождаться, чтобы что-нибудь сгорело. Я хотела съесть этот бутерброд, не вскакивая на каждом укусе.
Борис Петрович потянулся за хлебом.
— Работаешь много, что ли?
— Перед праздниками покупателей много.
— Ну так всем тяжело, — сказал он и переключил канал.
Нина Алексеевна всё-таки сходила на кухню. Вернулась за своей тарелкой, отнесла туда пару бутербродов. Я слышала, как она сказала сыну, что огурцы надо отжать, иначе салат поплывёт. Он ответил раздражённо, почти тем же голосом, которым разговаривал со мной:
— Мам, я понял. Не стой над душой.
Она вышла и села. Некоторое время разглаживала скатерть возле своего прибора.
Я смотрела на неё и чувствовала тяжёлую, непрошеную жалость. Свекровь растила сына одна с ним не оставшись, при живом муже рядом: Борис Петрович и теперь мог целый вечер просидеть, не замечая, сколько раз она встала и куда ходила. Я не знала, злилась ли она на это. При мне она только вздыхала и говорила, что мужчины другие, с них нельзя спрашивать за каждую мелочь.
Но мне уже не хотелось обсуждать мелочи. Я сидела за столом, и у меня до сих пор горели уши от слова, которым меня встретили.
Пока готовилась курица, мы ели бутерброды и мандарины. Борис Петрович рассказывал, как в их доме опять заперли выход на крышу, а ключи потеряли. Нина Алексеевна спросила, не натирают ли мне новые сапоги. Я удивилась, что она их заметила. Рассказала, что левый давит в подъёме, хотя в магазине всё было хорошо. Она посоветовала пока носить с тонким носком.
Разговор был самый обыкновенный. От этой обыкновенности мне стало легче и одновременно грустнее. Я могла рассказать про сапог, дослушать ответ, взять второй кусочек рыбы, пока она ещё оставалась на тарелке. И никто не голодал, хотя я уже почти час не вставала.
Часам к десяти Сергей принёс курицу. Кожа на одном боку лопнула, но пахло вкусно. Следом появился салат в той самой миске, в которой он его перемешивал. Я машинально подумала о хрустальном салатнике, стоявшем в серванте, и ничего не сказала.
— Ну вот, — произнёс Борис Петрович. — Совсем другое дело.
Сергей сел рядом со мной. Он уже не гремел, не бросал на меня злых взглядов. Положил матери кусок побольше, спросил отца, открыть ли ещё бутылку, потом подвинул ко мне блюдо.
— Тебе какую часть?
— Любую.
— Ты грудку не любишь. Держи.
Он положил мне бедро, и от этого простого движения у меня вдруг защипало в глазах. Он помнил. Помнил, что я не люблю сухое мясо, какие конфеты выбираю из коробки, с какой стороны у меня болит шея, если неудобно спать. Всё это никуда не исчезало. И оттого мне было ещё труднее понять, почему я должна была радоваться кусочку курицы и забывать, как он нависал надо мной в прихожей.
Мы начали есть. Сергей рассказал, как днём искал удлинитель для гирлянды и обнаружил его в коробке с летней обувью. Я вспомнила, что сама туда положила, когда разбирала балкон.
— Очень удобное место, — сказал он. — Никогда бы не догадался, если бы коробку не уронил.
Я улыбнулась. На секунду мне даже показалось, что всё ещё можно поправить. Посидим, поедим, он поймёт, как я устала. Ведь приготовил же. Не развалилось ничего. Мы сидели за одним столом, за стеной у соседей негромко играла музыка, и у нас тоже мог получиться хороший вечер.
Нина Алексеевна достала из своей сумки свёрток.
— Пока не забыли. Это вам от нас с отцом.
Внутри оказались две пары шерстяных носков. Мне светлые, Сергею тёмные. Она вязала их сама и на моих вывязала маленькие ромбики.
— Я вам ничего не купила, — сказала я. — Простите. Собиралась после смены, но пока с продуктами...
— Да господи, Ира, — перебил Борис Петрович. — Мы не за подарками ехали.
— Потом выберешь, если захочешь, — добавила свекровь. — Никуда мы не денемся.
Я посмотрела на Сергея. Он ел, наклонившись над тарелкой, и будто не слышал этого разговора.
Через несколько минут он вышел из комнаты и вернулся с небольшой коробкой.
— А это тебе. С наступающим.
В коробке лежали беспроводные наушники. Именно те, которые я показывала ему осенью на телефоне. Я слушала в автобусе книги, а старый наушник шипел, и провод у самого штекера приходилось придерживать пальцами. Я всё собиралась купить новые, но всякий раз находилось что-нибудь нужнее.
— Серёж...
— Посмотри сначала, те или нет. Я по картинке выбирал.
Они были те. Я провела пальцем по гладкому футляру и почувствовала, как внутри меня снова зашевелилась надежда. Очень знакомая, очень послушная надежда. Стоило Сергею вспомнить обо мне что-нибудь хорошее, сделать что-нибудь нежное, как она поднималась сама, не спрашивая, сколько раз я уже оставалась с ней в дураках.
— Спасибо, — сказала я. — Мне очень нравятся.
Он заметно расслабился, откинулся на спинку стула.
— Ну вот. А ты сидишь весь вечер.
Я не ответила. Спрятала наушники в коробку, чтобы не потерялись среди салфеток и мандариновых шкурок. Сергей посидел ещё немного, потом коснулся моего локтя.
— Выйди на минуту.
Я пошла за ним на кухню. Почему-то была уверена, что сейчас он скажет то, чего я ждала с самого порога. Не обязательно красиво, не обязательно длинно. Просто скажет, что зря на меня накричал.
Он прикрыл дверь.
— Ты маме скажи, что погорячилась. А то она весь вечер сама не своя.
Я сперва не поняла.
— Что сказать?
— Ну что на работе замоталась, сорвалась. Я ей уже объяснил. Неудобно получилось, люди приехали, а ты села с таким видом, будто они тебе мешают.
За его спиной на плите стояла жирная форма. На столешнице лежал нож, которым он резал салат. Я смотрела на всё это и не могла отвести глаз. Мне было легче смотреть на нож, чем на его лицо.
— Ты меня свиньёй назвал, Серёж.
— Да вырвалось у меня. Сколько можно?
— Ты даже не сказал, что зря.
Он выдохнул, поднял глаза к потолку.
— Прости. Зря. Я нервничал, ты трубку не берёшь...
— Я в автобусе была. Потом взяла.
— Ира, я сейчас извинился или нет? Ты чего ещё хочешь?
Я стояла напротив него в рабочей кофте. На рукаве присохла белая ниточка от упаковочной ленты, и я всё тёрла её большим пальцем, вместо того чтобы оторвать. Так долго ждала этого «прости», а теперь оно прозвучало, и мне почему-то стало ещё холоднее.
— Чтобы ты больше так со мной не разговаривал.
— Так и ты нормально себя веди. Я же не просто хожу и ору. Ты знаешь, что гости, знаешь, что надо успеть. Можно было хотя бы не начинать этот спектакль с готовкой.
Он говорил уже почти спокойно. Объяснял мне очевидные, по его мнению, вещи. И я вдруг с пугающей ясностью поняла: для него ничего особенного не произошло. Он разозлился, я обиделась, он даже приготовил ужин. Подарок купил. Теперь оставалось, чтобы я улыбнулась его матери и вернула всем хорошее настроение.
— Я никакого спектакля не устраивала, — сказала я. — Я ела. Мне есть хотелось.
— Только не начинай опять. И не надо при родителях, договорились?
Я посмотрела на прикрытую дверь. Он кричал на меня так, что было слышно, наверное, на лестничной площадке. А теперь осторожно понизил голос, чтобы родители не услышали, как я об этом говорю.
— Не договорились, Серёж.
Он нахмурился, но я уже открыла дверь.
В комнате Нина Алексеевна сидела с прямой спиной и сложенными на коленях руками. Борис Петрович смотрел телевизор, только звук сделал тише.
— Я пойду полежу, — сказала я. — Устала очень.
— Ирочка, скоро уже Новый год, — растерянно произнесла свекровь.
Сергей вышел следом.
— Вот так, значит? Мы с тобой поговорили, и ты демонстративно уходишь?
Мне хотелось ответить сразу на всё. На «демонстративно», на «поговорили», на то, как он снова поставил меня перед ними, словно школьницу, не выучившую урок. Но я понимала, что сейчас начну плакать, если открою рот надолго.
— Я не могу больше за столом сидеть. Простите.
— Ну тогда собирайтесь, — сказал Сергей родителям. — Поедем домой. Здесь нам, видимо, не рады.
Нина Алексеевна всплеснула руками.
— Серёжа, ну куда сейчас? Сидим же нормально.
— Мам, собирайся.
Борис Петрович положил пульт на скатерть и посмотрел на меня.
— Ира, ну ты тоже. Из-за чего весь праздник насмарку?
Я не ответила. Слишком хорошо знала, сколько сил уйдёт на ответ и каким окажется конец разговора. Мне снова предложат быть умнее, спокойнее, терпеливее. А потом Сергей уведёт меня на кухню и спросит, зачем я расстроила пожилых людей.
Я пошла в прихожую достать свекрови пальто. Она вышла следом, взяла его у меня и тихо сказала:
— Можно ведь было потом разобраться. Когда мы уедем.
— Я не хотела, чтобы вы уезжали.
— Но получилось-то вот как.
Она не ругалась. От этого было даже больнее. В её голосе звучало искреннее огорчение, и мне снова захотелось всё исправить: позвать их обратно, разрезать торт, сказать, что я просто не выспалась. Я почти чувствовала, как знакомые слова подступают к горлу.
Вместо этого я помогла ей расправить завернувшийся рукав.
Такси пришлось ждать. Все стояли в прихожей одетые, и эти пятнадцать минут показались мне бесконечными. Борис Петрович несколько раз доставал телефон, проверяя время. Нина Алексеевна держала сумку обеими руками. Сергей то открывал приложение, то смотрел на меня.
— Я у родителей останусь, — сказал он наконец. — Пока ты в себя не придёшь.
— Хорошо.
Он задержал на мне взгляд. Я видела, что он ждёт чего-то ещё. Вопроса, возражения, хотя бы испуга. Мне и правда было страшно. Только я уже не знала, что сказать, чтобы этот страх не превратился в очередное обещание быть удобнее.
Когда они ушли, я некоторое время простояла в прихожей. Потом вернулась в комнату и выключила телевизор. На столе было тесно от тарелок, бокалов, подарочной упаковки. Всё выглядело так, будто гости вышли ненадолго и сейчас вернутся.
Я убрала рыбу и курицу в холодильник. Остальное оставила как есть.
В спальне села на кровать, не раздеваясь, и наконец заплакала. Не громко, не с облегчением. Мне было жалко этот вечер, свекровины ромбики на носках, подарок Сергея. Жалко себя, старавшуюся купить именно торт из кондитерской, потому что магазинные Сергей не любил. Жалко пятнадцать лет, в которых ведь было не только плохое, и от этого их было невозможно просто вычеркнуть.
Телефон звонил дважды. Я видела имя мужа, но не ответила. Сил на ещё один разговор не осталось.
Я заснула до полуночи. Проснулась от хлопков за домом, несколько секунд не могла понять, почему лежу одна и почему в комнате темно. Потом всё вспомнила, переоделась и легла снова. Утром мне никуда не нужно было бежать, но я всё равно проснулась рано, с привычной тревогой, будто уже что-то не успела.
Сергей пришёл после полудня. Открыл своим ключом, снял куртку, долго мыл руки в ванной. Я сидела в комнате, где так и стоял вчерашний стол. За ночь ничего не прояснилось само собой. У меня болела голова, глаза припухли, и никакой новой, смелой женщиной я себя не чувствовала.
Он вошёл, посмотрел на тарелки.
— Ты ещё не убрала?
— Нет.
Он постоял возле стола, потом сел напротив.
— Ну что, поговорим нормально? Мать всю ночь переживала.
Я молчала, давая ему договорить.
— Надо ей позвонить. Она думает, что ты на неё обиделась. Я сказал, что ты устаёшь, нервы. Но это же не повод на всех срываться.
— Я на неё не обиделась.
— Так позвони и скажи.
Я посмотрела на его лицо. На щеке остался след от подушки. Такой знакомый, домашний Сергей. Я знала, что сейчас он захочет кофе, потом станет искать чистую футболку, а через час предложит доесть торт. Если я позвоню его матери, всё пойдёт именно так. Вечером можно будет даже посмеяться над тем, какой странный получился Новый год.
— Я хочу развестись, — сказала я.
Слова вышли тихими и какими-то неловкими, будто я произнесла их не в том месте. Захотелось сказать ещё что-нибудь, объяснить, подготовить его, но я остановилась.
Сергей смотрел на меня, не меняя положения.
— Ты это сейчас назло?
— Нет.
— Из-за вчерашнего?
Я не ответила сразу. За окном кто-то пытался завести машину, двигатель схватывал и снова глох. Мне ужасно мешал этот звук, мешал собраться с мыслями, хотя сказать нужно было совсем немного.
— Не только. Я не хочу больше так жить.
— Как «так»? Нормально мы живём. Что тебе не хватает?
Он говорил с настоящим недоумением. Показал рукой на стол, на комнату.
— Я вчера всё приготовил. Извинился. Подарок тебе выбрал, ты сама такие хотела. Или не понравились?
— Понравились, Серёж. Очень.
Он помолчал, ожидая продолжения.
— Тогда я вообще не понимаю.
Я чувствовала, как меня снова затягивает в объяснения. Нужно будет подобрать правильные слова, привести примеры, не забыть ничего важного. А он станет спорить с каждым примером отдельно, поправлять меня, напоминать, что я тоже бываю не сахар. К концу разговора я уже сама не разберу, с чего начала.
— Я перед дверью иногда стою, — сказала я. — С работы прихожу и слушаю. Как у тебя телевизор работает, как ты по телефону разговариваешь. Пытаюсь понять, можно спокойно войти или опять что-нибудь не так.
Он отвёл взгляд.
— Ира, ну не надо уж...
— Я не хочу так домой ходить.
Сергей встал, прошёл до двери и вернулся. Потёр ладонью затылок.
— Ты сейчас отдохни. Поспи нормально. Нельзя такие вещи сгоряча решать.
Я и сама боялась, что решаю сгоряча. Хотелось отложить всё хотя бы на неделю, побыть ещё в знакомой жизни, где я знала, когда у мужа зарплата, какую рубашку ему гладить и где лежит его запасной ремень. От мысли, что придётся договариваться о жилье, делить вещи, объясняться с родными, меня охватывала почти физическая слабость.
Но ещё я знала, как пройдёт эта неделя. Сергей станет осторожнее. Может быть, даже принесёт продукты без напоминания. Я начну оттаивать, испугаюсь, что едва всё не разрушила. А потом однажды не вовремя задержусь, не так отвечу, забуду купить то, о чём он сказал мимоходом. Такое уже бывало. После хорошей недели мне всегда было особенно трудно признаться себе, что я снова боюсь его возвращения.
— Я могу отдохнуть, — ответила я. — Только дело не в том, что я не выспалась.
Он долго молчал. Потом взял со стула свою куртку и снова положил.
— Мне, значит, уходить?
— Я не знаю пока, как мы всё устроим. Нам придётся это решать. Я говорю тебе, что больше не хочу быть твоей женой.
На этих словах у меня снова задрожал голос. Сергей услышал, шагнул ближе.
— Ир, ну хватит. Поругались, бывает. Пятнадцать лет живём.
— Я помню, сколько мы живём.
Он не обнял меня. Я даже не поняла, собирался ли. Просто постоял рядом, а потом ушёл в спальню. Через некоторое время зашуршали ящики.
Я оставалась на своём месте. Хотелось пойти следом, помочь ему найти вещи, остановить, сказать, что не обязательно всё решать прямо сейчас. Мне было больно слышать, как он собирается. Я не перестала его любить за одну ночь и потому не могла спрятаться даже за злость.
Сергей вынес спортивную сумку.
— Поживу у родителей до конца праздников. Потом поговорим.
— Поговорим, — согласилась я. — Только я не жду, что мы просто забудем этот разговор.
Он дёрнул молнию, которая зацепила край футболки, освободил ткань и застегнул сумку.
— И ты даже останавливать не будешь?
Я покачала головой. Ответить сразу не смогла, а он всё стоял и ждал. Прежде я бы подошла, взялась за рукав, стала просить хотя бы не уходить в таком настроении. Мы оба знали, что это означало бы. Он остался бы, а я потом долго старалась бы заслужить его прежнее расположение.
— Не буду, Серёж.
Он поднял сумку и пошёл одеваться. Я слышала, как он ищет в карманах ключи, как с усилием натягивает ботинок. Вышла в прихожую, когда он уже взялся за ручку двери.
Сергей обернулся.
— И что мне матери сказать? Она же спросит, почему я опять с вещами.
— Скажи, что мы расходимся, Серёж.
