Когда Тамара Андреевна объявила о своем приезде, это прозвучало не как просьба, не как предупреждение, а как приказ. Она позвонила в субботу утром, когда Нина и Сергей только сели пить кофе на кухне. — Сереженька, я приняла решение, — женщина всегда называла тридцатипятилетнего сына только так, будто ему всё еще было двенадцать. — Продаю квартиру. Сделка через неделю. Сергей поперхнулся кофе. Нина замерла с ложкой в руке, глядя на мужа широко раскрытыми глазами. Тот нажал на кнопку громкой связи, чтобы Нина слышала всё. Это было их давнее правило: никаких секретов, особенно когда речь шла о Тамаре Андреевне. — Мам, погоди. А где ты жить будешь? — спросил Сергей, хотя ответ уже знал. — Как это где? У вас, конечно. Двухкомнатная квартира, ребенок один. Спите вы на кровати, а в зале диван. Классный диван, я помню. Мне его хватит. Нина тихо положила ложку и закрыла глаза. Она знала, что этот день когда-нибудь наступит. Раньше или позже — но наступит. Год назад Тамара Андреевна потеряла мужа, и одиночество в однокомнатной хрущевке стало давить на нее. Но Нина надеялась, что решение будет другим: пансионат или съемная квартира рядом, но никак не совместное проживание.
— Мам, — Сергей говорил спокойно, но Нина чувствовала, как он напрягается, — ты ведь знаешь, у Нины работа из дома, ей нужна тишина. Артём ходит в школу, у него режим. А ты у нас в гостиной на диване… тебе же самой будет неудобно...
— Мне удобно, — отрезала Тамара Андреевна. — Я в бараке росла, нас шесть человек на двадцати метрах было. Про неудобно ты мне не рассказывай.
— Я не про барак, я про то, что…
— Сереженька, я не обсуждать позвонила. Я сказала: сделка в пятницу, покупатель с наличкой, мне уже документы в МФЦ подавать. Газель я сама найду, у Валькиного зятя газель.
И отключилась. Сергей положил телефон экраном вниз, как будто так меньше слышно.
Нина дожевала бутерброд, хотя есть уже не хотелось. В окно было видно, как во дворе мужик с четвёртого подъезда полчаса сметал снег с капота и всё равно не уехал — машина не заводилась.
— Серёж, — сказала она наконец. — А деньги?
— Какие деньги?
— За квартиру. Она два миллиона получит, минимум. В Рыбинске однушки сейчас около того.
— Ну получит.
— И что с ними?
Сергей пожал плечами и стал складывать салфетку вчетверо, потом на восемь.
— Нина, ну она мать. Она сама решит. Не мои деньги.
— Я не про «твои». Я про то, что если у человека два миллиона, он может себе студию взять. Тут, рядом. И жить, и к нам ходить каждый день, я слова не скажу.
— Ты ей это предложи, — сказал он и ушёл в душ.
Приехала она в следующий вторник, не в пятницу, потому что покупатель попросил перенести. Газель встала прямо на газон под окнами. Кроме чемоданов и коробок с книгами оказались: кресло с деревянными подлокотниками, половина сервантa — верхняя, стеклянная, — торшер, две сумки постельного белья, ковёр в рулоне и коробка от телевизора, в которой были ёлочные игрушки. Сергей с водителем таскали, Нина принимала на площадке, Артём висел на бабушке и орал от восторга, потому что бабушка привезла ему шоколадный набор «Ассорти» и обещала собаку.
— Никакой собаки, — сказала Нина.
— Это между мной и внуком, — ответила Тамара Андреевна.
Сервант в гостиную не вошёл по-человечески, встал боком у балконной двери и перекрыл половину прохода. Ковёр раскатали поверх ламината, хотя ламинат Нина с Сергеем выбирали два вечера и платили за него как за поездку в Сочи. Кресло поставили напротив телевизора, и диван, который в объявлении когда-то назывался «еврокнижка бежевая», окончательно стал кроватью: Тамара Андреевна разложила его в первый же вечер и больше не складывала.
Первую неделю было почти хорошо. Тамара Андреевна сварила щи на трёхлитровую кастрюлю, напекла блинов, перемыла всю посуду в шкафу и переставила её так, как считала правильным: кружки наверх, тарелки вниз. Нина три дня искала сито.
На второй неделе выяснилось, что Тамара Андреевна встаёт в шесть и в шесть двадцать включает телевизор. Не громко — она честно делала не громко, — но стена между гостиной и кухней была такая, что Нина слышала, как в утренней передаче обсуждают, можно ли солить воду для пельменей.
Нина работала бухгалтером на удалёнке: одиннадцать ИП, два ООО, вся её жизнь — в таблицах, в кабинете налоговой и в созвонах, где надо тридцать минут объяснять человеку, почему нельзя провести кроссовки как представительские расходы. Она уносила ноутбук на кухню, садилась спиной к окну, надевала наушники. Тамара Андреевна заходила налить чаю, потом за печеньем, потом просто так — спросить, не знает ли Нина, где мазь, которую она вчера положила «вот тут вот».
— Тамара Андреевна, я на созвоне.
— Так ты же одна сидишь.
Двадцатого числа Нина села считать зарплаты и поняла, что надо поговорить про деньги. Она не любила такие разговоры, поэтому готовилась, как к налоговой: посчитала всё заранее. Ипотека тридцать четыре двести. Коммуналка зимой около семи, теперь будет больше — вода, свет, вывоз мусора на трёх человек. Продукты на четверых — она подняла историю в банковском приложении — стало выходить примерно на восемнадцать тысяч больше в месяц. Не катастрофа. Но и не ноль.
Вечером, когда Артём ушёл делать уроки на кухню (в гостиной его стол теперь стоял за сервантом, и он туда не лез), Нина сказала:
— Тамара Андреевна, нам надо про быт договориться. По деньгам. Мы посчитали — на еду теперь уходит тысяч на восемнадцать больше. Плюс коммуналка. Если бы вы вкладывались тысяч по восемь-десять, было бы честно.
Тамара Андреевна отложила пульт. Не сразу, сначала убавила звук, потом отложила.
— Пенсию я вам отдавать не буду, — сказала она ровно. — Но кормить меня вы всё равно обязаны. Я мать. Я его одна с двенадцати лет тянула, когда отец на три года уезжал и ни копейки не присылал. И ничего, вырос, институт закончил.
— Никто не говорит про «отдавать». Я говорю — скидываться.
— У меня пенсия двадцать две. Мне лекарства, мне на кладбище ездить, мне помочь Артёмке. Я не собираюсь у сына в доме сидеть без своей копейки и спрашивать разрешения на колготки.
— А те деньги? — спросила Нина. — За квартиру.
— Какие деньги? — переспросила свекровь тем самым тоном, каким Сергей переспрашивал в субботу. — Деньги лежат. На вкладе, под процент. Они на старость.
— Так вы и есть…
— Я не в старости, я в шестьдесят восемь. Старость — это когда лежишь. И вообще: эти деньги вам же и достанутся. Не чужим людям. Чего вы суетитесь?
Сергей в это время стоял в коридоре с полотенцем на шее и не заходил. Нина слышала, что он там. Он зашёл только тогда, когда поняла и она, и он, что разговор кончился.
— Мам, ну мы правда считаем каждый месяц, — сказал он. — Могла бы хоть пять.
— Могла бы. — Тамара Андреевна нашла пульт и вернула звук. — Вот как ты мне будешь сиделку оплачивать, так я тебе всё сразу и верну. С процентами.
Через две недели Нина пропустила срок по одному из ООО. Не из-за телевизора — из-за того, что легла в половине третьего, потому что днём получилось работать часа четыре, а всё остальное время она то ходила в магазин, то объясняла, почему нельзя купить собаку, то слушала, как Тамара Андреевна по громкой связи разговаривает с Валькой про то, что «невестка деньги считает». Отчёт ушёл с ошибкой в сумме, клиенту прилетели пени. Три тысячи двести рублей, ерунда. Нина вернула их из своих, извинилась. Клиент вежливо сказал, что всё понимает, а через неделю так же вежливо сообщил, что нашёл фирму, у которой «побольше рук». Минус двадцать одна тысяча в месяц.
Она не устраивала сцен. Она просто сходила и купила дешёвые беруши в аптеке, потом ортопедическую подушку под спину, потому что кухонный табурет — не рабочее место, а через три дня открыла ноутбук и стала считать другое.
— Смотри, — сказала она Сергею в субботу, когда Тамара Андреевна с Артёмом ушли в «Лимон» есть блины. — В Брагине студии в новом доме. Двадцать восемь квадратов, восьмой этаж, сдан в прошлом году. Два миллиона четыреста пятьдесят. У неё два сто. Ей не хватает трёхсот пятидесяти.
— И ты хочешь, чтобы я нашёл триста пятьдесят?
— У тебя отложено четыреста на машину.
Сергей встал и открыл форточку, хотя было минус пятнадцать.
— Нин. Моя мать полгода назад похоронила мужа. Я ей сейчас скажу: вот, мама, мы тебе на окраину студию присмотрели, поезжай? Она с этим до смерти жить будет. Она это всем расскажет. И будет права.
— Ты меня вообще слышишь? Я работу теряю.
— Я слышу. — Он закрыл форточку. — Потерпи. Она привыкнет, обживётся, может, сама захочет отдельно. Ей же тоже неудобно.
— Ей удобно. Она сама сказала.
Предложение Нина всё-таки сделала — в воскресенье, аккуратно, с телефоном в руках, показывая фотографии: кухня, окно во двор, «смотрите, магазин в доме, аптека через дорогу, до нас двадцать минут на двадцать первом». Тамара Андреевна посмотрела все фотографии внимательно, вернула телефон и сказала:
— В Брагине сестра моей одноклассницы живёт, там зимой автобус по сорок минут. И деньги я трогать не буду. Я эти деньги не для того собирала, чтобы их в бетон закопать на окраине.
— Вы их не собирали, вы квартиру продали.
— А квартиру мы с Володей двадцать три года выплачивали кооперативом. — Она поднялась и пошла на кухню поставить чайник, хотя чайник только что вскипел. — Нина, скажи прямо: ты хочешь, чтобы я уехала.
— Я хочу работать в тишине и не хочу считать каждую тысячу.
— Вот это и есть прямо, — сказала свекровь почти удовлетворённо.
В пятницу Нина поехала на собеседование. Она не сказала ни мужу, ни свекрови. Строительная фирма на Полушкиной роще искала бухгалтера на участок: сто десять на руки, пятидневка, с девяти до шести, ДМС через полгода. Кабинет на двоих, на подоконнике стояла засохшая юкка. Финансовый директор, женщина её возраста, спросила только два вопроса по учёту субподряда и один — почему уходит с удалёнки.
— Дома стало шумно, — ответила Нина.
— Ребёнок?
— Свекровь.
Женщина хмыкнула и сказала, что перезвонит в среду. Позвонила в понедельник.
Объявила Нина за ужином, когда все ели картошку с котлетами — Тамара Андреевна жарила, и надо признать, жарила она лучше.
— Со следующего понедельника я работаю в офисе. На Полушкиной роще. С девяти до шести, дорога минут сорок.
Сергей перестал жевать.
— В смысле? А клиенты твои?
— Четырёх оставлю, вечерами. Остальных передам.
— Мы это не обсуждали.
— Мы это обсуждали два месяца, — сказала Нина. — Просто заканчивалось всегда одинаково.
Тамара Андреевна положила вилку и посмотрела на неё с новым интересом, как на человека, который неожиданно сделал ход.
— А Артём? — спросила она. — Кто его из школы?
— Вы, — сказала Нина. — Вы дома. Школа в двух минутах. В среду и пятницу плавание в половине пятого, дорога — четыре остановки на троллейбусе.
— Я, значит, теперь нянька.
— Вы бабушка. Я ничего необычного не прошу.
— А обеды?
— А обеды — как сами захотите. Я готовлю в субботу на несколько дней, что-то морожу. Всё остальное — по обстановке.
Нина встала, взяла магнит с холодильника — тот, что с Плёса, — и прижала лист. На листе от руки было расписание: школа, плавание, музыкальная группа по вторникам, врач, вынос мусора, кто когда покупает хлеб. Она писала его два вечера, переписывала три раза и вычеркнула из него всё, что звучало как ультиматум.
Первые недели Тамара Андреевна была довольна. Даже счастлива, хотя вслух этого не говорила. Она получила в руки дом. Она встречала Артёма из школы с пирожками, она перестелила всё белье по-своему, она обнаружила в ванной плесень в углу и заставила Сергея купить герметик. Нина приходила в семь вечера, ела то, что осталось, слушала отчёт о том, что Артём получил четвёрку и не хотел надевать шапку, и уходила доделывать своих четырёх ИП.
Потом стало иначе. Тамара Андреевна начала уставать и говорить об этом. Сначала Артёму: «бабушка сегодня не пойдёт, у бабушки нога». Потом Сергею — по телефону, когда он был на работе: «я весь день на ногах, а она приходит и ничего». Потом Нине, прямо, стоя в проходе кухни:
— Я думала, ты там пару месяцев поработаешь и вернёшься.
— Не вернусь.
— В моё время женщины детей растили, а не в конторе сидели.
— В ваше время вы работали на моторном заводе в две смены, Серёжа сам рассказывал.
Тамара Андреевна ушла в гостиную и включила телевизор громче обычного.
В феврале случилась история с телефоном. Артём получил на день рождения от бабушки телефон — не тот, который родители обещали ему в конце четвёртого класса, а хороший, за двадцать одну тысячу, в коробке, с бантом. Артём завизжал. Нина взяла коробку в руки и подержала, ничего не говоря, потому что сказать хотелось много.
— Тамара Андреевна, мы договаривались: телефон в конце года и простой.
— Вы договаривались. А я бабушка, я имею право подарить внуку подарок.
— Мы полгода объясняли ему, что вещи не появляются просто так.
— Ну и объясняйте, кто вам мешает. — Свекровь поправила бант. — Своих денег на ребёнка мне не жалко. А тут, я смотрю, уже и подарки мне будут разрешать.
— На ребёнка не жалко, а на его еду — жалко?
Это Нина сказала зря, и сама сразу это поняла. Тамара Андреевна выпрямилась.
— Значит, ты меня всё-таки кормом мерить будешь.
Телефон Нина не забрала — забирать у девятилетки подарок на день рождения она не стала. Она сказала Артёму, что телефон живёт на кухне с девяти вечера, и что если ещё раз он скажет «бабушка разрешила», то телефон уедет в шкаф на неделю. Артём попробовал через четыре дня. Телефон уехал в шкаф на неделю. Тамара Андреевна не разговаривала с Ниной пять дней, зато разговаривала с Сергеем, и Сергей в пятницу пришёл на кухню с тем лицом, которое Нина за одиннадцать лет выучила.
— Нин, ну давай как-то по-другому. Она плачет.
— Она плачет, потому что я не даю внуку врать?
— Она плачет, потому что у неё больше нет своего дома, и она это каждый день понимает. — Он сел напротив. — Слушай. Может, всё-таки вернёшься на удалёнку? Мать одна целый день, ей тяжело, я прихожу — жрать нечего…
— Ты приходишь в восемь. Я в семь. Как я успею?
— Да я не про жрать, — сказал он и потёр лицо. — Я про то, что дом развалился.
— Дом не развалился. Дом стал такой, какой он есть на самом деле, когда я не подтираю за всеми.
Он ничего не ответил. Он вообще стал молчаливый, и это Нину пугало больше скандалов, потому что молчал он всегда на одну и ту же сторону.
В начале марта Нина уехала с Артёмом к своей матери в Кострому — на четыре дня, потому что у Артёма были каникулы, а у Нины накопились отгулы за годовую отчётность. Никакого плана в этом не было. Она просто поняла в один вечер, стоя в очереди на кассе с корзиной, что не хочет ещё одну субботу готовить на пять дней вперёд, и купила билеты на автобус.
Сергей остался с матерью.
Она не звонила с проверками. Он звонил сам: в первый вечер — просто, во второй — спросил, где лежит квитанция за интернет, в третий — в половине одиннадцатого, и голос у него был как после смены.
— Она обиделась, что я борщ не ем на третий день, — сказал он. — Я говорю: мам, давай я сам сварю что-нибудь. Она: «то есть я плохо готовлю». Я говорю: не плохо, просто третий день. Она молчала два часа и включила своё это, про пельмени.
— Про воду солить?
— Про воду солить. — Он помолчал. — Нин, а она правда каждый день так? С утра?
— С шести двадцати.
— Я думал, ты преувеличиваешь.
— Я знаю, что ты так думал.
На четвёртый день он позвонил в обед. Сказал, что мать попросила у него денег — не много, шесть тысяч, на «нормальный» пылесос, потому что их «свистит». Он дал. А через час она рассказала по телефону Вальке, при нём, на громкой связи — она всегда на громкой, — что «дети ей даже пылесос не могут купить, всё приходится самой выпрашивать».
— И я стоял в коридоре с этой курткой в руках, — сказал Сергей, — и думал: я же только что ей перевёл.
— И что ты сделал?
— Ничего. Куртку повесил.
Нина вернулась в воскресенье вечером. В квартире было чисто и тихо, Тамара Андреевна вышла в коридор, поцеловала Артёма, спросила, как костромская бабушка, и ушла к телевизору. Ничего не произошло. И через неделю ничего не произошло. А в следующую субботу Сергей взял её ноутбук, открыл авито и час сидел, а потом сказал:
— В Брагине тех студий уже нет. Есть на Труфанова, за два шестьсот. И на Урицкого, вторичка, двадцать девять метров, два четыреста, но там ремонт нужен.
Нина не стала говорить «ну наконец-то». Она села рядом и стала смотреть фотографии.
Разговор с матерью он взял на себя и вёл его один, в гостиной, при закрытой двери, часа полтора. Нина слышала обрывки — не слова, а перепады. Один раз громко: «Мам, я не выгоняю, я тебе своё отдаю». Потом долго тихо. Потом Тамара Андреевна вышла на кухню за водой, налила из фильтра, посмотрела на Нину и сказала:
— Добилась.
— Да, — ответила Нина. — Добилась.
Свекровь кивнула, как будто именно этого ответа и ждала, и унесла стакан.
Торговались они ещё три недели. Тамара Андреевна хотела Пятёрку — район у Красной площади, где прожила всю жизнь до Рыбинска подруга Валька, — но там за два восемьсот была только комната. Она хотела первый этаж — «лифты ломаются» — и не хотела первый этаж — «залезут». Она дважды говорила, что вообще никуда не поедет и что раз она не нужна, то уедет в Рыбинск в общежитие, где комендантшей работала её бывшая напарница; Сергей оба раза отвечал «мам, не надо» и ехал смотреть следующую квартиру. Взяли в итоге на Урицкого: двадцать девять метров, седьмой этаж, кирпич, окна во двор с тополями, кухня шесть метров, сидячая ванна. Два миллиона четыреста. Плюс триста двадцать тысяч на замену двух окон, унитаза, линолеума и электрики в кухне.
Триста двадцать были те самые, отложенные на машину. Сергей перевёл их с накопительного счёта в пятницу вечером и потом весь вечер чинил в старой Ладе датчик, который и без того работал.
— Ещё год поездишь? — спросила Нина.
— Два, — сказал он. — Тормозные диски осенью.
Деньги от рыбинской квартиры Тамара Андреевна отдала не все: двести тысяч оставила на вкладе — «на похороны и Артёмке на восемнадцать лет». Про это она сообщила отдельно и с достоинством, чтобы никто не думал, что её обобрали.
Переезжали в конце апреля, в субботу. Газель на этот раз нашёл Сергей, и та же самая половина серванта поехала обратно, только теперь Нина держала стеклянную дверцу, чтобы не болталась. Кресло встало у окна, ковёр лёг на новый линолеум и полностью закрыл его, так что непонятно было, зачем меняли. Артём носил коробки с игрушками и кричал, что теперь будет ночевать у бабушки каждую пятницу. Тамара Андреевна распоряжалась с табуретки: этот шкаф не сюда, тумбочку правее, торшер к дивану, а телевизор так, чтобы видно было с кухни.
Карниз вешали последним. Сергей сверлил, Нина стояла с уровнем, сверху сыпалась побелка.
— Криво, — сказала Тамара Андреевна снизу. — Слева выше.
— Ровно, мам.
— Я вижу, что криво.
Он всё равно переделал, на два миллиметра. Шторы повесили, и стало похоже на дом.
Уехали в девять вечера. Тамара Андреевна вышла на площадку, сказала Артёму, чтобы в пятницу приходил с уроками, а не как в прошлый раз, и Нине — что борщ в контейнере пусть заберут, а то испортится. Дверь она закрыла раньше, чем они вызвали лифт.
В машине Сергей долго прогревал двигатель и не трогался.
— Теперь тишина, — сказал он. — Можешь опять из дома работать. Клиентов назад позовёшь.
— Не буду, — сказала Нина.
— Почему?
Она подумала, как объяснить, и не нашла ничего лучше правды:
— Мне там нравится. И в шесть я закрываю ноутбук.
Сергей помолчал, потом включил передачу.
— А ужин?
— А ужин ты сегодня готовишь. Там пельмени, я утром доставала.
— Воду солить не буду, — сказал он.
Артём на заднем сиденье засмеялся, а Нина достала телефон и написала в чат отдела, что в понедельник будет к девяти, как обычно.
