Половицы в коридоре Мария Сергеевна знала наизусть — какая скрипнет, какую можно обойти. В семь утра она кралась по собственной квартире, как воровка в чужом доме, прижимая к груди тапочки, чтобы не стучали по полу. Всё ради того, чтобы не разбудить Дениса. Зять спал до полудня, и горе тому, кто потревожит его сон, — потом весь день будет ходить мрачнее тучи и вздыхать так, будто его лично обидели.
На кухне Мария Сергеевна выдохнула, опустила тапочки на пол, надела. Поставила чайник. Достала из холодильника три яйца — последние, надо бы купить, но до пенсии ещё неделя, а кошелёк лёгкий, как осенний лист. Пока жарилась яичница, женщина прикидывала в уме: за свет заплачено, за газ заплачено, на хлеб и молоко есть, на лекарства для давления — впритык. Если Юля попросит на что-нибудь — а Юля попросит, — придётся опять урезать себя. Мария Сергеевна жила экономно уже лет двадцать, привыкла.
Из дальней комнаты донёсся знакомый звук — тонкое электронное попискивание, перебивы музыки, азартное бормотание. Денис проснулся. Не для того, чтобы встать, нет, — для того, чтобы взять в руки джойстик. Приставку он включал раньше, чем открывал оба глаза. Мария Сергеевна постояла секунду с лопаткой над сковородой, послушала эти бодрые игровые звуки, разносившиеся по квартире в семь утра, и ничего не сказала. Кому говорить-то.
Денису было тридцать два года, и восемь из последних месяцев он не работал нигде. Совсем. Сидел в её квартире, ел её еду, спал на её диване, играл в свои игры — и за всё это время ни разу, ни единого разу не сказал ей простого человеческого спасибо.
Когда зять наконец выползал из комнаты, он проходил мимо Марии Сергеевны на кухне так, будто мимо вешалки. В лучшем случае буркнет под нос что-то, отдалённо похожее на «здрасьте», и потянется к холодильнику.
Вот и сейчас — шаги, шарканье тапок, и в дверях кухни возникла помятая со сна фигура.
Денис, не глядя на тёщу, сразу потянулся к холодильнику. Открыл, обозрел полки. — А чё, колбасы нет?
— Нет, Денис. До пенсии нет.
— М-да. — Зять захлопнул дверцу, взял со стола кусок хлеба, откусил. — Жить как-то надо, Мария Сергеевна. На одном хлебе долго не протянешь.
Мария Сергеевна молча подвинула ему тарелку с яичницей — той самой, из последних трёх яиц, которую жарила себе. Денис сел, придвинул, начал есть. Спасибо опять не прозвучало.
Они с Юлей переехали к ней два года назад. Тогда говорили — временно. Денис ушёл с прежней работы, со склада, не сошёлся с начальством, и пока, мол, ищет новое место, надо где-то перекантоваться. Съёмную квартиру они бросили, чтоб не платить. Мария Сергеевна, конечно, пустила — дочь же, как не пустить. Думала, на месяц-два. Прошло два года.
За эти два года Денис искал работу так, как ищут несуществующее. Найдёт вакансию — и тут же забракует. То зарплата маленькая, то ездить далеко, то начальник на собеседовании ему не понравился, то график не тот. Он умел красиво, обстоятельно объяснить, почему именно это место ему совершенно не подходит, почему он, Денис, достоин лучшего. Послушать — так и впрямь кругом одни недостойные работодатели, которые не доросли до такого ценного сотрудника.
А Юля верила. Юля всегда верила мужу. Заступалась за него перед матерью при каждой стычке.
— Мама, ну ты пойми, ему правда там было бы плохо, — говорила дочь. — Он же не просто так отказывается. Он ищет своё.
— Юлечка, два года ищет.
— Ну и что! Это сейчас тяжело с работой. Не дави на него, мам, прошу тебя. Ему и так непросто.
Непросто. Марии Сергеевне было шестьдесят три года, у неё болели колени и скакало давление, и кроме пенсии — небольшой, обычной пенсии — она четыре раза в неделю ходила мыть полы в офисном центре через три остановки. Вставала затемно, таскала вёдра, отжимала тряпки распухшими пальцами, чтобы прокормить взрослого здорового мужика, которому, видите ли, было непросто искать своё призвание, не вставая с дивана.
Она терпела. Терпела ради Юли — чтобы не ссориться с дочерью, чтобы не рвать то немногое, что между ними оставалось. Копила обиду молча, два года складывала её куда-то внутрь, как складывают в дальний ящик вещи, которые жалко выбросить, а пользоваться нельзя.
А Денис, чувствуя её терпение, наглел потихоньку. Это всегда так — дай слабину, и человек разворачивается во всю ширь. Сначала зять стал критиковать по мелочи: то суп не такой, то квартира тесная, то ремонт пора делать — намекая, разумеется, что делать его должна тёща. Потом начал занимать. Перехватит у Марии Сергеевны пятьсот рублей «до понедельника», потом тысячу «верну с первого же заработка» — и не возвращал, конечно, и про долги эти как-то само собой забывалось.
А прошлой осенью случилась история с пылесосом.
Был у Марии Сергеевны хороший рабочий пылесос, мощный, она его специально брала для уборки в офисах, чтоб дома своим пользоваться, а тот, рабочий, в люди таскать. И вот однажды пришла она домой — а пылесоса нет.
— Денис, ты пылесос не видел? Большой, серый, в кладовке стоял.
— А, этот, — Денис даже не оторвался от экрана. — Продал я его. Всё равно стоял без дела.
Мария Сергеевна остановилась посреди комнаты.
— Как — продал? Это моя вещь. Рабочая.
— Да чё вы, Мария Сергеевна, нашли из-за чего. Деньги были нужны, я в одну тему вложился, верное дело. Отобью — новый куплю, ещё лучше.
Не отбил. Не купил. «Верное дело», как водится, прогорело, а пылесос пришлось покупать заново — Марии Сергеевне, на свои. И Юля тогда опять встала на сторону мужа: ну подумаешь, пылесос, что ты, мама, как маленькая, из-за вещи скандал. Вот это «из-за вещи» резануло особенно — потому что не в вещи было дело, а в том, что в собственном доме у неё уже не спрашивали. Брали и распоряжались.
Но всё это было полбеды. Настоящая беда пришла позже — и пришла по телефону.
Началось с того, что Марии Сергеевне стали названивать с незнакомых номеров. Поднимет трубку — бодрый голос: здравствуйте, вы такая-то? У вас задолженность, просрочка, набегают проценты, когда планируете гасить? Она сперва решила — ошиблись, мошенники, мало ли таких звонит пенсионерам. Бросала трубку. Но звонки не прекращались, делались настойчивее, грубее. И однажды диктор на том конце назвал не только её имя — назвал номер паспорта. Её паспорта. Серию, номер, дату выдачи — всё в точности.
Тут уж Мария Сергеевна похолодела по-настоящему. Записала, что за контора звонит, и в обеденный перерыв на работе, сидя в подсобке среди вёдер и швабр, всё выяснила. Оказалось, на её имя оформлен микрозайм. Микрофинансовая организация, из тех, что дают деньги через интернет за пять минут. Сумма по нынешним временам не гигантская — да только проценты там были такие, что за несколько месяцев молчания долг разбух чуть не вдвое.
Как? Как такое вообще возможно — взять заём на чужого человека? Мария Сергеевна, женщина старой закалки, не понимала. Но когда стала разбираться, поняла.
Денис жил в её квартире. Паспорт её лежал в комоде, в верхнем ящике, — она никогда его не прятала, от кого прятать-то, от своих? Зять спокойно сфотографировал все страницы. А этим конторам в интернете больше почти ничего и не надо: скан паспорта, фотография, привязанная банковская карта, код из эсэмэски — и готово, деньги на счету. При регистрации Денис указал свой номер телефона, не её, — потому и все уведомления, и подтверждающие коды, и первые напоминания о платежах шли ему, а не ей. Деньги ушли на карту, до которой Марии Сергеевне дела не было. Вот она почти год ничего и не знала. А когда Денис перестал платить вовсе и проценты полезли вверх, контора подняла настоящие данные должника — адрес прописки, реальный домашний номер — и звонки посыпались уже сюда, к ней.
Весь день на работе Мария Сергеевна ходила сама не своя. Отжимала тряпку, а руки подрагивали. Вечером заехала в ту самую микрофинансовую контору, взяла распечатку договора — на руки, чтоб с бумагой в руках было не отвертеться, — и поехала домой.
Вошла в квартиру, не разуваясь толком, прошла в комнату. Денис, как обычно, полулежал на диване с джойстиком, на экране что-то взрывалось и стреляло. Юля на кухне гремела посудой.
— Денис. — Мария Сергеевна положила распечатку прямо поверх его рук, на джойстик. — Объясни мне вот это.
Зять нехотя поставил игру на паузу, скользнул глазами по бумаге.
— А это чё?
— Это микрозайм. На моё имя. Оформленный по моему паспорту — без моего ведома, без моей подписи, без моего согласия. — Голос Марии Сергеевны был тихий, но в нём появилась несвойственная ей твёрдость, и Юля на кухне перестала греметь посудой. — Кто это сделал, Денис? Кто, кроме тебя, мог взять мой паспорт?
Денис вздохнул — устало, снисходительно, как вздыхают, когда им мешают пустяком.
— Ну я. Был момент, прижало, надо было перехватить срочно. Я ж не насовсем, Мария Сергеевна. Отдам всё, до копейки, что вы переполошились-то. Дело житейское.
— Житейское, — повторила Мария Сергеевна.
— Юля, — позвал Денис в сторону кухни, — ну скажи матери, чё она. Подумаешь, заём. Все так делают.
Юля вошла, вытирая руки полотенцем, переводя взгляд с матери на мужа. На лице её мелькнула растерянность.
— Денис, ты правда оформил на маму?
— Ну а на кого. У меня кредитная история знаешь какая. Мне б не дали.
Юля приоткрыла рот, постояла так секунду — и Марии Сергеевне на одно короткое мгновение показалось, что вот сейчас, наконец, дочь увидит. Поймёт. Встанет на сторону матери. Но Юля закрыла рот, скомкала полотенце и сказала:
— Мама, ну он же отдаст. Он же не со зла. Ему деньги были нужны, а взять негде. Ты что, не можешь немножко потерпеть, пока он на ноги встанет?
Вот тут у Марии Сергеевны и подкосилось что-то внутри. Не сердце — сердце как раз стучало ровно, тяжело. Подкосилась последняя надежда на то, что дочь однажды прозреет.
— Потерпеть, — выговорила Мария Сергеевна. — Юля, я два года терплю. Я полы в офисах мою, чтоб вас кормить. Я последние яйца ему на завтрак жарю. А он мой паспорт берёт и долг на меня вешает. И ты говоришь — потерпеть?
— Ну а что ты предлагаешь? — вскинулась Юля. — На улицу его выгнать?
И тут Денис, почувствовав, что жена за него, обнаглел окончательно. Отложил джойстик, потянулся, заложив руки за голову, и обронил — лениво, между прочим:
— Да чё вы ругаетесь. Всё равно квартира рано или поздно Юльке отойдёт, она ж единственная дочь. Так какая разница. Считайте, в свою же недвижимость вложились.
В комнате стало тихо. Даже на экране телевизора игра, поставленная на паузу, замерла на каком-то застывшем кадре.
Мария Сергеевна медленно повернулась к зятю. Вот, значит, как. Вот, оказывается, на что был весь расчёт. Не просто пожить бесплатно, не просто поесть да поиграть. Дальше смотрел человек. На квартиру смотрел. Прикидывал её жильё как своё будущее имущество — пока она, хозяйка, ещё по этой квартире ходит и ему яичницу жарит.
— Мама, ну он не то имел в виду, — торопливо вставила Юля, уловив, как переменилось материнское лицо. — Он от безысходности так говорит. Денис, ну скажи!
Мария Сергеевна выпрямилась.
Распухшие от тряпок и холодной воды пальцы сами собой сжались в кулаки, потом разжались.
— Юля, — сказала она, — я завтра пойду в полицию.
Денис хмыкнул. Не испугался — именно хмыкнул, как будто тёща сказала глупость, а он из вежливости не стал смеяться в голос.
— Идите. Там на такое даже смотреть не будут. У них там убийства, а вы с бумажкой придёте.
— Мама! — Юля бросила полотенце на кресло. — Ты с ума сошла? Ты понимаешь, что ты говоришь? Это же муж мой. Это же уголовное.
— Это мой паспорт, — сказала Мария Сергеевна и пошла на кухню.
Там она вымыла тарелку. Ту самую, из-под яичницы. Мыла долго, водила тряпкой по чистому уже фаянсу, слушала, как в комнате Юля быстро и горячо что-то говорит мужу, а Денис отвечает коротко и лениво. Потом сполоснула, поставила в сушку. Вернулась в свою комнату, достала из верхнего ящика комода паспорт, положила в сумку, а сумку повесила на спинку стула у своей кровати. Вот до чего дошло — в собственной квартире вещи прятать.
Ночью она не спала. Считала. Не деньги даже — деньги считать было бессмысленно, там сумма была такая, что ни одна её арифметика её не брала. Считала, сколько раз за два года она молчала. Дошла до пылесоса и сбилась.
Утром, как всегда, в шесть, она встала, оделась в темноте и уехала на работу. В офисном центре пахло по-утреннему хорошо — мокрым линолеумом, кофе из автомата, бумагой. Мария Сергеевна протёрла стёкла на первом этаже, вымыла лестницу, а в половине десятого спустилась к Лене на ресепшен. Лена была девчонка лет двадцати шести, сидела за стойкой в наушниках и ела салат из контейнера, и Мария Сергеевна почему-то её не стеснялась.
— Леночка, ты в этих телефонных делах понимаешь? Мне бы узнать, сколько на мне всего этих... займов.
— Кредитная история, — сказала Лена и отставила контейнер. — Это через Госуслуги, два раза в год бесплатно. Пароль ваш помните?
Пароль Мария Сергеевна не помнила, его когда-то заводила Юля. Провозились почти час, восстанавливали через банк, Лена терпеливо диктовала, куда нажимать. Потом на экране телефона появился список, и Лена замолчала.
— Мария Сергеевна... тут два.
— Как два?
— Ну вот. «Экспресс-Финанс», тридцать тысяч, февраль прошлого года, текущая задолженность шестьдесят четыре семьсот. И второй, поменьше, двенадцать тысяч, июнь. Этот уже коллекторам передан. Двадцать шесть с копейками.
Мария Сергеевна взяла телефон в руки, поднесла близко к глазам, будто цифры могли от этого стать другими.
— Девяносто тысяч, — сказала она вслух.
— Плюс капает, — тихо добавила Лена. — Вам к юристу надо.
Юрист был не по её деньгам. Мария Сергеевна доработала смену, поехала домой, переоделась в чистое — почему-то ей казалось, что в полицию надо в чистом, — и пошла в отдел на Заречной. В дежурной части сидел молодой сержант, за окошком гудел вентилятор. Он выслушал, дал бланк и сказал: пишите своими словами, только по порядку, дату, кто, что.
Она писала полчаса. Рука отвыкла, буквы выходили крупные, школьные. «Прошу провести проверку по факту оформления на моё имя договора займа. Своего согласия не давала, договор не подписывала, денег не получала. Полагаю, что копию моего паспорта сделал муж моей дочери, Гаврилов Денис Андреевич, проживающий по моему адресу».
Сержант прочитал, поднял глаза.
— Зять, значит.
— Зять.
— Мария Сергеевна, вы понимаете, что это статья? Мошенничество. Если подтвердится — судимость человеку.
— Понимаю.
— Может, вы с ним по-родственному? — сказал он без насмешки, устало, как говорят то, что говорят каждый день. — А то у нас, знаете, потом половина заявителей приходит забирать. Слёзы, дочки, внуки. А материал уже в работе.
— Не приду, — сказала Мария Сергеевна.
Он вздохнул, зарегистрировал заявление и выдал ей талон-уведомление — маленькую бумажку с номером. Она сложила её вчетверо и положила в паспорт, в тот самый, из-за которого всё.
Домой она вернулась в девятом часу. Юля ждала на кухне, не ужинала, сидела с телефоном в руках, и по одному её лицу было ясно, что она уже всё знает — Денис, видимо, сам сказал, для него это было развлечение: тёща в полицию пошла, ну надо же.
— Сходила? — спросила Юля.
— Сходила.
— И написала на него?
— Написала.
Юля положила телефон экраном вниз.
— Мам. Ты пойми. Я его четыре года из ямы тащу. Четыре года. Он же не всегда такой был, он на складе работал, он мне цветы носил. У него в двадцать восемь всё под откос пошло, эти его дела, вложения эти... Я ему долги закрывала. У меня самой два кредита, мама. Один потребительский, девяносто тысяч, я его в позапрошлом году взяла, чтобы за Дениса закрыть. Я до сих пор плачу.
Мария Сергеевна села напротив. Вот этого она не знала.
— Ты взяла девяносто тысяч?
— Я тебе не говорила, чтоб ты не расстраивалась.
— Юля.
— Что — Юля! — Дочь всхлипнула, но зло, не жалобно. — Что ты хочешь, чтоб я сделала? Развелась? Мне тридцать, мам, у меня ни детей, ни квартиры, ничего. Я в стоматологии на ресепшене сижу, сорок восемь тысяч. Куда я пойду? К тебе? Так я уже у тебя.
— Ты у меня, — согласилась Мария Сергеевна. — И он у меня. И долг у меня.
— Он отдаст!
— Юлечка. Он два года «отдаст». Он пылесос продал — «отобью, куплю». Он теперь на квартиру уже вслух примеряется, при мне, живой. — Она помолчала. — Я не за деньги в полицию пошла. Денег я всё равно не увижу, я не дурочка. Я пошла, чтобы с меня этот долг сняли. Мне его иначе не снять, там без бумаги из полиции никто ничего не будет слушать.
Юля вытерла лицо ладонью.
— Ты его посадишь.
— Не я его посажу.
Из комнаты донеслось попискивание приставки. Денис включил игру.
На следующий день Мария Сергеевна позвонила его матери. Лидию Николаевну она видела один раз, на свадьбе, восемь лет назад, — грузная женщина в синем платье, много и хорошо смеялась. Телефон нашла в старой записной книжке.
— Здравствуйте, Лидия Николаевна. Это мама Юли.
— Ой. Здравствуйте. — Пауза. — Что-то случилось?
Мария Сергеевна рассказала. Коротко, без слёз, только цифры и факты. Лидия Николаевна слушала, не перебивая, а потом сказала:
— Он у меня телефон продал. В шестнадцатом году. И кольцо покойной матери моей. Я его четыре года на порог не пускаю, потому и к вам они переехали, вы уж, наверное, догадались. — Голос у неё был ровный, привычный. — У меня денег нет, я вам ничем не помогу. И заявление я вас забирать не попрошу. Хотите — верьте, хотите — нет, а я вам даже завидую немножко. У меня в своё время духу не хватило.
И положила трубку.
Через шесть дней позвонил дознаватель, Сергей Владимирович, пригласил на опрос. Мария Сергеевна отпросилась на два часа, съездила, рассказала всё ещё раз, подписала объяснение. Дознаватель попросил принести распечатку договора и выписку из кредитной истории. Спросил, был ли у зятя доступ к её документам, где лежал паспорт, кто платил за интернет. Записывал медленно, двумя пальцами по клавиатуре.
— Номер телефона в договоре не ваш? — уточнил он.
— Не мой. Я свой знаю.
— А деньги на карту какого банка ушли?
— Не на мою. У меня одна карта, на неё пенсия.
— Ну вот и хорошо, — сказал он неопределённо. — Разберёмся.
Дениса вызвали повесткой. Повестку он получил в подъезде от участкового, поднялся в квартиру белый и первый раз за два года заговорил с тёщей сам, без «а колбасы нет».
— Мария Сергеевна, вы что делаете? Вы понимаете, что вы мне жизнь ломаете? Меня ж потом ни на одну работу не возьмут с судимостью.
— Тебя и без судимости никуда не берут, — сказала Мария Сергеевна. — Восемь месяцев.
— Это другое!
— Это то же самое.
Он ходил за ней по квартире. Из кухни в коридор, из коридора в комнату. Говорил, что она из-за девяноста тысяч рушит семью, что Юля из-за неё плачет ночами, что он бы отдал, ему просто нужно было время, что вообще-то он в этом доме тоже человек и ремонт в ванной он, между прочим, предлагал сделать. Мария Сергеевна снимала с сушилки бельё и складывала. Наволочка, наволочка, полотенце, полотенце.
— Ну хорошо, — сказал он наконец, другим голосом, деловым. — Я работать пойду. Вот прям завтра пойду. Буду платить. Заявление заберёте?
— Иди работай, — сказала Мария Сергеевна. — Про заявление потом поговорим.
И он пошёл. Устроился комплектовщиком на склад в промзоне, за Окружной, — тот самый склад, вернее, такой же, с какого ушёл три года назад, потому что «не сошёлся с начальством». Уходил в шесть утра, приезжал в девять вечера, злой, разутый валился на диван и в первые дни даже не включал приставку. Юля светилась. Юля мыла посуду и пела.
Через две недели Денис принёс деньги. Не отдал — принёс и положил на кухонный стол, четыре тысячи, аккуратной кучкой, и постоял рядом, чтобы тёща увидела, как он это делает.
— Первое. Дальше каждый аванс будет.
А в субботу Юля пришла к матери с распечаткой из интернета. «Заявление об отказе от ранее поданного заявления».
— Мам, я в шаблоне всё написала, тебе только подписать. Он же работает. Он же исправляется. Ты видишь или нет?
Мария Сергеевна взяла листок, прочитала, положила на стол рядом с солонкой.
— Вижу.
— И?
— И не подпишу.
Юля даже не сразу нашла что ответить. Она стояла у стола, взрослая женщина в домашней футболке, с мокрыми после душа волосами, и Мария Сергеевна подумала, что вот так же дочь стояла в четвёртом классе, когда её не взяли в поездку.
— Почему?
— Потому что он две недели работает, а долг рос год. Потому что коллекторы мне звонят на домашний в десять вечера. И потому что я, Юлечка, ему больше не верю. Ни одному слову. Заявление полежит. Погасят обе конторы — сама пойду и напишу этот отказ, своей рукой, при нём. А до тех пор — нет.
— Он же старается!
— Пусть старается. — Мария Сергеевна подвинула к себе тетрадку в клеточку, ту, в которой писала расходы на квартплату. — Я его деньги записываю, вот, четыре тысячи, дата. Всё до копейки будет учтено. Я лишнего не возьму.
Юля смотрела на тетрадку с таким лицом, будто мать при ней делала что-то стыдное.
— Ты его как должника записываешь.
— Он и есть должник.
— Он мой муж!
— И моя квартира, — сказала Мария Сергеевна. — Вот об этом я тоже хотела. Вам надо съезжать, Юля. До конца месяца.
Дочь села. Просто взяла и села на табуретку, будто ноги решили за неё.
— Ты нас выгоняешь.
— Я вас двадцать четыре месяца держала. Это не выгоняю. Это — хватит.
— А куда мы? Комната двадцать две минимум, а у меня кредит...
— Он теперь работает, — сказала Мария Сергеевна, и это прозвучало жёстче, чем она хотела, но переделывать не стала. — Значит, есть с чего.
Скандал был вечером, когда Денис вернулся со смены. Он кричал, что она их на улицу выставляет, чтоб им было хуже, из мести; что он теперь пашет как проклятый, а благодарности ноль; что она мать называется. Юля сначала кричала вместе с ним, потом ушла в комнату и там плакала. Мария Сергеевна сидела на кухне и не отвечала. Один раз только сказала:
— Денис, ты у меня в доме два года ел и ни разу спасибо не сказал. Про благодарность ты со мной не заводи.
Он осёкся. Похоже, для него это и вправду было новостью — что кто-то считал.
Съехали они двадцать девятого. Нашли комнату в двушке у метро, с хозяйкой и её кошками, двадцать три тысячи. Собирались долго, весь день. Юля упаковала свою мультиварку, зимнюю одежду, коробку с косметикой, забрала постельное. Денис вынес приставку и телевизор — телевизор был Юлин, покупали в рассрочку, тут Мария Сергеевна не спорила. В коридоре, уже в куртке, он приостановился у кладовки.
— Пылесос-то новый, я смотрю, взяли.
— Взяла, — сказала Мария Сергеевна.
Он подумал, но ничего больше не сказал и вышел на площадку.
Юля обулась последней. У неё в руках была сумка с обувью, и она держала эту сумку перед собой, как щит.
— Ты понимаешь, что ты одна останешься? Совсем.
— Понимаю.
— Приезжать не буду.
— Приезжай, — сказала Мария Сергеевна. — Ты приезжай.
Дверь закрылась. Мария Сергеевна постояла в коридоре, потом прошла по нему до кухни, нарочно наступая на ту половицу, которая скрипела громче всех.
Первую неделю квартира была неудобно тихая. Она несколько раз ловила себя на том, что утром ходит на носках. Потом привыкла. Купила десяток яиц, потому что цена была хорошая, и полкило колбасы, и колбаса стояла в холодильнике четыре дня — просто стояла, никто её не съедал за один вечер, и это было почему-то приятно и немножко глупо.
В середине ноября пришёл судебный приказ — «Экспресс-Финанс» пошёл за деньгами коротким путём. Мария Сергеевна не растерялась только потому, что Лена заранее объяснила: если что придёт, десять дней на возражения, не тяните. Она написала возражения от руки, приложила копию талона-уведомления и копию своего объяснения дознавателю, отвезла на участок к судье сама, ногами, простояла в очереди сорок минут с распухшими коленями. Приказ отменили. Теперь если контора захочет — пусть подаёт иск и в суде объясняет, как это она выдала тридцать тысяч человеку, у которого и телефон был чужой, и карта чужая.
Дознаватель звонил ещё дважды. В первый раз — сказал, что Гаврилов на опросе дал объяснение: тёща, дескать, сама попросила оформить на неё заём, потому что ей самой в интернете страшно, а деньги брала на лечение, а теперь на почве семейного конфликта пишет неправду.
Мария Сергеевна выслушала это стоя, в подсобке, среди швабр.
— И что теперь?
— Теперь версии расходятся, — спокойно ответил Сергей Владимирович. — Только версии, Мария Сергеевна, у нас на весах не главное. Деньги ушли на карту, которая оформлена на него. Номер телефона в договоре его. Селфи при оформлении — тоже. Вы у нас, извините, ни разу не блондинка тридцати двух лет.
— Не блондинка, — согласилась она.
Во второй раз, ближе к декабрю, он позвонил и сказал, что Гаврилов приходил сам и просил приобщить расписку: обязуется погасить оба долга, график, ежемесячно. И спрашивал, снимут ли с него вопрос, если он всё выплатит.
— Вы, если что, вправе примириться, — сказал дознаватель. — Это ваше дело. Но советовать не буду.
— Я и не спрашиваю совета, — сказала Мария Сергеевна. — Пусть платит.
Он платил. Не всегда вовремя, один раз пропал на три недели, и Юля тогда звонила и просила «не поднимать шум», потому что у него смены срезали. Потом отдал сразу за два месяца. Первый долг они с Юлей закрыли к весне, второй, коллекторский, тянулся дольше — там торговались, там Мария Сергеевна сама один раз ездила и разговаривала с ними так, как никогда бы не смогла два года назад: спокойно, с бумажками, без «ой, я не знаю, я старенькая».
Юля стала приезжать по субботам. Сначала — раз в три недели, коротко и молча, привозила деньги. Потом чаще. Иногда с бельём, потому что у хозяйки со стиральной машиной было строго. Про Дениса говорила скупо: работает, устал, спина болит, начальник дурак. Один раз сказала:
— Он тебя ненавидит, ты знаешь?
— Знаю.
— И я на тебя злилась. Полгода.
— А сейчас?
Юля подумала. Она стала медленнее говорить за эту зиму, взвешивала.
— Сейчас не знаю. Я иногда думаю, что если б ты тогда не написала это заявление, он бы так на диване и лежал. А иногда думаю, что ты меня выбирать заставила, а я не хотела выбирать.
— Заставила, — сказала Мария Сергеевна. — Прости.
Юля посмотрела на неё удивлённо — извинения она не ждала.
— Мам. А если он совсем на ноги встанет... мы могли бы обратно? На пару месяцев. Скопить на нормальную квартиру.
Мария Сергеевна убрала со стола её чашку в раковину и вытерла руки.
— Ты приезжай сколько хочешь. Хоть каждый день. Оставайся, если поругаетесь, — постелю. — Она повернулась. — Он в эту квартиру больше не войдёт. Никогда. Это не со злости, Юлечка, ты не думай. Просто я больше не хочу по своей квартире на носках ходить.
Юля кивнула. Не согласилась — кивнула. И больше не спрашивала.
В марте, в понедельник, Мария Сергеевна пришла на работу раньше всех, дождалась бригадира Валентину Ивановну у бытовки и сказала:
— Валя, я с апреля на три дня перейду. Вторник, четверг, суббота.
— Ты что, приболела? — Валентина Ивановна щёлкнула замком шкафчика. — Ты ж сама у меня просила четвёртый день, чуть не плакала.
— Просила, — сказала Мария Сергеевна. — А теперь мне на троих не надо.
Валентина Ивановна поглядела на неё поверх очков, хотела, видно, расспросить, но передумала, вытащила из шкафчика перчатки и протянула ей новые, из последней партии.
— Три так три. Пиши заявление, я подпишу. Только не пропадай, ладно.
— Не пропаду, — сказала Мария Сергеевна и пошла за ведром.
