В ночь на 12 февраля Екатеринбург накрыло метелью, снег валил стеной, ветер бил в лицо и забивался под одежду. Пустые улицы освещали раскачивающиеся фонари, а по тротуару медленно шли двое пожилых людей.
Валентина Михайловна придерживала шапку и тащила за собой старый чемодан. Рядом шел ее муж, Николай Васильевич Громов. Ему было семьдесят шесть лет. Он сгорбился от холода, сжал зубы и смотрел прямо перед собой, не позволяя себе заплакать.
Но страшнее холода были слова, которые до сих пор звучали в ушах Валентины.
— Хватит, отец. Дом переоформлен на меня. Тебе здесь больше нечего делать.
Несколько часов назад все четверо детей стояли вместе с родителями в гостиной.
Старший сын говорил спокойно и сухо, словно зачитывал официальный документ, а не выгонял из дома людей, которые всю жизнь отдавали ему последнее.
Второй стоял, скрестив руки на груди, всем своим видом показывая, что его оторвали от важных дел. Третий не отрывался от телефона.
А младшая дочь, Светлана, плакала. Громко, некрасиво, но не для того, чтобы остановить братьев. Она боялась, что соседи услышат происходящее за стеной.
Николай Васильевич молчал и смотрел на детей. Он все еще ждал, что кто-нибудь вспомнит.
Как они с Валентиной ходили в старых пальто, чтобы купить детям нормальную одежду. Как работали в ночные смены. Как огород в девяностые кормил всю семью. Как они оплачивали институты, отказывая себе во всем.
Но никто ничего не сказал.
Тогда старший сын произнес:
— Если к утру вещи не будут собраны, я вызову слесаря и поменяю замки.
После этих слов в Валентине словно что-то оборвалось.
Эта квартира была для них не просто жильем. Они помогали строителям возводить кооперативный дом, чтобы сэкономить на оплате. В коридоре до сих пор оставались карандашные отметки на косяке — рост каждого ребенка, записанный год за годом.
Это был их дом. Их труд. Их жизнь.
А теперь собственные дети выставили их на улицу.
Николай Васильевич остановился посреди тротуара и достал из куртки потертый желтый конверт с нотариальной печатью.
— Скажи, что он у тебя еще есть, — тихо попросила Валентина.
Он кивнул.
Впервые за эту ночь в его взгляде что-то изменилось. Боль никуда не исчезла, но рядом с ней появилось холодное спокойствие.
— После того, что они сделали сегодня, они больше не увидят во мне слабого старика, — сказал Николай.
В этот момент из-за поворота вынырнул черный внедорожник и остановился у тротуара.
Из машины вышел мужчина лет сорока пяти. Без шапки, в длинном пальто, он быстро подошел к Николаю Васильевичу.
— Николай Васильевич Громов? — спросил мужчина, тяжело дыша. — Мы ищем вас уже три недели.
Старик крепче сжал конверт.
— Кто вас послал? — тихо спросил он...
— Меня зовут Сергей Павлович Дёмин. Я юрист. Работаю на Гончарова Игоря Леонидовича. Знакомое имя?
Николай Васильевич знал это имя. Гончаров восемь лет был у Андрея партнёром по фурнитуре, приезжал на дачу, привозил коньяк и хвалил Валентинины пироги.
— Знакомое, — сказал он.
— Договор займа от четырнадцатого марта двадцать четвёртого года. Два с половиной миллиона под два процента в месяц. Заёмщик — Громов Андрей Николаевич. Поручитель — вы. Нотариально. Платежи прекратились в октябре. Мы подали иск в Кировский суд, но повестки на ваш адрес возвращаются. Я три недели туда ездил. Мне говорили, что вы в больнице.
Ветер рвал у него из рук папку. Он прижал её локтем.
Валентина Михайловна поставила чемодан в снег.
— Какие два с половиной миллиона? — спросила она. — Коля, какие два с половиной миллиона?
Николай Васильевич не ответил.
Он вспомнил, как в марте позапрошлого года Андрей привёз его на Белинского, в контору с зелёной вывеской, как совал ручку и говорил: «Пап, это формальность, на полгода, я в июне закрою». Он прочитал бумагу. Он понял, что в ней написано. Он подписал.
— Вы ночевать-то где собираетесь? — спросил Дёмин, посмотрев на чемодан.
— Мы идём, — сказал Николай Васильевич.
— Куда?
Валентина Михайловна назвала Посадскую. Там жила Лидия Аркадьевна, с которой она двадцать два года стояла во втором ряду хора при ДК железнодорожников.
Дёмин молча открыл заднюю дверь.
В машине пахло кожей и освежителем. Валентина Михайловна сидела с чемоданом в ногах, не расстёгивая пальто.
— Я вам не враг и не друг, — сказал Дёмин, выезжая на Сыромолотова. — Но вы должны понимать, что происходит. Квартира ваша выставлена за семь девятьсот. Я её в объявлении нашёл, по фотографиям. У вас там сервант с оленем.
— Мы его в восемьдесят девятом покупали, — сказала Валентина Михайловна.
До Посадской ехали двадцать минут. Она смотрела в окно и один раз, у цирка, сказала:
— Он же нам сказал, что оформляет на себя, чтобы налог не платить.
Лидия Аркадьевна открыла в халате, в начале второго ночи, посмотрела на них, на чемодан, на машину во дворе и отошла от двери.
— Проходите. Кота не пугайте, он у меня старый.
Комната была восемь метров, с раскладным диваном и шкафом, забитым чужими вещами. За комнату Лидия Аркадьевна попросила двенадцать тысяч и сказала, что за свет отдельно.
Николай Васильевич спал три часа. В шесть он встал, сел на кухне и до восьми смотрел, как за окном чистят двор.
Валентина Михайловна вышла в семь, налила себе воды и не села.
— Два года, — сказала она. — Ты два года ходил со мной в магазин, спал со мной в одной комнате и не сказал, что подписал два с половиной миллиона.
— Он сказал, что закроет в июне.
— Какой июнь, Коля! Тебе семьдесят шесть!
— Я знаю, сколько мне лет.
Она вылила воду в раковину, повернула кран и стала мыть чашку, которую только что достала из сушилки. Мыла долго. Потом поставила её обратно и ушла в комнату.
Днём Николай Васильевич достал из чемодана желтый конверт и разложил на кухонном столе то, что в нём лежало.
Четыре расписки. Два договора займа с нотариальной печатью — на Андрея и на Олега. И тетрадь в клеточку, где его рукой, по годам, было записано, кому и когда.
Андрей — один миллион двести тысяч, июль девятнадцатого, первый взнос за квартиру на Краснолесье.
Олег — девятьсот тысяч, двадцать первый год, станки в столярный цех.
Виктор — четыреста пятьдесят, двадцать второй, на «Солярис».
Светлана — шестьсот, двадцатый, кухня и ремонт.
Валентина Михайловна стояла в дверях и смотрела на стол.
— Ты их зачем возил к нотариусу?
— Я тридцать лет мастером отработал. У меня без бумажки ни одна деталь со склада не уходила.
— А они подписывали.
— Подписывали. Смеялись и подписывали. Андрей сказал — отец, ты у нас как в банке.
Она села напротив и подвинула к себе расписку Светланы. Почерк был круглый, детский, с завитком на «ю».
В понедельник Николай Васильевич поехал к Дёмину в офис на Малышева. Ехал на троллейбусе, потом пешком, пришёл на двадцать минут раньше и ждал в коридоре, не снимая куртки.
— Я не буду выписываться, — сказал он, когда сел. — Ни я, ни жена. Мы там зарегистрированы с восемьдесят шестого года. Пусть он через суд снимает. Год будет снимать.
Дёмин отодвинул кружку.
— Вы сейчас против кого играете, Николай Васильевич?
— Против того, кто меня выставил в метель.
— А получится против нас. Если сделка сорвётся, платить будете вы вместе с ним. Солидарно. С пенсии половину, до конца жизни. Сейчас там четыре сто с процентами и пеней.
— С меня половину пенсии.
— Ровно так.
Николай Васильевич посмотрел в окно на стройку.
— А если сделка не сорвётся?
Дёмин молчал секунд десять.
— Вот это уже деловой разговор, — сказал он.
Они сидели ещё час. Дёмин чертил на листе цифры и стирал их обратной стороной карандаша. Семь шестьсот — если покупатель не уйдёт и будет торг. Четыре сто — Гончарову, мировое, поручительство закрывается. Остаток — три пятьсо. И тогда Николай Васильевич положил на стол нотариальный договор займа на миллион двести.
— А это, — сказал он, — я ему подарю. Если на остаток мне купят однокомнатную. И оформят на жену.
— Почему на жену?
— Потому что на мне долг. Приставы придут — на её квартиру не залезут.
Дёмин коротко хмыкнул и записал.
Андрей приехал на Посадскую в среду вечером, но в подъезд не пошёл. Написал: «Спустись».
Николай Васильевич надел куртку и вышел. Андрей стоял у своей «Тойоты», курил, хотя бросил четыре года назад.
— Ты понимаешь, что ты делаешь? — сказал он. — Ты меня утопить решил.
— Ты меня утопил в марте двадцать четвёртого. У нотариуса на Белинского.
— Я бы закрыл! Мне Гончаров сам предложил, у меня заказы были на двадцать миллионов, а потом эта история с «Мебельградом»…
— Андрюша, я тебя не про заказы спрашиваю.
Андрей бросил сигарету в снег и сразу закурил вторую.
— Мне надо было её продать до того, как ты умрёшь, — сказал он. — Вот и всё. Умер бы ты — наследство на четверых, полгода свидетельство, потом Витька начал бы торговаться, Светка бы рыдала. А проценты капают каждый день. Я не мог ждать.
— Поэтому в метель.
— Я вам комнату хотел снять! Я говорил — поживёте у Светки до марта.
— Ты нам сказал: к утру вещи собери, иначе слесарь.
— Ну сказал. Я на нервах был.
Николай Васильевич кивнул. Не потому, что согласился.
— У Гончарова есть юрист, — сказал он. — Дёмин. Позвони ему сегодня. Он тебе объяснит, как всё будет.
— Мне юрист будет объяснять, как продавать мою квартиру?
— Твою, — согласился Николай Васильевич. — Твою, Андрюша. Ты прописан там один. А зарегистрированы трое.
Он повернулся и пошёл к подъезду. Андрей кричал ему в спину что-то про то, что у него дочь в Питере учится платно и за общежитие двадцать шесть тысяч, и что отцу, конечно, легко, у отца пенсия и всё готовое.
Дверь подъезда закрывалась медленно, на пружине.
Сделку закрывали двадцать четвёртого марта. Покупатели, Хайруллины, муж с женой и мальчиком лет десяти, приезжали смотреть ещё дважды и торговались до семи шестисот. В банке на Луначарского сидели все: Хайруллины, Андрей, Дёмин, риелтор в красном пиджаке и они с Валентиной. Николай Васильевич подписывал заявление о снятии с регистрации и два раза переспрашивал, где ставить число.
Однокомнатную нашли на Кировградской, за три триста пятьдесят. Второй этаж, тридцать три метра, окна во двор, на подоконнике в кухне прежние хозяева оставили пятилитровую банку с крышкой. Оформили на Валентину Михайловну Громову.
Остаток, сто пятьдесят тысяч, ушёл на диван, стол, стиральную машину и на грузчиков.
Андрею не досталось ничего. Долга у него тоже больше не было.
Из старой квартиры Валентина Михайловна забрала посуду, зимнее, фотографии и швейную машинку. Сервант с оленем оставила — он не входил ни в один угол новой кухни. В коридоре, у дверного косяка, она постояла минуту, посмотрела на карандашные полоски с годами и именами и ничего с ними делать не стала. Андрей ждал в машине во дворе и в квартиру не поднялся.
В начале апреля Николай Васильевич сходил на почту и отправил три заказных письма с уведомлением. Олегу, Виктору и Светлане. В каждом — требование вернуть сумму по расписке в течение тридцати дней и копия.
— Светке зачем? — спросил он у жены, уже заклеив конверт. — С неё взять нечего. Муж на охране, двое детей.
— Пошли, — сказала Валентина Михайловна.
— Валя.
— Пошли ей письмо, Коля. Пусть придёт сюда и мне в глаза скажет.
Олег приехал через неделю, в субботу, без звонка. Привёз две пачки вафель и сел на новый диван так, будто боялся его продавить.
— Пап, ну ты даёшь, — сказал он. — Заказным. Как коллектор.
— По-другому вы не читаете.
Олег посмотрел на кухню, на банку на подоконнике, на обои, которые прежние хозяева клеили встык и не попали рисунком.
— Я не могу девятьсот, — сказал он. — У меня цех, у меня аренда двести в месяц, у меня заказы упали. Я могу пятнадцать. Пятнадцать в месяц, пап.
— Пиши график, — сказал Николай Васильевич и достал из ящика тетрадь в клеточку.
— Прямо сейчас?
— А когда?
Олег писал минут двадцать, зачёркивал, спрашивал, писать ли про первое число или про десятое. Потом расписался, встал и у двери сказал:
— Ты понимаешь, что Андрей нам всем обещал по восемьсот? Он говорил — продадим, всем по восемьсот, а вас в однушку. Мы поэтому и стояли там, как дураки, в феврале.
— Я понимаю, — сказал Николай Васильевич.
— Ничего ты не понимаешь, — сказал Олег и ушёл.
Виктор не позвонил вообще. Через двенадцать дней от него пришло сообщение: «судись если хочешь». Николай Васильевич отнёс заявление в суд на Шварца, заплатил пошлину и на обратном пути купил дешёвую эмалированную кастрюлю, потому что большая осталась в той квартире.
Валентина Михайловна к телефону не подходила три недели. Потом стала подходить, но разговаривала коротко, как с поликлиникой.
Светлана пришла в конце апреля, в пятницу, во второй половине дня. С пакетом — мандарины, пачка печенья и куртка внука, которую она хотела перешить на другой рост.
— Мам, — сказала она с порога и заплакала.
Валентина Михайловна забрала у неё пакет, поставила на стол и отошла к окну, где на карнизе висела одна половина новой занавески.
Светлана села, не снимая плаща.
— Мама, Дима не знает про шестьсот тысяч. Он вообще думает, что мы кухню в рассрочку брали. Если это письмо… Если суд… Он меня со свету сведёт, ты же его знаешь. Он не злой, он просто не переносит, когда долги.
— Я знаю, — сказала Валентина Михайловна.
— Пап, ну ты же… — Светлана повернулась к отцу.
Николай Васильевич сидел у стола и перебирал шурупы в блюдце.
— Ты в феврале стояла и плакала, — сказал он. — Я тогда подумал — сейчас она хоть слово скажет. А ты пошла к стене слушать, не слышно ли у соседей.
— Мне было стыдно!
— Вот и мне было стыдно.
Светлана вытерла лицо ладонью, посидела молча, потом полезла в сумку за салфеткой и заговорила уже другим голосом, деловым и быстрым:
— Мам, я про что ещё хотела. У нас с садиком не получается, Гоша до сентября дома. Дима во вторую смену, я до шести. Няня — тридцать тысяч, это невозможно. Ты по вторникам и четвергам могла бы? Тут от вас двадцать минут на автобусе, я посчитала. Я бы его привозила к девяти.
Николай Васильевич поднял голову.
Валентина Михайловна отпустила занавеску.
— Нет, — сказала она.
— Мам.
— Нет, Света.
Светлана смотрела на неё ещё секунду, потом встала, застегнула плащ до горла и вышла, оставив пакет с мандаринами на столе.
Валентина Михайловна закрыла за ней дверь на оба замка. Вернулась, влезла на табуретку и стала надевать вторую половину занавески на карниз.
— Держи ровно, — сказала она мужу. — И подай шурупы. Тут весь дом косой, пусть хоть карниз будет по уровню.
