Когда мой сын Егор в пятницу вечером привёз ко мне близнецов, я не заподозрила ничего странного.
Он сказал, что уезжает по делам всего на два дня и в воскресенье вечером заберёт детей. Я спокойно кивнула — такое уже бывало. Внуки, Лёша и Мила, быстро разложили вещи, включили мультики и даже не спросили, куда именно уехал отец.
Но воскресенье прошло, а Егор так и не приехал.
Сначала я просто злилась. Потом начала нервничать. Я звонила ему раз за разом, но он не отвечал. В понедельник утром я уже не выдержала и позвонила к нему на работу, думая, что, может, он срочно уехал в командировку.
Но секретарь удивлённо сказала: — Егор не в командировке. Он взял отпуск.
Вот тогда мне стало по-настоящему не по себе.
А потом начались странности дома.
Вечером Лёша вдруг спросил у меня: — Бабушка, а у детей могут быть братья и сёстры, о которых им не говорят?
Я сначала даже не поняла, откуда такой вопрос.
А чуть позже Мила, будто между делом, сказала: — А можно, чтобы у папы была ещё одна семья? Только не такая, как у нас.
Я посмотрела на них уже совсем по-другому.
— Почему вы это спрашиваете?
Они переглянулись, но сразу отвечать не стали. Было видно, что оба что-то знают, но обещали молчать.
Только во вторник Егор наконец написал короткое сообщение: «Я в порядке. Дай мне ещё несколько дней. Всё объясню».
Не позвонил. Не извинился. Просто попросил подождать.
На восьмой день его машина наконец въехала во двор. Я вышла на крыльцо уже готовая устроить ему такой разговор, который он запомнил бы надолго.
Егор вышел из машины осунувшийся, небритый, с лицом человека, который все эти дни почти не спал.
Но я не успела сказать ни слова.
Открылась задняя дверь.
Оттуда осторожно выбралась маленькая девочка лет пяти. В одной руке у неё был затёртый плюшевый заяц, другой она держалась за дверь машины. Она посмотрела сначала на Егора, потом на меня и тихо спросила:
— Папа… это бабушка?....
Егор не ответил. Он захлопнул дверцу, обошёл машину и взял девочку за руку — крепко, будто боялся, что она куда-то денется прямо у меня во дворе.
— Мам, давай в дом, — сказал он. — Пожалуйста. Потом всё.
Я собиралась восемь дней. У меня было заготовлено столько слов, что хватило бы на неделю. И ни одно не пригодилось, потому что за моей спиной хлопнула дверь, и Мила босиком вылетела на крыльцо и закричала:
— Ася!
Не «а это кто». Не «пап, ты кого привёз». Просто — Ася.
Девочка отпустила руку Егора и пошла к ней, прижимая к животу своего зайца. Мила схватила её за плечи, повернула, осмотрела, как будто проверяла, целая ли.
Лёша остался стоять в дверях. Он не подошёл вообще. Постоял, посмотрел на отца тем самым взглядом, каким смотрел на него в прошлом году, когда Егор обещал прийти на его выступление и не пришёл, и ушёл в комнату.
Я пропустила всех в дом и закрыла за собой дверь.
На кухне Ася сразу остановилась посередине, огляделась и спросила:
— А Пират меня укусит?
Пират — это наша собака. Старая, глухая, лежит у сарая и не встаёт даже на почтальона. Про Пирата знали я, дети, сын и соседка Валентина.
— Не укусит, — сказала я. — Ты его откуда знаешь?
— Мне Мила показывала. И банку с пуговицами показывала. Можно посмотреть?
Банка с пуговицами стояла у меня на верхней полке лет тридцать. Я взяла её, поставила на стол, высыпала половину и ушла в сени, потому что мне надо было куда-то деть лицо.
Егор пришёл следом.
— Мам.
— Сколько времени они с ней разговаривают? — спросила я.
— Год примерно. Мила по видео. Я не знал, что она из твоего дома звонит.
— Год, — повторила я.
— Мам, сядь. Я сейчас всё скажу, только не начинай сразу.
Мы сели на кухне, когда дети уже спали в маленькой комнате втроём — Ася наотрез отказалась ложиться одна. Егор налил себе холодного чая, подержал стакан и не выпил.
— Её зовут Ася. Ей пять. По документам она моя дочь.
— По документам, — сказала я.
— Ксения родила её через семь месяцев после развода. Я в свидетельстве записан отцом. Так бывает, я потом узнавал, это автоматически.
Ксению я не слышала пять лет. Ксения ушла от него в ноябре, когда близнецам было по четыре года, ушла к кому-то в Саратов, и я тогда сказала сыну: забудь, у тебя двое детей и работа. И он вроде забыл.
— Полтора года назад мне пришёл судебный приказ. Алименты на ребёнка. Я сначала думал — ошибка.
— Полтора года, — сказала я. — А кредит на машину?
Он посмотрел в стол.
— Не было никакого кредита.
Я встала, взяла тряпку и стала вытирать совершенно чистую плиту. Мне надо было что-то делать руками.
— И ты платил.
— Я поехал. Хотел разобраться. Приехал — она в халате, в съёмной комнате, и на полу сидит девочка. И зовёт меня папой, потому что ей так сказали. Мам, ей три года было. Что я должен был сделать? Экспертизу заказать и объяснить ей, что я не считаюсь?
— Ты мог мне сказать.
— Мог, — согласился он. — А ты бы что сказала?
Я не ответила, потому что знала что. Я бы сказала: не смей. Я бы сказала: она тебе двоих оставила и третьего повесила. И я была бы права, и он это знал, поэтому и не сказал.
— Я ездил раз в два месяца. Один раз брал Лёшу с Милой. Помнишь, мы на рыбалку с ночёвкой ездили?
— Помню. Ты ещё щуку привёз мороженую, из магазина.
Егор усмехнулся, и лицо у него на секунду стало нормальное, а потом опять серое.
— Восемь дней назад мне позвонила Тамара Ивановна. Мать Ксении. Сказала, что Ксюша уехала ещё в июне и не возвращается, а Ася уже пятые сутки у соседки. Соседка чужая женщина, у неё свои внуки, ей это надо? Она уже собиралась звонить куда следует.
— И ты поехал.
— А кто ещё? Тамара Ивановна не может, у неё дед после инсульта лежит, она его одна ворочает. Я неделю по кабинетам бегал, чтобы мне ребёнка на руки отдали. У меня же на руках только копия свидетельства была, где я отец. Хорошо, что отец. Иначе я бы её вообще оттуда не вывез.
Он допил чай залпом и посмотрел на меня.
— Мам, мне в понедельник на работу. Отпуск кончился. Садик здесь я за две недели не сделаю, там очередь и прописка. Пусть она у тебя до сентября побудет. Месяц.
Вот тут я и сказала то, что говорить не собиралась.
— Нет.
Он моргнул.
— В смысле?
— В прямом. Егор, мне шестьдесят два. У меня двое твоих на все каникулы, огород, поликлиника два раза в месяц. Я не собираюсь поднимать третьего ребёнка. Я тебе честно говорю, пока не поздно, чтобы ты потом не удивлялся.
— Она не третий ребёнок, она на месяц.
— Все начинается с месяца.
Он встал, отнёс стакан в раковину и очень аккуратно его поставил. Он всегда так делает, когда бесится.
— Хорошо. Я её завтра увезу.
— Куда ты её увезёшь? В двушку, где мальчик с девочкой в одной комнате?
— Мам, ты определись.
Я не определилась. Утром Ася вышла на кухню в Милиной футболке до колен и спросила, можно ли ей самой насыпать сахар. И я сказала Егору: до сентября. И повторила, чтобы он услышал: до сентября, и не больше, и я это говорю не для порядка.
Он уехал в воскресенье вечером один.
Первые дни было даже тихо. Ася оказалась ребёнком, который ничего не просит. Совсем ничего. Ей надо было отдельно объяснять, что можно взять яблоко, что можно взять второе, что не надо спрашивать разрешения выйти во двор. Зайца своего она не отдавала стирать — стояла над ним, как часовой, и говорила, что от него мамой пахнет. Пахло от него, честно говоря, электричкой.
Мила ходила счастливая, как именинница. А Лёша со мной почти не разговаривал.
— Ты знал, — сказала я ему на третий день, когда он помогал мне таскать воду.
— Знал.
— Почему молчал?
Он поставил ведро и посмотрел на меня снизу вверх, но так, что это я себя чувствовала мелкой.
— Потому что папа сказал, что ты её выгонишь.
— Асю?
— Не Асю, — сказал Лёша. — Маму.
И ушёл в дом.
Я в тот вечер долго сидела на крыльце. Егор в чемодане с документами оставил папку — копии свидетельства, справки, какие-то бумажки из Саратова. Я в неё залезла, потому что мне надо было понять, во что мы влипли. И между листами лежала записка, женским почерком: «Тамара Ив.» и номер.
Я позвонила ей на следующее утро, пока дети спали.
Голос у неё был как у человека, который давно не спит нормально.
— Слушаю.
Я представилась. Сказала, что мать Егора. Что девочка у меня.
— Слава богу, — сказала она. — Я так и думала, что он к матери повезёт.
Мы проговорили минут сорок. Я узнала, что Ксения не пьёт, не колется и не сидит. Что она работала в Саратове в маникюрном салоне, потом в пекарне, потом опять в салоне. Что она уехала с мужчиной в Сочи на сезон и оттуда писала, что всё хорошо, вышлет денег, и даже раз выслала.
— Она не злая, — сказала Тамара Ивановна. — Она лёгкая. Ей вот в одну сторону подуло, она и полетела. Я с ней всю жизнь так живу.
— Она собирается за дочерью?
— Она собирается. Она всегда собирается.
И тут я сказала то, из-за чего потом полторы недели не могла заснуть.
— Тамара Ивановна, вы ей передайте, где ребёнок. Пусть она приедет и как-то решит. Так же нельзя — ни туда, ни сюда. Девочке жить надо.
Она помолчала.
— Передам.
Я положила трубку и почувствовала себя правильным человеком. Я всё сделала по-людски: не украли, не спрятали, мать знает, пусть мать и отвечает.
Ксения приехала в четверг, к вечеру.
Такси остановилось не у ворот, а чуть дальше, у столбов. Она вышла с двумя пакетами, в белых кроссовках, загорелая, худая, волосы короче, чем я помнила. Пять лет — а как будто и не было.
Дети были во дворе. Мила первая её увидела.
Я стояла на крыльце с полотенцем в руках и смотрела, как моя внучка, которая в четыре года плакала по ночам и звала маму, идёт к калитке медленно-медленно, а потом бросается и обхватывает её так, что пакеты падают на землю.
Ася не побежала. Ася отступила и спряталась за Милу. Своя дочь — спряталась.
А Лёша встал, отряхнул колени, прошёл мимо матери, не остановившись, вышел за калитку и пошёл по дороге в сторону поля.
— Лёша! — крикнула Ксения. — Лёш, ну ты чего!
Он не обернулся.
Она подняла пакеты, посмотрела на меня и сказала:
— Здравствуйте, Людмила Сергеевна.
Я позвала её в дом, потому что стоять на улице и играть в театр перед соседями я не собиралась. Она разложила на столе привезённое: платье Асе на два размера больше, наушники Миле, машинку на батарейках — Лёше, которому одиннадцатый год.
— Он вырос, — сказала она сама, глядя на машинку.
Егор приехал через два часа, весь красный, прямо с работы, даже рубашку не переодел. Он вошёл в кухню, увидел её, и я по его лицу поняла, что он не удивился ни капли. Он повернулся ко мне.
— Кто ей сказал?
— Я.
Он взял со стола ключи от машины и вышел во двор. Я вышла за ним.
— Мам, я тебя об одном попросил. Об одном.
— Ты меня попросил взять чужого ребёнка на месяц, — сказала я. — А у ребёнка есть мать. Я не имею права её прятать, и ты не имеешь.
— Я не прятал. Я собирался в сентябре подавать в суд по месту жительства ребёнка. У меня уже с юристом всё оговорено было. Мне нужно было, чтобы Ася к тому времени хоть немножко в себя пришла, чтобы она перестала на каждый хлопок дверью вздрагивать. Один месяц. А теперь она приехала, и что я сделаю? Она мать, никто её прав не лишал. Захочет — заберёт сегодня, и я даже полицию вызвать не смогу.
Он говорил тихо, и от этого было хуже, чем если бы орал.
— Я хотела как правильно, — сказала я.
— Ты хотела, чтобы это всё уехало из твоего дома, — сказал Егор. — Ты так и сказала в первый вечер. Я тебя не осуждаю, мам. Ты имеешь право. Только не надо теперь говорить «по-людски».
В тот вечер он забрал всех троих. Всех, включая близнецов, у которых до конца каникул оставалось три недели. Ксения села в машину впереди. Мила махала мне из окна. Лёша не махал. Ася смотрела на меня через заднее стекло и держала зайца обеими руками.
Дом стал такой, каким я его хотела, — тихий.
Я вымыла полы. Я перебрала шкаф. Я два дня ждала, что он позвонит, потом решила, что не позвоню первая, потом позвонила на четвёртый и услышала «мам, я не могу говорить, я на работе».
На девятый день я взяла сумку, села в автобус и поехала в город.
Дверь открыла Мила.
— Бабушка! — и сразу шёпотом: — Только у нас тут не очень.
В квартире пахло сигаретами. Ксения сидела на кухне в халате Егора и красила ногти. Ася смотрела мультики так близко к экрану, что было видно, как у неё дёргается веко. Лёша был в наушниках. Егор был на работе.
— Здравствуйте, — сказала Ксения. — Вы за внуками?
— Я посмотреть.
Она подула на ногти.
— Смотрите.
Я разогрела им еду — в холодильнике стояли три открытые упаковки пельменей и ничего больше. Пока они ели, Ксения курила в форточку и вдруг сказала, не поворачиваясь:
— Вы мне тогда сказали: если уходишь, уходи насовсем, не мотай ему душу.
— Сказала.
— Я тогда беременная была. Я не знала ещё.
— Если бы знала, что-нибудь изменилось бы?
Она подумала.
— Нет, — сказала честно. — Я бы всё равно уехала. Я тут задыхалась, Людмила Сергеевна. Мне двадцать восемь было, и вся жизнь — коляска, поликлиника и ваш сын, который приходит в девять и молчит в телефон. Я не оправдываюсь. Я просто вам говорю, что вы мне не помогли, и я вам этого не забыла.
Я села напротив неё.
— Ты Асю забирать будешь?
— Буду. Мне в Сочи надо, там место держат до пятнадцатого.
— С кем она там будет?
— С Сашей поговорю. У него квартира.
— А если Саша скажет — не надо?
Она затушила сигарету и не ответила.
Я осталась ночевать, потому что не могла оставить это всё так. Ночью Ася проснулась и заплакала — не громко, а как плачут дети, которые привыкли плакать тихо. Ксения не встала. Встал Лёша. Я из коридора видела, как он сел на край дивана и сказал ей:
— Ты чего.
— Я хочу к бабе Люде. И к Пирату.
— Мы поедем, — сказал он. — В воскресенье.
Утром Ксения курила на балконе и, когда я вышла, сказала, не глядя:
— Она всю ночь про собаку.
— Она у меня три недели прожила, — сказала я. — Привыкла.
— Ага. Три недели.
В воскресенье Егор действительно привёз их всех ко мне, всех четверых. Ксения ходила по двору в моих галошах и говорила, что помнит эту яблоню маленькой. За обедом она посадила Асю рядом, гладила её по голове, а Ася сидела прямая, как на приёме у врача, и ела аккуратно, чтобы не капнуть.
Вечером Ксения вышла со мной к сараю, где я запирала кур.
— Я поеду завтра, — сказала она. — Одна.
Я закрыла щеколду и повернулась.
— Ты уверена?
— Нет, — сказала она. — Но я себя знаю. Я её через месяц обратно повезу, а потом ещё раз повезу, и она у меня будет как чемодан. Пусть уж лучше сразу.
— Ты Егору скажешь?
— Скажу. Пусть подаёт своё это, определение места жительства. Только пусть прав меня не лишает. Я приеду. Я в сентябре приеду.
— Не приедешь ты в сентябре, — сказала я.
Она посмотрела на меня без злости.
— Может, и не приеду. Но вы ей так не говорите.
Она уехала утренним автобусом. Ася вышла её проводить до калитки, помахала — и всё. Ни слёз, ни сцены. Мила плакала громче. Лёша не вышел вообще, но потом я нашла в комнате его старый ночник в виде луны, переставленный на тумбочку с Асиной стороны.
Егор до конца августа привозил документы, справки, ездил к юристу, оформил Асю в наш поселковый садик — с сентября, младшая группа, воспитательница Оксана Павловна, дай ей бог здоровья.
Со мной он разговаривал вежливо. Здоровался, спрашивал про давление, привозил сахар и стиральный порошок, ставил в сенях и уезжал, не оставаясь на ужин. Один раз я не выдержала:
— Ты долго ещё будешь?
— Что буду?
— Вот так. Как в поликлинике.
Он застегнул куртку.
— Мам, я не обижаюсь. Я просто пока не могу, как раньше. Пройдёт.
К сестре в Анапу на зиму я не поехала — билеты сдала ещё в августе, и Валя обиделась на меня почти так же, как сын. Пират умер в сентябре, тихо, во сне, старый уже был. Ася три дня спрашивала, где он, а потом перестала.
В октябре, в субботу, мы с ней сажали под зиму чеснок. Она раскладывала зубчики по бороздке, по одному, и очень сердилась, когда я поправляла.
— Баба Люда, — сказала она, не поднимая головы. — А мама когда приедет?
Я разогнулась, посмотрела на дорогу, где ничего не было, кроме соседского забора.
— Не знаю, — сказала я. — Клади дальше, а то до темноты не успеем.
