— Валька, открывай шире ворота, мы к вам на всё лето! Встречай десант!
Скрип ржавой калитки врезался в утреннюю дачную тишину, словно циркулярная пила по сырому полену. Валентина, стоявшая на коленях между грядками клубники с маленьким совком в руке, вздрогнула и выронила инструмент в рыхлую землю. Поясницу тут же прострелило привычной тупой болью. Она медленно разогнулась, прижимая ладонь к пояску старого фартука, и прищурилась от яркого июньского солнца.
На пыльной дорожке у забора стояла ее двоюродная сестра Тамара. Монументальная, в цветастом сарафане необъятного размера, с яркой химической завивкой и дорожной сумкой из полосатого брезента в каждой руке. А за ее широкой спиной переминалась с ноги на ногу целая шеренга разновозрастных детей с круглыми, немного ошалевшими от долгой дороги глазами.
— Тома?.. — Валентина растерянно моргнула, стряхивая сухую землю с перчатки. — Ты чего без звонка? Случилось что?
— Да что случиться-то могло! Радость случилась! — зычно прогремела Тамара, вваливаясь во двор и бросая сумки прямо на аккуратно подстриженную спорыш-траву. — Внуков привезла! Всех пятерых собрала от обеих дочек. Пусть городские фрукты поедят на халяву, а то в своих бетонных коробках совсем захирели, бледные как поганки.
Да и девкам моим продохнуть надо, личную жизнь наладить. А у тебя тут — раздолье! Черешня, яблоки, воздух!
Из дома, шаркая стоптанными шлепанцами, вышел муж Валентины, Семен. В руках он держал плоскогубцы и разобранную розетку от старого водяного насоса. Семен тридцать лет отработал слесарем на городском водоканале, вышел на пенсию всего год назад и теперь больше всего на свете ценил три вещи: размеренную тишину, утреннюю рыбалку на тихом затоне и свой яблоневый сад, который выхаживал по крупицам.
Семен замер на крыльце. Взгляд его скользнул по Тамаре, затем по сумкам, а потом медленно пересчитал детские макушки.
— Сколько их тут? — глухо спросил он, не опуская плоскогубцев. — Пятеро, Сёмушка, пятеро орлов! — бодро откликнулась гостья. — Старшему, Даньке, уже двенадцать, лоб здоровый. Потом близнецы — Мишка с Гришкой, им по девять. Полинке шесть, а мелкой Аленке только четыре стукнуло. Красота же! Дом у вас большой, каменный, дед еще строил. Места всем хватит. На полу матрасы кинем, не баре. Главное — витамины! У вас вон вишня уже сыплется, а смородина какая черная висит, величиной с ноготь!
Данька, угрюмый паренек в застиранной футболке, уже деловито пнул носком кроссовка декоративный глиняный горшок с петуниями. Близнецы, переглянувшись, с диким гиканьем рванули к кустам ранней малины, ломая хрупкие ветки. Младшая, Аленка, громко захныкала и вытерла сопли рукавом кофты прямо перед носом онемевшей Валентины.
— Тома, постой, — Валентина наконец обрела голос, чувствуя, как внутри все сжимается от нехорошего предчувствия.
Но Тамара уже шла к дому, и остановить ее было все равно что остановить рукой садовую тележку, пущенную с горки. Она оглядела веранду, постучала костяшками по печке, заглянула в дальнюю комнату, где стоял старый диван и сундук с бабушкиными покрывалами, и вынесла приговор:
— Тут девчонки лягут, а мальцов на пол, у окна. Валька, у тебя матрасы в чулане были, я помню.
— Были, — сказала Валентина. — Только они с семьдесят девятого года.
— И хорошо. Вата, не химия.
К обеду двор перестал быть двором. Полосатые сумки распотрошили посреди веранды, на веревке уже висели чьи-то шорты, у колодца лежал перевернутый таз. Мишка с Гришкой обнесли ранюю малину до последней ягоды и теперь дрались хворостиной у сарая. Полинка сидела на ступеньках и молча смотрела на курей за сеткой, не приближаясь. Аленка держалась за подол Валентины и ходила за ней, как привязанная козочка, а к вечеру уснула на диване, не доев кашу.
Данька, к удивлению Валентины, ни во что не играл. Он принес из колодца воду, не спрашивая, где ведро. Нашел в буфете тарелки, накрыл на всех, а когда Аленка полезла к горячему чайнику, поймал ее за кофту и оттащил одним привычным движением, как человек, который делает это в сотый раз. Разбитый утром горшок с петуниями он потом молча вкопал обратно в землю, кое-как, комьями.
Семен за ужином не сказал ни слова. Собрал свои плоскогубцы, отнес разобранную розетку в мастерскую и вышел на крыльцо курить, хотя бросил еще зимой. Валентина вышла к нему, когда посуда была вымыта и в доме наконец затихло.
— Неделя, Валя, — сказал он, не оборачиваясь. — Пусть погостят неделю, я потерплю. Но неделя.
— Я ей то же самое скажу. Завтра.
— Ты ей и в прошлый раз говорила. Когда она картошку нашу в город на трех мешках вывозила.
— Это другое.
— Это то же самое, — сказал Семен и затушил сигарету о перила.
Сказать Тамаре она не успела. В четверг Валентина проснулась в половине шестого от того, что в доме было слишком тихо. Тамариной постели на диване не было — покрывало сложено квадратом, подушка сверху. На кухонном столе, под солонкой, лежала пятисотка и вырванный из детской тетради лист.
«Валюша, уехала первым автобусом, не стала будить. Ленке надо помочь, у нее там с квартирой вопрос решается, без меня никак. Через недельку приеду, привезу крупы и Аленке сандалии. Дети послушные, Данька старший, он все умеет. Смородину не рви, я на варенье приеду соберу. Целую, Тома».
Валентина прочитала записку три раза. Потом поставила чайник, забыла про него и вспомнила только когда он засвистел на всю кухню. Автобус из их Забродья уходил в шесть десять и в четырнадцать тридцать, и Тамара, значит, ушла к остановке в темноте, с одной сумкой, пока все спали.
Телефон Тамары не отвечал до самого вечера. Потом отозвался — на фоне работал телевизор.
— Тома, ты что сделала?
— А что я сделала? — искренне удивилась Тамара. — Валь, ну ты как маленькая. Я же сказала — детям витамины, девкам продохнуть. Я тебе что, конвоир? Мне тоже жить надо, у меня зубы вставлять, я к ортопеду записана на двенадцатое.
— У меня пятеро детей в доме, Тома! Младшей четыре года! У меня ни полисов, ни документов, ничего!
— Да зачем тебе полисы, они здоровые все, как лошади.
— А если заболеют?
— Не заболеют. Валь, у тебя дом в двести метров, сад, пенсия, Сёма на пенсии — вам делать нечего, вы сидите там, как два сурка. А у меня город, у меня стирка на четверых, у меня давление. Я к тебе, между прочим, не чужих привезла. Это тебе внучатые племянники.
— Позови Лену.
— Ленка на работе, — быстро сказала Тамара. — Все, Валюша, у меня телефон садится.
Лена ответила только на третий звонок, в пятницу, и была очень вежливая и очень спешащая.
— Валентина Петровна, здравствуйте. Мне мама сказала, да. Вы не переживайте, Данька у меня самостоятельный, он и дома с близнецами сидит, и в магазин, и суп сварит. Вам с ним проблем не будет.
— Лена, я не про проблемы. Я про то, что надо забрать.
Пауза. В трубке кто-то мужским голосом спросил, где зарядка.
— Я не могу сейчас, — сказала Лена другим тоном, тише. — У меня правда не получится. Я с человеком живу второй месяц, у него своя дочь, у него в квартире две комнаты. Если я сейчас трех своих привезу, я одна останусь. Вы взрослая женщина, вы должны понимать.
— То есть до сентября.
— Я денег пришлю, — сказала Лена. — Как получу — пришлю.
Со второй дочкой, Светой, разговор вышел хуже, потому что Света плакала. Она работала в пункте выдачи заказов, с девяти до девяти, шесть дней, отпуск у нее был обещан на август, и алименты от бывшего приходили двумя тысячами, когда приходили.
— Я не знала, что она вас не спросила, — повторяла Света. — Тетя Валя, я думала, вы согласились. Она сказала — Валька рада будет, у нее дом пустой стоит.
Вот это «дом пустой» Валентина потом весь день перекладывала в голове, как камень из руки в руку. Дом строил их общий дед, Петр Никифорович, из известняка, который возили с карьера на быках. Валентина в нем выросла. Она же в нем и деда доглядела, и бабушку Марию — четыре года, с уколами, с пеленками, с ночами. Тамара приезжала по большим праздникам, привозила торт и рассказывала, как трудно ей добираться. Дом бабушка отписала Валентине, и Тамара тогда ничего не сказала, только на поминках заметила вслух, ни к кому не обращаясь, что некоторым людям везет.
Сын Валентины и Семена, Андрей, жил в Калининграде, работал на судоремонтном и звонил по воскресеньям. Внуков у них не было.
Жизнь как-то устроилась. Валентина вставала в шесть, ставила кастрюлю макарон, потому что макароны съедали все и без разговоров, к восьми будила детей и дальше шла по кругу: умыть Аленку, заплести Полинку, развести близнецов по разным углам двора, чтобы не сцепились, вынести таз с бельем, потому что Аленка ночами промахивалась мимо горшка. Данька без напоминаний брал младшую за руку, когда шли на речку, и в воду ее не пускал дальше колена. Валентина однажды сказала ему: «Сядь, отдохни, ты же ребенок», а он посмотрел на нее как на человека, сказавшего глупость, и пошел развешивать полотенца.
Семен уходил на затон в четыре утра и возвращался к обеду, когда дети расползались по двору, а потом сидел в мастерской до темноты. В магазин в райцентр съездили за один раз на четыре тысячи двести — хлеб, сахар, крупы, сосиски, пять литров молока, стиральный порошок в большом мешке. Пенсии у них было на двоих сорок одна тысяча.
— Она денег не прислала? — спросил Семен в конце второй недели.
— Лена обещала.
— Обещала, — сказал Семен и больше про это не говорил.
А в воскресенье случились пчелы.
За глухим забором справа жил Аркадий Ильич, семидесятилетний, аккуратный, в чистой панаме, с восемью улями и характером, отточенным за сорок лет работы в райпотребсоюзе. Мишку с Гришкой тянуло к его участку с первого дня, потому что там был железный самодельный мостик через канаву и запретная зона. Как они перелезли — никто не видел. Слышали крик.
Улей они опрокинули не со зла: качали мостик, а потом захотели посмотреть, «где мед». Вытащили рамку. Дальше все было очень быстро и очень громко. Валентина, выбежавшая на крик с мокрыми руками, увидела, как Аркадий Ильич в наспех накинутой сетке гонит обоих через грядки, а близнецы орут в четыре голоса каждый.
Гришке досталось сильнее — одиннадцать укусов, левая половина лица поплыла, глаз затек. Валентина посадила его на велосипедный багажник и повезла в фельдшерский пункт, а Мишка бежал рядом и рыдал уже от страха. Фельдшерица Раиса Сергеевна дала таблетку, поставила укол, продержала мальчишку два часа на кушетке, глядя, как дышит, и сказала, что обошлось, но если бы отек пошел в горло, она бы вызывала район, а район — это сорок минут по грейдеру.
— Полис у него есть? — спросила Раиса Сергеевна.
— Нет.
— А вы ему кто?
— Никто, — сказала Валентина. — Бабки двоюродная сестра.
Раиса Сергеевна посмотрела на нее поверх очков и ничего не добавила.
Вечером пришел Аркадий Ильич. Он не кричал. Он стоял у калитки в своей панаме и говорил ровно, и от этой ровности было хуже, чем от крика.
— Семен Игнатьевич, я к тебе без обиды. Но семья погибла. Матку они мне там раздавили, рамки в землю, расплод в пыли. Я эту семью три года собирал, она у меня самая рабочая была. Двенадцать тысяч — это я еще по-соседски говорю, без меда, который я с нее до конца сезона взял бы.
— Понял, — сказал Семен.
Он ушел в дом, отодвинул в шкафу постельное белье и достал конверт. В конверте лежало двадцать шесть тысяч, отложенных с осени на подвесной мотор «Ханкай» — старый «Ветерок» у него дымил и глох, и Семен весь май высматривал объявления. Он отсчитал двенадцать, вышел и отдал соседу из руки в руку, у калитки, и они еще постояли, поговорили про то, что дожди нужны.
Потом Семен вернулся на кухню, сел и положил конверт на стол.
— Все, Валя.
— Сёма, они дети. Они не понимали.
— Они не понимали, Аркадий Ильич не виноват, Томка в городе зубы вставляет, а плачу я, — сказал он спокойно. — Я тридцать лет по колодцам лазил, чтобы у меня к старости был сад и лодка. У меня в саду вторую неделю ветки поломаны, шланг разрезан, компот варить некому, потому что ты с утра до ночи макароны варишь. Ты на себя посмотри. Ты спину-то разгибаешь?
— А что я должна сделать? Выставить их за калитку? На дорогу?
— Ты должна была в первый день ворота не открывать.
— Она моя сестра.
— Она тебе сестра, когда ей надо, — сказал Семен и встал. — Я так скажу. До конца июля я к брату поеду, в Кубинку, помогу ему крышу перекрыть, он давно просил. Вернусь — хочу дома жить, а не в пионерлагере. Если они еще будут тут, я не знаю, Валя. Я правда не знаю.
Он сложил остатки денег обратно в конверт и унес в шкаф. Ночью Валентина слышала, как он в мастерской что-то перекладывает — не работает, а просто перекладывает железо с места на место.
Утром она позвонила Тамаре и говорила уже без просьб.
— Тома, забирай. Не через недельку. На этой.
— Валь, ты что, из-за пчел? Да ты нашла из-за чего! Ребенка искусали, а ты о пчелах!
— Двенадцать тысяч Семен отдал. Из своих.
— Ну и пусть себе на здоровье, у вас две пенсии и огород, вы на всем своем сидите! — Тамара начала распаляться, и голос у нее поднялся до того зычного регистра, которым она входила в любую дверь. — А Ленка моя на маникюре сидит с восьми утра до восьми вечера, руки уже не разгибаются. Тебе легко говорить, Валька. Тебе всегда легко было. Тебе бабка дом отписала, каменный, при живой второй внучке, а я в двушке с двумя дочками жила, и никто мне ничего не отписывал. Я же не считаюсь, я так, на праздники приезжала.
— Ты за бабкой четыре года не ходила, — сказала Валентина.
— Начала.
— Ты спросила, зачем я начала? Я не начинала, я двадцать лет молчу. Забирай детей, Тома.
— Не заберу, — сказала Тамара. — Мне их некуда. У меня в квартире Ленка с этим своим, у меня диван один. Ты их что, выгонишь? Ты своих кровных выгонишь? Валь, тебе Бог детей не дал толком, один сын и тот на другом конце страны, а тебе живые дети в дом пришли, а ты считаешь, кто сколько молока выпил.
Валентина положила трубку, не ответив, и потом полдня перемывала одну и ту же кастрюлю, пока Полинка не пришла и не спросила, скоро ли обед.
Семен уехал к брату в среду. Перед этим он вынес в летнюю кухню раскладушку, свою старую, брезентовую, и сказал Даньке:
— Насос я не собрал. Розетка в мастерской на верстаке. Если сам разберешься — качай воду, не носи ведрами, у тебя спина одна.
Данька разобрался за два дня. Перебрал контакты, зачистил, поставил, и насос затарахтел. Валентина услышала из сада и пошла смотреть — мальчишка стоял над ним, вытирая руки о шорты, и лицо у него было такое, какого она за три недели не видела ни разу.
Двадцатого числа заболела Аленка. Началось с того, что она отказалась от блинов, а Аленка от блинов не отказывалась никогда. К вечеру у нее было тридцать девять и три, она горела и плакала, и на шее прощупывались железки. Раиса Сергеевна пришла в десять вечера, посмотрела горло, сказала — гнойная ангина, назначила антибиотик и объяснила все прямо:
— Валентина Петровна, я вам лекарство напишу, вы купите. Но ребенка четырех лет с такой температурой я обязана оформлять. А оформлять я ее не могу, у меня на нее ничего нет: ни полиса, ни СНИЛСа, ни матери. Если ночью хуже станет и надо в район, вас с ней не положат, вы ей никто по бумагам. Вызывайте мать. Сегодня.
Валентина вызвала. Позвонила Свете в половине одиннадцатого и говорила ровно две минуты.
— Света, Аленка болеет. Ангина, температура под сорок. Приезжай.
— Я не могу с работы...
— Света. Приезжай, или я завтра сажаю ее в автобус и везу к тебе сама, больную, сорок километров по грейдеру. Выбирай.
Света приехала в пятницу вечером, последним автобусом. Худая, с рюкзаком, в форменной футболке пункта выдачи, которую не успела переодеть. Кинулась к Аленке, и Аленка заплакала так, как не плакала все три недели. Полинка подошла к матери сбоку и не обняла, а просто прислонилась к ее ноге и стояла.
Они с Валентиной сидели на кухне до второго часа. Света привезла полисы, свидетельства, три тысячи денег и пакет вафель. Она сказала, что заявление на отпуск за свой счет ей подписали на пять дней, и что она заберет девочек с собой, и что она не знает, как будет с работой в августе, но заберет.
— Мама сказала, что вы сами предложили, — повторила она в третий раз. — Я поверила. Мне так удобнее было поверить, тетя Валя.
Валентина не стала ее утешать и не стала добивать. Налила еще чаю и сказала, что Полинка боится темноты и что в комнате надо оставлять свет в коридоре. Через день Аленка отпустила температуру, а во вторник Света увезла обеих на утреннем автобусе. Аленка на прощание вцепилась Валентине в фартук и не хотела отпускать, и это было хуже всего остального.
Осталось трое. Мишка с Гришкой без младших девчонок как-то осмелели и в первую же ночь залезли на крышу сарая смотреть звезды, а слезть не смогли, и Валентина в темноте ставила им лестницу, держа фонарь в зубах.
На следующее утро она собрала документы, которые были — свою паспортину, записку Тамары, квитанцию из фельдшерского пункта, — сложила в сумку и сказала:
— Мишка, Гриша. Собирайте вещи. Едем к бабушке.
Ехали автобусом в четырнадцать тридцать, потом двумя троллейбусами. Близнецы в дороге вели себя тихо и один раз спросили, вернутся ли они летом еще. Валентина сказала, что не знает.
Тамара открыла не сразу. В квартире пахло борщом и сигаретами, в коридоре стояли чужие мужские кроссовки сорок пятого размера. Тамара сначала растерялась, потом набрала воздуха и начала прямо на пороге, громко, чтобы слышала вся площадка:
— Ты что, привезла? Ты их что, обратно привезла? Люди, вы посмотрите на нее! Сестра родная детей на порог выкинула!
— Вот Мишка, вот Гриша, — сказала Валентина. — Оба здоровые. Гришу пчелы жалили, лицо сошло, но ты все равно свози его к аллергологу, пусть посмотрят. Вещи в сумке, там же его таблетки, я на упаковке написала, как давать.
— Я не возьму! — Тамара уперлась рукой в дверной косяк. — Мне их некуда, я тебе сто раз сказала!
— Тогда они посидят тут, на площадке. Я поеду, у меня автобус в восемь.
И она поставила полосатую сумку на коврик. Тамара смотрела на нее секунд пять, и в это время Мишка, самый бойкий, поднырнул у нее под рукой и пошел в квартиру, потому что это была его бабкина квартира, и он тут все лето до июня жил, и в туалет ему хотелось с самого троллейбуса. Гришка пошел за ним.
— Ты пожалеешь, Валька, — сказала Тамара тихо, уже без зала. — Я к тебе больше на порог ни ногой.
— Хорошо, — сказала Валентина.
— Хоть чаю попей, ты ж с дороги.
— Не буду, Тома. Опоздаю.
Она спустилась по лестнице и вышла во двор, где на скамейке сидели две женщины и смотрели на нее с интересом. Автобус ушел в восемь ноль пять, и всю дорогу Валентина сидела с прямой спиной, потому что от долгой дороги поясницу тянуло, а откидываться было еще больнее.
Данька ждал ее у калитки. Он не сказал ничего, просто взял из рук пустую сумку.
— Свет во дворе выключи, — сказала Валентина. — И поешь, я картошку с утра оставила.
— Я поел. И вам оставил.
Про него они с Леной договорились по телефону тремя днями позже, и разговор был короткий, потому что Лена быстро согласилась. Валентина сказала, что Данька остается до конца августа, но с условиями: заявление от матери, что она не против и что мальчик у них с ее согласия, копия полиса, свидетельство о рождении и номер телефона, по которому она берет трубку с первого раза. Лена прислала все на следующий день фотографиями, а еще через день — восемь тысяч на карту, и приписала, что в августе пришлет еще.
— А если она передумает и заберет? — спросил Данька, когда Валентина рассказала ему про бумаги.
— Тогда поедешь.
— Ага, — сказал он и пошел поливать.
Семен вернулся из Кубинки в последних числах июля, загорелый до кирпичного цвета, с ободранными руками. Постоял во дворе, посмотрел на пустую веранду, на сад, где уже был подвязан весь малинник и подметена дорожка, на летнюю кухню, где на раскладушке лежало свернутое одеяло и стояли кроссовки.
— Один остался?
— Один, — сказала Валентина. — Данька. До сентября. Мать разрешение прислала.
Семен ничего не ответил. Сходил в мастерскую, вышел оттуда с насосом, покрутил его в руках, поставил обратно на верстак. Потом нашел Даньку у бочки.
— Ты контакты чем зачищал?
— Шкуркой. Она в жестянке была, я взял.
— Правильно взял, — сказал Семен. — В воскресенье встаешь в четыре. На затон пойдем, я тебя на резинку поставлю. Мотор не заведем, мотора нет, пойдем на веслах.
Данька кивнул и отвернулся к бочке, чтобы не было видно лица.
К вечеру Семен вытащил из-под навеса щиты от старого курятника и начал примерять их к стене летней кухни — прикидывал, как забить проем, чтобы к сентябрю там не задувало.
