— Доставку я оформила на понедельник, так что, Денис, тебе нужно будет с утра приехать, принять плитку, мешки с клеем и грунтовку. А во вторник как раз первый день твоего отпуска, можно спокойно начинать сбивать старый кафель.
Галина Васильевна аккуратно разрезала яблочный пирог и положила лучший кусок на тарелку сына.
Я замерла с чашкой чая на полпути к губам. На секунду мне показалось, что я ослышалась. Воскресный обед у свекрови до этой минуты шел вполне мирно. Мы обсуждали погоду, цены на помидоры и здоровье тети Нины из Саратова.
— Мам, какой кафель? — Денис растерянно посмотрел на пирог, потом на мать. — Мы же в Карелию уезжаем. В среду вечером поезд.
— Какая Карелия, Денис? — Галина Васильевна посмотрела на него с искренним, ничем не замутненным удивлением. — У меня трубы в ванной текут, плитка еще от твоего отца осталась, отваливается кусками. Я три месяца пенсию откладывала, чтобы материалы купить. Все уже оплачено. Кто мне ремонт делать будет? Пушкин?
— Так мы же тебе говорили, — я осторожно поставила чашку на блюдце, стараясь, чтобы она не звякнула. — Еще в марте говорили. Мы забронировали дом на Сямозере. Внесли предоплату. Отпуск с пятнадцатого.
— Ой, Марина, ну дом и дом, — свекровь отмахнулась, как от назойливой мухи. — Мало ли что вы там набронировали. У меня аварийная ситуация. Я одна живу, помочь некому. Денис за неделю мне ванную сделает, а потом езжайте в свою Карелию, кто вам не дает.
Она говорила это так спокойно, так буднично, словно речь шла о том, чтобы по пути с работы закинуть ей хлеб.
Денис молчал. Он всегда терялся, когда мать включала режим «я слабая пожилая женщина, и у меня только ты».
— За неделю ванную в старом фонде не делают, Галина Васильевна, — ровным голосом сказала я. Моя работа в логистике приучила меня к цифрам и срокам. Я прекрасно знала, что такое демонтаж, выравнивание стен, замена труб и укладка новой плитки. — Это работа для бригады на две-три недели.
— Бригады! — фыркнула свекровь. — Где я на бригаду денег возьму? У меня сын с руками. Раньше как-то сами всё делали, без всяких бригад. И ничего, жили.
— Мам, ну правда, у нас билеты куплены, — попытался возразить Денис. Но голос его звучал неубедительно, с виноватыми нотками.
— Сдадите билеты. Не велика потеря. Лес ваш никуда не убежит, а мать в любой момент затопить соседей может. Всё, давайте чай пить, а то остынет.
Остаток визита прошел в тягостном молчании. Я не стала устраивать скандал при свекрови. Это было бы бессмысленно и дало бы ей повод обвинить меня в истеричности.
В машине, по дороге домой, Денис долго молчал, сосредоточенно глядя на дорогу.
— И что ты собираешься делать? — наконец спросила я, когда мы встали на светофоре.
— Марин, ну а что я сделаю? — он тяжело вздохнул. — Ты же видела, она уже всё купила. Доставка завтра. Если я не приеду, грузчики это всё у подъезда бросят?
— То есть мы отменяем поездку?
— Ну почему сразу отменяем... — Денис заерзал на сиденье. — Я завтра после работы поеду, приму материалы. Во вторник начну сбивать плитку. Если поднапрячься, за пару дней всё обдеру, трубы сантехник из ЖЭКа поменяет, а потом я быстро всё плиткой зашью. К выходным закончу, и поедем. Ну, потеряем пару дней отпуска.
Я смотрела на мужа и не понимала, он действительно такой наивный или просто боится сказать матери «нет».
— Денис. Мы сняли коттедж. Восемьдесят тысяч рублей за две недели. Предоплата пятьдесят процентов, и она уже невозвратная, потому что до заезда три дня. Билеты на поезд — еще пятнадцать тысяч. Но дело даже не в деньгах. Дело в том, что ты будешь работать бетонщиком и штукатуром, дышать пылью, сорвешь спину, а потом мы поедем «отдыхать». Если ты вообще успеешь к выходным, во что я не верю.
— Марин, это же мама. Ей правда помочь некому.
— Ей есть кому помочь. Специально обученным людям за деньги.
— У нее пенсия двадцать тысяч, какие наемные рабочие?
— А на плитку, клей, грунтовку и новые трубы она, значит, накопила? — я повернулась к нему. — Денис, она знала про наши даты?
Он отвел взгляд.
— Знала? — повторила я.
— Ну, я в прошлом месяце как-то обмолвился, что мы с пятнадцатого в отпуск идем.
Пазл сложился. Галина Васильевна не просто так купила материалы именно сейчас. Она сделала это намеренно. В ее картине мира сын, отдыхающий две недели в лесу с женой, был непозволительной роскошью. Отпуск нужно проводить с пользой. Желательно — для матери.
Вечером дома я открыла ноутбук и посмотрела условия отмены брони. Так и есть. Если отменяем сейчас, теряем сорок тысяч. Для нашего бюджета это была ощутимая сумма. В этом году премию на работе дали только мне, и большую часть поездки я оплачивала со своего счета.
Денис весь вечер ходил по квартире с виноватым видом, мыл посуду, заваривал мне чай.
— Марин, ну давай ты одна поедешь, — предложил он, ставя передо мной чашку с ромашкой. — Или Светку позови, сестру. Отдохнете вдвоем. А я тут разгребу всё и, может, на вторую неделю к вам приеду.
— Я не хочу ехать со Светкой, — спокойно ответила я. — Я планировала этот отпуск с мужем. Мы полгода никуда не выбирались. Мы оба устали на работе.
— Но я не могу ее бросить с этими мешками!
— Не можешь. Поэтому завтра ты едешь принимать доставку.
Он с облегчением выдохнул, решив, что я сдалась.
На следующий день, в понедельник, Денис уехал с работы пораньше к матери. Вернулся поздно, уставший, с серой от цементной пыли курткой.
— Там тридцать мешков смесей, — мрачно сообщил он, стягивая кроссовки. — Плитка, керамогранит на пол. Грузчики только до лифта донесли, дальше сам таскал.
— Сочувствую, — я поставила перед ним тарелку с ужином. — Как там старая плитка?
— Держится намертво. Советский цемент. Завтра возьму перфоратор напрокат, буду долбить.
Во вторник утром у нас начался официальный отпуск. Я проснулась в девять, неспешно выпила кофе, полила цветы. Денис убежал в восемь — Галина Васильевна звонила с семи утра, торопила, потому что «соседи жалуются, надо шуметь днем, пока все на работе».
Я не стала собирать чемодан. Вместо этого я разместила заявку на ремонт ванной «под ключ» в старом панельном доме через сервис поиска мастеров. Описала объем работ: демонтаж, выравнивание, гидроизоляция, трубы, укладка.
Через час у меня было пять откликов от мастеров. Цены варьировались от семидесяти до ста двадцати тысяч рублей. Сроки — от двух до трех недель.
Я выбрала мастера со средним ценником, хорошими отзывами и свободными датами. Созвонилась, уточнила детали.
В пять вечера вернулся Денис. Точнее, не вернулся, а вполз. Волосы стояли колом от белой пыли, на костяшках пальцев ссадины, глаза красные. Он молча прошел в нашу ванную, мылся минут сорок.
Вышел на кухню, тяжело опустился на стул.
— Я сбил одну стену, — глухо сказал он. — Там под плиткой дранка какая-то гнилая, стена кривая, перепад сантиметров пять. Труба к полотенцесушителю ржавая насквозь, дотронуться страшно. Если ее прорвет, мы зальем три этажа.
— До выходных успеешь? — без всякой иронии, абсолютно ровно спросила я.
Он посмотрел на меня с тоской.
— Марин, я не справлюсь. Я не строитель. Я айтишник. Я сегодня ютуб смотрел, как эту трубу перекрывать, и ничего не понял. Мать ходит вокруг, причитает, что я медленно работаю. Говорит, отец бы уже всё закончил.
— И какой план?
Денис потер лицо руками.
— Я не поеду в Карелию. Я не могу это всё так бросить. Там разгром. Унитаз пришлось снять, чтобы к трубам подлезть. Она даже в туалет нормально сходить не может. Придется мне там ночевать и ковыряться.
Прости меня.
— Не за что тебя прощать, — сказала я и открыла ноутбук. — Иди сюда. Смотри.
Он подошёл, вытирая руки о полотенце. На экране была переписка с мастером: смета в столбик, фотографии его прошлых объектов, даты.
— Николай Ивченко. Работает с напарником. Демонтаж, вывоз мусора, замена разводки, гидроизоляция, выравнивание, укладка. Восемьдесят пять тысяч, материалы уже есть, значит только работа. Выйти может в четверг. Двенадцать рабочих дней при условии, что стояк отключат.
Денис смотрел на экран так, как смотрел утром, наверное, на ржавую трубу.
— Восемьдесят пять, — повторил он. — Марин, у нас нет восьмидесяти пяти.
— У нас есть сорок за коттедж, которые мы ещё не заплатили. Билеты сдам, вернут около десяти. Остальное я добавлю со своей премии.
— То есть ты уже всё решила.
— Я нашла человека и узнала цену. Решать нам.
Он сел на табуретку у окна, где обычно сидел, когда разговор шёл не туда.
— Мать его не пустит.
— Почему?
— Потому что она не пустит, — раздражённо сказал Денис. — Ты её знаешь. Для неё это выброшенные деньги. Она за творогом на другую улицу ходит, где на восемь рублей дешевле.
— Пусть она это скажет сама. Мне. Вслух.
Бронь я отменила в тот же вечер, пока он ходил курить на балкон, хотя бросил четыре года назад. Хозяин дома, Игорь, ответил быстро и по-деловому: предоплата не возвращается, вы же читали условия, могу перенести на сентябрь со скидкой, если освободится. Я написала, что напишу позже. Сорок тысяч перестали быть отпуском и стали просто цифрой в истории операций.
Билеты сдала утром в среду, в кассе на вокзале, потому что через приложение почему-то не выходило. Женщина в окошке долго что-то печатала и спросила, почему сдаём. Я сказала — обстоятельства. Она кивнула, как будто это её устраивало больше любого объяснения.
К свекрови мы поехали в четыре, в самую жару. В подъезде пахло цементом. Дверь была открыта на защёлку, из ванной торчали куски дранки, унитаз стоял в коридоре на расстеленной газете, и было в этом что-то неприлично беспомощное.
Галина Васильевна вышла в фартуке, с мокрыми руками.
— Ой, Марина. А я думала, вы уже в поезде.
— Мы не едем, — сказала я. — Мы отменили.
— Ну и правильно. — Она сразу пошла на кухню, ставить чайник. — Отдохнёте в другой раз, что там за отдых в этих комарах.
Мы сели. Денис молчал и крутил в руках солонку.
— Галина Васильевна, я нашла мастера, — сказала я. — Он приедет завтра в девять, посмотрит, подпишем смету. Восемьдесят пять тысяч работа, материалы ваши. Платить буду я.
Она поставила чайник на плиту, не включив газ. Потом включила.
— Не надо мне никаких мастеров.
— Надо. Денис не сделает эту ванную.
— Он сделает, — спокойно сказала свекровь. — Просто он не привык. Отец в первый раз тоже не умел, а потом всю квартиру своими руками. И балкон, и антресоли.
— Мам, — сказал Денис. — Там перегородка гнилая. Я в неё пальцем проваливаюсь.
— Значит, замажешь.
— Чем?
— Раствором. — Она достала чашки. — Что ты как маленький, «чем». Не хочешь — так и скажи, что не хочешь.
Он покраснел. Я видела, как у него на шее пошли пятна, как всегда, когда его прижимали словами.
— Я хочу, чтобы у тебя была нормальная ванная, — сказал он. — А не то, что я тут своей головой изображу.
— Мне не нужны в квартире посторонние люди.
Вот. Наконец не про деньги.
— Почему? — спросила я.
Галина Васильевна села напротив и вытерла ладони о фартук, хотя они были сухие.
— Потому что они будут ходить и смотреть. У меня линолеум на кухне двенадцать лет, обои в комнате ещё при Володе клеили. Шкаф с дверцей на верёвочке. Придут двое молодых, будут между собой переглядываться, а потом на весь город рассказывать, как бабка живёт. И сумку свою поставят где попало.
— Мам, да им плевать на твой линолеум, они по десять квартир в месяц делают.
— Тебе плевать. — Она посмотрела на сына прямо. — А мне не плевать.
Я поймала себя на том, что впервые за три дня она мне не противна. Это было неудобное чувство.
— Николай работает двадцать лет, — сказала я. — Он привык. У него объекты и в новостройках, и в таких домах, как ваш. И потом, послезавтра суббота, я записала заявку в управляющую компанию: стояк отключат с десяти до двух. Четыре часа. Больше не дадут, там весь подъезд без воды. Денис за четыре часа не поменяет разводку. Николай поменяет.
Свекровь молчала. Чайник закипел, она сняла его и не стала разливать.
— И унитаз, — добавил Денис. — Мам, у тебя унитаза нет. Ты к Тамаре Ивановне бегаешь.
— Я не бегаю, — сказала она с достоинством. — Я захожу.
Она долго переставляла на столе сахарницу. Потом сказала:
— Пусть приходит смотреть. Смотреть — это ещё не работать. И ты, Денис, каждый день чтоб здесь был. Я одна с ними в квартире сидеть не собираюсь.
— Он будет приезжать, — сказала я. — Не на весь день.
— Как получится, так и приедет, — отрезала она. — Не тебе решать, где мой сын будет.
Мы всё-таки попили чай. Она достала тот же яблочный пирог, вчерашний, подсохший на срезе, и положила Денису самый большой кусок.
Николай приехал в девять, как обещал, с рулеткой, фонариком и планшетом. Ему было лет пятьдесят, он был лысоватый, спокойный, в чистой футболке. Он поздоровался с Галиной Васильевной за руку, назвал её по имени-отчеству, снял ботинки без просьбы и попросил разрешения включить свет в ванной.
Через двадцать минут он вышел и сказал:
— Перегородку между ванной и туалетом придётся ставить заново. Она из гипса, её мочили сорок лет, она держится на плитке. Плитку сняли — она поехала. Плюс двадцать две тысячи с материалом, пеноблок, штукатурка.
— Это обязательно? — спросила свекровь.
— Нет, — сказал он. — Можно оставить. Но я на неё плитку не положу, отвалится вместе со стеной. Тогда я и работу не возьму, чтобы потом не ругаться.
— Сколько итого? — спросил Денис.
— Сто семь. Аванс тридцать на расходники, остальное по этапам.
Денис вышел на лестничную площадку. Я вышла за ним. Он стоял, упершись лбом в холодную стену рядом с почтовыми ящиками.
— Двадцать две, — сказал он. — Марин, я не могу, чтобы ты одна.
— Я и не собиралась одна.
— У меня отложено на видеокарту. Тридцать одна тысяча.
Он сказал это так, как говорят о чём-то, что копили не деньгами, а месяцами отказов от мелких удовольствий. Я знала эту сумму. Он полгода вслух прикидывал, дождаться распродажи или брать сейчас.
— Хорошо, — сказала я.
— Ты даже не скажешь «зато»?
— Нет.
Он перевёл двадцать две тысячи Николаю в тот же день, стоя в подъезде, и потом весь вечер молчал, но это было другое молчание, чем в воскресенье в машине.
Работали они действительно быстро. В субботу, в отключение стояка, Николай с Витей сделали всю разводку, поставили новый полотенцесушитель и заглушки, и в двенадцать сорок вода в подъезде уже была. Денис таскал с ними мусор, шестнадцать мешков битой плитки на четвёртый этаж без лифта — вниз, разумеется, но всё равно шестнадцать. Я приехала к часу с курицей, картошкой в контейнере и двумя литрами компота, потому что кухня была завалена инструментом и никто не собирался обедать.
Галина Васильевна сидела в это время у Тамары Ивановны, этажом ниже. Пришла, когда воду уже включили, обошла ванную, потрогала новые трубы и сказала:
— А почему они белые? У Володи были железные.
— Полипропилен, — сказал Николай. — Не гниёт.
— Ну ладно, — сказала она таким тоном, будто разрешила.
В понедельник она позвонила мне на мобильный в половине девятого утра. За всю нашу жизнь она звонила мне, кажется, четыре раза, и то по ошибке.
— Марина, ты этих своих отправь домой, — сказала она без здравствуйте. — Они полку сняли.
— Какую полку?
— Володину. Он в шестьдесят девятом году сам делал, из уголка, под стиральную машину. Я им сказала не трогать, а они сняли, вынесли и в мешок положили.
— Галина Васильевна, там стена другая теперь. Полка не встанет.
— Значит, пусть новую варят.
— Никто не будет варить полку. Николай поставит тумбу под раковину, как в смете.
— Ты со мной как с идиоткой разговариваешь, — сказала она. — Ты платишь — значит, ты хозяйка, да? Купила меня с моей ванной и распоряжаешься.
Я стояла на кухне босиком и смотрела, как сосед напротив вешает на балконе бельё. Отпуск шёл шестой день.
— Я не хозяйка, — сказала я. — Я хочу, чтобы Денис через неделю поехал со мной куда-нибудь, пусть на три дня, а не лежал с сорванной спиной. Больше мне ничего не нужно.
— Он бы и не сорвал.
— Может быть. Я не хотела проверять.
Она помолчала.
— Полку хоть на балкон пусть вынесут. Не в мусор.
— Хорошо. Я скажу.
Полку вынесли на балкон. Она там, наверное, до сих пор стоит.
Дома было пусто и тихо, как бывает в отпуске, который никуда не поехал. Я вымыла окна, разобрала шкаф, дважды доехала до маминой дачи в Кратово, отвезла Дениса к матери и обратно, потому что на метро с двумя пересадками он засыпал стоя. Один раз мы сходили в кино на девять вечера, на какую-то комедию, и он проспал вторую половину, положив голову мне на плечо, и я не стала его будить.
В четверг он вернулся в одиннадцатом часу, отмылся, пришёл на кухню и стал мыть посуду, которую я оставила в раковине. Он мыл её долго, дольше, чем нужно на четыре тарелки.
— Я на тебя злюсь, — сказала я ему в спину.
— Знаю.
— Не за плитку. За то, что ты в воскресенье там сидел и ничего не сказал. Я одна говорила.
— Знаю, — повторил он и закрыл воду. — Я всё время думаю, чем бы это кончилось, если бы ты не полезла с мастером. Я бы её долбил до сентября. И к сентябрю уже не помнил бы, что мы куда-то собирались.
Он повернулся, вытер руки о мою кухонную тряпку, чего я терпеть не могу, и обнял меня — от него пахло моим шампунем и всё равно чуть-чуть цементом, эта пыль въедается в кожу и выходит несколько дней. Я стояла и никак не могла решить, злюсь ещё или уже нет. Он поцеловал меня в висок, потом в шею, неловко, потому что я не помогала, и сказал:
— Пойдём спать.
— Пойдём.
Это была не примирительная ночь и не какая-то особенная, просто мы впервые за две недели не легли спиной друг к другу; он засыпал через минуту после того, как всё закончилось, и я лежала и слушала, как он дышит, и думала, что за сорок тысяч невозвратной предоплаты я, кажется, купила себе мужа обратно, и это была отвратительно практичная мысль для такого момента.
Ванную сдали на одиннадцатый день. Плитка была та самая, что купила Галина Васильевна, — светло-бежевая, с бордюром в мелких цветочках, из тех, что продавались со скидкой. Николай уложил её ровно, шов в шов, и от этого она вдруг стала выглядеть нормально.
Галина Васильевна обошла ванную три раза. Потрогала швы. Открыла и закрыла дверцу тумбы. Сказала, что крючок для полотенца надо было левее, потому что она правой рукой берёт. Николай молча переставил крючок левее.
Потом мы сидели на кухне, уже без инструмента на столе, и она вдруг вышла в комнату и вернулась с конвертом.
— Тридцать, — сказала она, положив его передо мной. — Больше нет, остальное в плитку ушло.
— Галина Васильевна, не надо.
— Надо. — Она села. — Возьми, а то ты мне эту ванную до старости в глаза тыкать будешь. Я знаю, как это бывает.
Я взяла конверт. Не стала отказываться, не стала говорить красивых слов. Положила в сумку. Она посмотрела на сумку, потом на меня и, кажется, впервые за девять лет посмотрела с чем-то похожим на уважение — или мне просто хотелось так думать.
В воскресенье мы пришли к ней на обед, как обычно. В подъезде нас догнала Тамара Ивановна с двумя пакетами, и Галина Васильевна на площадке сказала ей громко и с удовольствием:
— Тамар, ты зайди посмотри, какую Денис мне ванную сделал. Своими руками, за две недели. Всё ободрал, всё заново.
Тамара Ивановна ахнула и сказала, что Дениска у неё золотой.
Денис стоял рядом, держал в руках пакет с минералкой и смотрел куда-то в сторону лифта. Он не сказал ничего. Я тоже не сказала ничего.
Дома, вечером, он первый начал.
— Я слышал.
— И я.
— Мне надо было сказать, что нанимали.
— Надо было.
— Она бы обиделась при Тамаре.
— Да.
Он поставил чашку в раковину, вернулся, сел.
— Меня это самого выбесило, — сказал он. — Я всю дорогу шёл и думал: ну какая тебе разница, кто что сказал в подъезде. А разница есть.
Отпуск кончился в понедельник. Мы вышли на работу, и в первый же день я поставила себе четыре дня в сентябре — с двенадцатого по пятнадцатое, ничего не бронируя, просто чтобы стояли в графике. Игорь с Сямозера писал ещё дважды, предлагал перенести со скидкой, но я так и не ответила: ехать двое суток на четыре дня было бессмысленно, а врать ему было лень.
Двадцатого августа Галина Васильевна позвонила Денису в восемь вечера. Мы ели, телефон лежал на столе, он включил громкую, потому что руки были заняты.
— Денис, я обои купила. В комнату. Три рулона плюс один запасной, как ты говорил.
Он ничего такого никогда не говорил.
— Мам, зачем?
— Как зачем? Ванная новая, а комната как после войны. Я тебе на выходные их и оставлю, ты приедешь, за субботу поклеим. Мебель я сама отодвину, что смогу.
Денис положил вилку. Я смотрела в тарелку и заставляла себя не поднимать глаз.
— Мам, я обои клеить не буду.
Пауза в трубке была короткая, но слышная.
— Что значит не будешь?
— То и значит. Я не умею и не хочу учиться на твоей комнате. Найдём человека, он за два дня сделает. Двенадцать-пятнадцать тысяч комната. Пополам: половину ты, половину я.
— У меня нет семи тысяч на ерунду!
— Тогда осенью. Я скоплю и оплачу целиком, только не сейчас.
— Вот как, — сказала Галина Васильевна. — Это она тебя научила.
— Мам.
— Я всё поняла. Не надо мне ничего, я сама. Соседкин зять поможет.
И положила трубку.
Денис доел котлету. Он ел спокойно, и это было самое странное за весь август.
— Позвонит через полчаса, — сказал он.
Она позвонила через двадцать минут и говорила уже о другом: что у неё второй день давление сто шестьдесят, что в аптеке у дома нет её таблеток, а в той, где есть, дорого, и не мог бы Денис поискать где-нибудь по дешевле и привезти в субботу.
— Диктуй, — сказал он и полез в ящик за ручкой.
Название лекарства он записал на обратной стороне квитанции за воду и, чтобы не потерять, прижал её магнитом к дверце холодильника — тем самым, деревянным, с надписью «Сортавала», который мы купили заранее, ещё в июне, когда собирались.
