Когда Ольга Сергеевна впервые назвала меня бракованной, на кухне пахло яблочным пирогом.
Она приехала к нам без предупреждения, как делала всегда, и застала меня у раковины. Я мыла чашки после завтрака, а её сын Андрей сидел в комнате и что-то искал в телефоне.
— Тридцать два года, — сказала она, снимая пальто. — И ни одного ребёнка. Это же надо было так жизнь устроить.
Я сначала решила, что ослышалась.
— Здравствуйте, Ольга Сергеевна.
— Здравствуй, здравствуй. Не обижайся, я не со зла. Просто правду надо уметь принимать. Женщина должна рожать. А если не может, значит, бракованная.
Она произнесла это спокойно, почти буднично, словно говорила о треснувшей чашке. Из комнаты вышел Андрей.
— Мам, хватит. — А что «хватит»? Я молчу уже три года. Вы поженились три года назад. Где дети? — Мы сами разберёмся. — Конечно, разберётесь. Только потом будет поздно. Твоя жена, между прочим, не молодеет. Я вытерла руки полотенцем и ушла в спальню. Не плакала. Просто стояла у окна и смотрела на двор, где дворник сгребал мокрые листья. Мне казалось, что если я сейчас заплачу, то соглашусь с ней. Андрей пришёл через несколько минут. Обнял сзади, прижался подбородком к моему плечу. — Прости. — За что ты извиняешься? — За неё. — Ты можешь сделать так, чтобы она больше никогда не говорила со мной подобным образом? Он промолчал. Вот это молчание я запомнила лучше любых слов. Мы познакомились на работе. Я была редактором в небольшой компании, Андрей занимался настройкой оборудования. Он казался человеком спокойным, надёжным, немного замкнутым. Не обещал золотых гор, не говорил красивых фраз, зато всегда приходил вовремя и помнил, какой чай я люблю. Когда он сделал предложение, то повёл меня не в ресторан, а на набережную. Было холодно, у меня замёрзли пальцы, и он всё время пытался согреть их своими ладонями. — Я не идеальный, — сказал он. — Но я хочу учиться быть хорошим мужем. Я тогда рассмеялась. — А если не получится? — Будем пробовать ещё раз. Наверное, я и вышла за него потому, что поверила: вместе можно справиться почти со всем. Первые полтора года мы не планировали детей. Выплачивали ипотеку, ремонтировали квартиру, ездили на море. Потом однажды вечером Андрей положил передо мной буклет с изображением детской кроватки. — Может, пора? Я кивнула. С этого дня наша жизнь постепенно превратилась в календарь. Я отмечала дни цикла, покупала тесты, читала форумы и делала вид, что не волнуюсь. Сначала мы смеялись над своей тревогой. Потом перестали смеяться. Через год я пошла к гинекологу. Анализы были хорошими. Врач сказала, что нужно обследовать обоих супругов. — Андрею тоже? — переспросил он. — В первую очередь обоим, — ответила врач. — Бесплодие — это не женский приговор. Причины могут быть у мужчины, у женщины или у обоих. Андрей сидел рядом, нахмурившись. В машине он долго молчал. — Я сдам, — сказал наконец. Но через неделю передумал. — У меня всё нормально. Я чувствую себя здоровым. — Я тоже чувствую себя здоровой, но пошла проверяться. — Ты женщина. У вас это бывает. Я посмотрела на него и впервые заметила, как быстро он научился говорить словами своей матери. — Андрей, мы же хотим ребёнка. Нам нужно знать причину. — Не дави на меня. Я не давила. Я ждала. Ещё месяц. Потом второй. Ольга Сергеевна тем временем начала звонить мне по вечерам. — Ты к врачам ходила? — Да. — И что говорят? — Пока ничего. — А ты не думала, что дело просто в тебе? У моей знакомой невестка тоже лечилась, а потом выяснилось, что она детей вообще иметь не может. — Ольга Сергеевна, это личное. — Личное? Ты моего сына без наследника оставляешь. После таких разговоров я долго сидела в тишине, не включая свет. Мне было стыдно, хотя я не сделала ничего плохого. В какой-то момент я начала смотреть на себя её глазами: женщина, которая не справилась с главной обязанностью, подвела мужа, испортила семью. Андрей иногда пытался меня защищать. — Не обращай внимания. — Ты ей это говоришь? — Да. — И что она отвечает? — Она волнуется. — За кого? За меня? Он снова молчал. Через два месяца Ольга Сергеевна устроила семейный обед. Кроме нас, были её сестра и двоюродная племянница с маленьким сыном. Женщины обсуждали детский сад, прививки и пособия, а я сидела с краю стола и улыбалась, когда требовалось. Потом Ольга Сергеевна поставила передо мной тарелку с пирогом. — Ешь, может, хоть так польза будет. За столом стало тихо. Андрей поднял глаза. — Мам. — Что «мам»? Я же шучу. Я встала. — Спасибо за обед. Я поеду домой. Андрей пошёл за мной в прихожую. — Не уезжай одна, я тебя отвезу. — Нет. — Ольга просто… — Не называй её «просто». Она унижает меня, а ты объясняешь, что она волнуется. — А что я должен сделать? — Для начала — не приводить меня туда, где из меня делают виноватую. — Ты преувеличиваешь. Слово ударило сильнее, чем если бы он закричал. Я надела пальто и сказала: — Хорошо. Тогда поживи немного один. Без преувеличений. Я уехала к своей подруге Лене. Она встретила меня ночью, поставила чайник и не стала задавать вопросов. Я спала на раскладном диване, а утром впервые за долгое время проснулась без тяжести в груди. Через неделю Андрей приехал. Он стоял на лестничной площадке с бледным лицом и держал в руках папку. — Нам нужно поговорить. — О чём? Он протянул папку. — Я всё-таки сдал анализы. Я не сразу поняла. — И?
Андрей сел на ступеньку, хотя в коридоре было холодно..
Я открыла папку стоя. Два листа, один поверх другого, печати разных лабораторий. Цифры, латиница, слова, которые я за этот год выучила по форумам, но никогда не думала, что увижу их на бумаге с его фамилией. Концентрация — одна целая восемь. Подвижных — три процента. Внизу от руки дописано: «Рекомендована консультация андролога».
— Это первый раз сдавал?
— Второй. Первый хуже был.
— Когда первый?
Он смотрел в пол, между своими ботинками.
— Три недели назад.
Я пересчитала в голове. Три недели назад я ещё жила дома, гладила ему рубашки и слушала, как он говорит, что чувствует себя здоровым.
— То есть ты сдал и молчал.
— Я думал, там ошибка. Бывает же, что лаборатория напутала. Я пересдал в другом месте, в понедельник забрал.
— И?
— И то же самое.
На площадке щёлкнул датчик, свет погас. Я нашла кнопку на ощупь. Лена в квартире делала вид, что не слышит, и очень громко возила что-то на кухне.
— Врач сказал, естественным путём вряд ли, — произнёс Андрей. — Не невозможно. Вряд ли.
Я села рядом с ним на ступеньку. У меня не было ни торжества, ни облегчения, ничего из того, что я про себя, честно говоря, представляла. Было пусто и немного стыдно, как будто это я его подловила.
— Пойдём, — сказала я. — Холодно.
Он не встал.
— Марин. Матери не говори.
Вот тут надо было промолчать. Или сказать «посмотрим». Я сказала:
— Хорошо.
Вечером мы вернулись в свою квартиру. Он нёс мою сумку, я — пакет с продуктами, потому что дома у нас, как выяснилось, за неделю кончилось всё, кроме соли и растворимого кофе. В раковине стояли четыре чашки. Он их вымыл, пока я разбирала сумку. Потом пришёл в комнату и сел на край кровати.
— Обещай, что она не узнает, — сказал он. — Она не переживёт. Я у неё один. Ты не представляешь, что она мне устроит.
— А что она устроит мне, ты представляешь?
— Она перестанет. Я ей скажу, чтобы перестала.
— Ты уже три года говоришь.
— Марин.
Я застегнула пустую сумку и убрала её на шкаф.
— Ладно, — сказала я. — Я ей ничего не скажу.
Я до сих пор не могу точно объяснить, почему согласилась. Наверное, потому, что он сидел на кровати в куртке и выглядел так, будто у него отняли что-то, чего я не видела и потому не могла оценить.
Во вторник мы поехали к андрологу. Ильин, пятый этаж, кабинет двенадцать, талон на восемь тридцать. Врач посмотрел оба заключения, потом Андрея, потом спросил про детские болезни. Андрей начал перечислять — ангины, аппендицит в восемь лет.
— Свинка была?
— Была. В четырнадцать. Лежал долго, недели три.
— Осложнения?
— Не помню. Помню, что больно было и температура.
Ильин что-то записал и сказал, что с большой вероятностью причина там, но доказывать это уже бессмысленно, потому что лечить прошлое нельзя. Дальше были слова про гормоны, про УЗИ, про три месяца витаминов, отказ от бани и пива, пересдачу через двенадцать недель. И в конце — что даже при улучшении речь, скорее всего, пойдёт про ЭКО с ИКСИ, потому что при таких показателях ждать можно годами.
— По ОМС можно, — добавил он. — Через женскую консультацию, направление, комиссия. Обследования у обоих, справки, лист ожидания. Это долго, но бесплатно.
В машине Андрей долго не заводил двигатель.
— Три месяца пива не пить, — сказал он. — Хорошо, что я не Витька.
Я засмеялась, потому что он пытался. Иногда мне кажется, что весь наш брак держался на том, что я вовремя смеялась.
Ольга Сергеевна позвонила в тот же вечер. Я увидела её имя на экране и передала телефон Андрею. Он вышел с трубкой на балкон и говорил там минут пятнадцать. Вернулся и сказал:
— Двенадцатого у неё день рождения. Ждёт нас.
— Я не поеду.
— Марин, ну, это день рождения.
— Я не поеду туда, где мне подают пирог со словами «может, хоть так польза будет».
— Она так больше не скажет.
— Скажи ей правду — и точно не скажет.
Он ушёл на кухню и включил воду. Это у него было вместо ответа.
Двенадцатого он поехал один. Я осталась дома, разобрала антресоль, нашла коробку с плиткой, оставшейся от ремонта, и весь вечер думала, куда её деть. Он вернулся в одиннадцатом часу, от него пахло салатом и чужой квартирой.
— Как прошло?
— Нормально. Тётя Валя была, Светка с Мишкой.
— И?
Он снял ботинки, поставил их ровно, чего обычно не делал.
— Мать сказала, что если через год ничего, то надо думать.
— О чём думать?
— Ну… О том, чтобы разойтись. Найти, как она выразилась, нормальную.
Я стояла в дверном проёме и держалась за него рукой.
— А ты что ответил?
— Я сказал, что это глупости.
— Ты сказал, что проблема в тебе?
Он посмотрел на меня почти зло.
— Ты же обещала.
— Я обещала, что я не скажу. Не что ты будешь молчать.
Витамины он купил. Большую белую банку, дорогую, я сама видела чек. Через месяц я полезла в его ящик стола за зарядкой и нашла эту банку под квитанциями. Целлофан на крышке был не снят.
Я поставила её на кухонный стол и села напротив.
— Ты их не пьёшь.
— Забываю.
— Ты каждое утро пьёшь кофе. Поставь рядом.
— Марина, не начинай, а.
— Тебе через три недели пересдавать. Ты хоть УЗИ сделал?
Он отодвинул чашку.
— Знаешь, что мне не нравится? Что ты как будто обрадовалась.
— Чему?
— Тому, что это не ты. Ты ходишь теперь такая… правая.
Я ответила не сразу. Мне хотелось сказать очень много, и именно поэтому я сказала мало.
— Мне тридцать два. Мне нужен ребёнок, а не правота. И я одна не могу.
Он встал и ушёл курить на балкон, хотя бросил четыре года назад.
Дальше два месяца ничего не происходило, и это было хуже всего. Я собирала свои справки: кровь, мазки, флюорография, заключение терапевта, потом всё это устаревало, и я сдавала снова. Регистратура, очередь, бумажка, которую надо продлить. Андрей на мои напоминания отвечал «на следующей неделе». Один раз записался к урологу и в тот день остался на работе до девяти.
В феврале Ольга Сергеевна приехала без предупреждения. Как всегда. Я открыла дверь, она вошла, сняла пальто и повесила его сама, потому что я не двинулась.
— Андрей дома?
— В магазине.
Она села за стол, достала из сумки конверт и положила на скатерть.
— Тут триста тысяч. Я гараж продала, и ещё у меня было отложено.
Я смотрела на конверт.
— Зачем?
— Есть клиника в Москве. Мне Валина знакомая говорила, у неё дочь там лечилась, всё нашли, теперь двое. Поедешь, тебя обследуют по-человечески, а не как у нас в поликлинике. Я тебе даже не в укор говорю, Марина. Я по-доброму. Надо же что-то делать, а не сидеть.
И тут щёлкнул замок. Андрей вошёл с пакетом, увидел мать, увидел конверт, и я поняла, что он услышал последние слова из коридора.
— Убери деньги, — сказал он.
— Это не тебе.
— Убери деньги, мам.
— Ты что, против? Тебе не нужен ребёнок? Или тебе всё равно, что твоя жена…
— Лечить надо меня.
Он сказал это очень тихо, не поставив пакет. Из пакета торчал батон.
Ольга Сергеевна помолчала. Потом сказала:
— Что за глупости.
— У меня спермограмма такая, что врач спросил, не болел ли я свинкой. Я болел свинкой. В четырнадцать лет. Помнишь?
— Помню, и что? Все болели.
— Не все так, как я.
— Перепутали в твоей лаборатории. Это же не анализ крови, там что угодно может быть. Ты один раз сдал и поверил?
— Два раза. В разных местах.
Она повернулась ко мне, и лицо у неё было такое, будто я подложила ей эту бумагу в сумку.
— Это ты его заставила.
— Я год просила его сдать. Он сдал сам и мне не говорил три недели.
— У нас в роду все здоровые. У его отца, между прочим, трое было, я только про одного знаю, но были. — Она резко встала и начала искать пальто, которое висело у неё за спиной. — Съезди ещё куда-нибудь. Съезди в Москву. Там разберутся.
— Мам.
— Я поеду.
Она забрала конверт со стола и вышла, и лифт долго не приходил, я слышала, как она нажимает кнопку.
Андрей поставил пакет на табуретку. Батон упал.
— Ну вот, — сказал он. — Теперь ты довольна.
Три недели она не звонила. Потом позвонила мне, на работу, в среду, в обед, и сказала, что стоит внизу.
Мы сидели в кафе напротив издательства, там подают суп в маленьких чугунках и всегда шумно. Она заказала чай и не пила его.
— Марина, я тебя прошу. Отступись.
— От чего?
— От этого всего. От ЭКО. Он не спит, он худой стал, он на меня голос повышает, чего никогда не было. Не надо его ломать. Не всем даётся, живите так. Вы же неплохо живёте, квартира своя, машина.
Я размешивала суп и не могла сообразить, с чего начать.
— Три года вы мне говорили, что женщина должна рожать.
— Так то другое.
— Что другое?
Она отвернулась к окну. У неё на воротнике была катышка, и мне почему-то захотелось её снять.
— Он тогда, в четырнадцать, лежал три недели, — сказала она. — А потом контрольная была, важная, четвертная. Врач говорил ещё полежать, а я его в школу отправила. Он сам просил, он не хотел двойку. Я не знала, что так бывает. Кто это знал?
— Никто не знал.
— Вот и не надо теперь. — Она посмотрела на меня почти с надеждой. — Не надо этого всего. Пусть остаётся как было.
— Как было — это когда бракованная я?
Она не ответила. Не извинилась. Я и не ждала, но всё равно почему-то ждала.
— Ольга Сергеевна, я буду делать ЭКО. Направление уже на комиссии. Ему нужно только приехать в один день и сдать. Всё остальное — я.
— Он не поедет.
— Это он мне скажет.
Она надела перчатки, потом сняла, потом надела снова.
— Ты его не жалеешь.
— Я его лечу. Это другое.
Дома вечером я не стала рассказывать, что она приходила. Не из хитрости, а потому что не знала, как. Я достала папку с бумагами и положила на стол.
— Комиссия двадцать шестого. Если дают квоту, протокол где-то в апреле. От тебя нужны твои анализы, их надо обновить, и один день в апреле. Числа не знаю пока, скажут за неделю.
— Один день, — повторил он.
— Один. Всё остальное я. Уколы, пункция, всё.
Он сидел на диване и щёлкал пультом по каналам без звука.
— А если не получится?
— С первого раза часто не получается.
— Значит, ты будешь это делать ещё и ещё.
— Наверное.
— Из-за меня.
— Не из-за тебя. Просто так вышло.
Он выключил телевизор и долго смотрел в чёрный экран.
— Она тебе звонила? — спросил вдруг.
— Приходила. В обед.
— Что хотела?
— Чтобы я отступилась.
Он кивнул, как будто именно этого и ожидал. Потом ушёл в коридор, оделся и сказал, что выйдет к машине, там дворники надо поменять. Вернулся через час. Дворники были прежние.
Квоту дали. В апреле начался протокол: уколы в живот по вечерам, в одно и то же время, я ставила будильник на девять. Андрей в первый раз посмотрел на шприц и сказал, что он не сможет. Я сказала, что и не надо. На четвёртый вечер он всё-таки пришёл, сел рядом и держал упаковку, пока я набирала. Это было немного глупо, но я была рада.
В день пункции он приехал со мной и сидел в коридоре в бахилах, а потом ему выдали баночку и отправили в другую сторону коридора. Я к тому времени уже лежала под капельницей и всех подробностей не знаю. Знаю, что он вышел оттуда очень красный и всю дорогу домой молчал, а на светофоре сказал:
— Там журналы лежат. Двухтысячного года, наверное. Как в парикмахерской.
— И что?
— Ничего. Просто журналы.
Из девяти яйцеклеток оплодотворилось пять. Перенесли одну, две заморозили. Эмбриолог сказала, что качество хорошее, и я цеплялась за это слово «хорошее» одиннадцать дней, потому что цепляться больше было не за что.
Тест сдали утром. Результат обещали к трём, пришёл в половине пятого, я открыла на телефоне в машине, на парковке возле работы. Меньше единицы. Отрицательный.
Я позвонила Андрею. Он был на объекте, там что-то гудело.
— Ну? — сказал он.
— Нет.
Он не сразу ответил. Потом:
— Я в семь буду.
Он приехал в семь и привёз шаурму, потому что больше ничего не придумал, и мы её съели на кухне, не разогревая. Я не плакала при нём. Плакала утром в душе, до этого, когда результата ещё не было, — на всякий случай, заранее, чтобы потом хватило сил.
— Там два в морозилке остались, — сказала я. — Криопротокол проще. Без стимуляции.
— Когда?
— Врач говорит, можно через цикл-два.
Он свернул фольгу в комок и не выбросил, а положил рядом.
— Марин, я к Ильину записался. На четверг, на восемь тридцать. Сам. Хочу всё-таки эти три месяца пройти нормально, с витаминами, без всего. Он говорил, иногда получше становится.
— Хорошо.
— Не для того, чтобы само вышло. Я понимаю, что уже вряд ли. Просто чтобы там, в баночке, было побольше.
Я кивнула. Мне хотелось сказать что-то большое, но в горле стояло, и я просто налила ему воды из-под крана, хотя у нас был фильтр.
В воскресенье позвонила Ольга Сергеевна. Я уже потянулась к телефону, чтобы, как обычно, передать трубку молча, но он взял сам, из моей руки, и вышел не на балкон, а остался в кухне при мне.
— Да, мам. Нет, не получилось. Первый раз редко получается. — Пауза. — Нет, не надо приезжать. — Опять пауза, довольно долгая, и слышно было, как она там говорит, быстро и много. — Мам. Про Марину больше не надо. Ни ей, ни тёте Вале, ни Светке. Это со мной вопрос, не с ней. Если тебе надо это обсуждать — обсуждай со мной. Она в этом не участвует.
Потом он послушал ещё немного и сказал:
— Значит, приезжай, когда сможешь по-другому.
Положил телефон на стол экраном вниз, сел и стал разглядывать свои руки, будто впервые их видел.
— Обиделась, — сказал он.
— Наверное.
— Приедет.
— Наверное.
Он встал, включил воду и начал мыть чугунную сковороду, которую я собиралась мыть сама, потому что он всегда оставляет её недомытой. Я села за стол, открыла календарь в телефоне и поставила на четверг, на восемь тридцать, напоминание. Потом стёрла. Он записался сам, значит, и напоминать должен сам.
