– А как же Юна? Сердце замедлило темп. – Да, мне нет дела до нее… Тишина повисла в воздухе, гнетущая, тяжелая, длившаяся несколько мучительных минут. Он не любит меня. Я ему больше не нужна… Слезы потекли по щекам. Я осторожно выглянула из-за угла и… Все окончательно оборвалось. Андрей. Мой муж. Человек, которому родила сына. И Даша. Моя сестра. Самая родная, близкая… Они слились в поцелуе. Ее руки нежно обвились вокруг его шеи, его ладони лежали на ее талии, прижимая к себе, а их губы жадно двигались, пытаясь насытиться. Меня затрясло. Предатели! За нашими со Стасом спинами крутят роман, строят планы, используют… В этот момент сын зашевелился и громко заплакал. Андрей и сестра вздрогнули и резко обернулись. Их лица исказил страх. Секунду они просто смотрели на меня, как воры, пойманные за преступлением, а потом Даша первая вышла из оцепенения. – Юна… – ее голос дрогнул. – Это не то, что ты думаешь… Я почти усмехнулась. – Правда? – прошептала я, качая малыша, пытаясь его успокоить, хотя сама едва стою на ногах. – А что же это тогда? Андрей сделал шаг ко мне, протягивая руку, но я отстранилась. – Послушай, все не так, как кажется, – быстро заговорил он. – Это была… ошибка. Что ты услышала? – Достаточно, чтобы увидеть ваши истинные лица, – сказала с горьким смешком. Сестра бросила на Андрея взгляд, полный паники, но он продолжил: – Я… я… Ты знаешь, я люблю тебя. Я посмотрела на него, и перед глазами пронеслись все моменты нашей с ним жизни. И мне все стало ясно. Он никогда не любил меня. Любила только я… – Выйдите, мне надо переодеть сына, – мой голос прозвучал твердо. – Юна, – пропищала сестрица. – Выйдите. Оба. Немедленно. Сестра снова открыла рот, но увидев выражение моего лица, замолчала. Первым вышел Андрей, нервно зачесывая волосы назад, а за ним и Даша. Не удивлюсь, если они продолжат в коридоре… Когда дверь захлопнулась, я положила сына на кровать и принялась менять подгузник.
Пытаясь при этом принять факт, что у меня больше нет мужа…
Липучка на подгузнике оторвалась. Я взяла новый — у него тоже отошла. Или это у меня руки не держали. Тимоша смотрел в потолок и сосредоточенно сопел, как будто ничего не произошло. Для него и правда ничего не произошло.
Я застегнула комбинезон, подняла сына и вышла в коридор.
Они стояли в разных углах, как будто их развели по рингу. Даша с красными пятнами на шее. Андрей у зеркала, приглаживал волосы — он всегда так делает, когда нервничает.
– Ты куда? – спросил он.
– Гулять.
– Юна, давай поговорим.
– Открой дверь.
Он открыл.
Во дворе было холодно, по-апрельски, с мокрым ветром. Я усадила Тимошу в коляску, отошла к дальней лавочке у детской площадки и достала телефон.
Стас. Муж моей сестры. Человек, который восемь лет чинил нам краны, возил мамину рассаду и никогда не повышал голос.
Он должен знать. Прямо сейчас. Пока я еще могу говорить.
– Стас, – сказала я, когда он ответил. – Приезжай. Мне нужно тебе кое-что сказать.
В трубке помолчали. Долго. Слишком долго для человека, который ничего не подозревает.
– Я знаю, Юн.
Я сидела и смотрела, как качается пустая качель.
– Что ты знаешь?
– Все я знаю. С февраля. – Он вздохнул, и я услышала, как на его стороне гудит перфоратор. – Ты дома? Я через час освобожусь, подъеду.
Он приехал через полтора, в рабочих штанах, в белой пыли по локоть. Сел на лавку, не глядя на меня, и первым делом поправил на Тимоше одеяло.
– Как узнал? – спросила я.
– Планшет. У нас с Милой мультики, а там ее вотсап подцеплен. Февраль, третье число. Я тогда всю ночь читал. – Он потер лицо ладонью, оставив на щеке серый след. – Так что не рассказывай мне ничего. Я, наверное, побольше твоего знаю.
– И ты молчал два месяца?
– А ты бы что сделала?
– Выгнала бы.
– Ага. – Он усмехнулся, как усмехаются в поликлинике. – Куда? У меня Мила в первый класс в сентябре. У меня мать в Калуге, дом, две комнаты пустые, я туда работу ищу с марта. Мне бы до июня дотянуть, документы собрать, школу оформить. Я думал — увезу, оторву от него, там перебесится.
– Она не перебесится.
– Может, и нет. – Он посмотрел на меня в первый раз. Глаза у него были совершенно сухие и очень усталые. – Юн. Я тебя прошу. Не говори ей, что я знаю. Дай мне до июня.
Я задохнулась.
– Он ее целовал. На моей кухне. При моем сыне.
– Я понимаю, как это звучит.
– Нет, ты не понимаешь. – Меня опять затрясло. – Ты сидишь и торгуешься. Как будто это ремонт, как будто это смета.
– Я не торгуюсь, я считаю, – ровно сказал он. – Ты хочешь, чтобы всем стало так же больно, как тебе. Это нормально, я тоже хотел. Полтора месяца хотел. А потом посчитал, и оказалось, что больнее всех будет Миле.
Он поднялся, отряхнул штаны.
– Ты подумай, ладно?
– Я тебе ничего не обещаю.
– И не надо, – сказал он и пошел к машине.
Домой я вернулась, когда стемнело. Даши уже не было. Андрей вымыл посуду — всю, даже сковородку, которая стояла с утра. Он никогда не мыл сковородку.
– Я тебе поесть оставил, – сказал он.
Я взяла Тимошу и пошла в комнату.
– Юна. – Он встал в дверях. – Ну давай по-человечески. Это было три раза. Ну четыре. Это ничего не значило.
– Ты сказал ей, что тебе нет до меня дела.
– Я не так сказал.
– Я слышала.
– Ты слышала кусок, – он повысил голос и тут же сбавил, покосившись на сына. – Она меня доставала: а как же Юна, а как же Юна. Я хотел, чтобы она отстала. Люди в таких разговорах чего только не говорят.
Я смотрела на него и понимала, что он даже не врет специально. Он правда так живет: сказал — забыл, поцеловал — забыл, женился — забыл.
– Я подам на развод.
– Подавай, – легко сказал он. И добавил, спокойно, без всякой угрозы, просто сообщая: – Только квартира моя, я ее до брака взял, родители половину дали. Ты это понимаешь?
– Понимаю.
– Ну и куда ты пойдешь? К маме? Там Даша через день.
Я не ответила. Ночью подперла дверь стулом — не потому, что боялась, а чтобы он не заходил утром «просто поговорить».
Через два дня я поехала к маме.
Она открыла, увидела коляску, сумку, мое лицо — и все поняла раньше, чем я сказала первое слово. Я это заметила. Я запомнила.
– Мам. Андрей с Дашей.
Она отвернулась к плите.
– Господи.
– Ты не удивилась.
– Юночка…
– Ты не удивилась, мама.
Она долго ставила чайник, хотя он уже стоял.
– В августе. Я к ним заезжала за банками, а они с рынка ехали. Вдвоем. Стояли у ее машины. – Мама говорила в стенку. – Я себе тогда сказала: ну свояки, ну поехали за арбузом.
– И все?
– А что «все»? Ты на седьмом месяце лежала, тебе давление мерили два раза в день. Я должна была прийти и сказать: доченька, мне кажется?
– Да!
– Ну прости меня, – сказала она и заплакала. Быстро, некрасиво, как плачут пожилые женщины, — и сразу вытерла лицо кухонным полотенцем. – Живи сколько надо. Только не руби сплеча, я тебя умоляю.
Я прожила у нее три дня. На четвертый пришла Даша.
Она пришла с пакетом мандаринов, как будто мы в больнице. Мама открыла ей дверь и ушла в комнату, притворив за собой.
Я стояла в коридоре с Тимошей на руках. Даша сняла куртку, аккуратно повесила и сказала:
– Я не буду просить прощения, потому что это глупо.
– Хорошо.
– Юн, ты меня выслушай один раз, и я уйду.
– Говори.
– Он пришел сам. В ноябре. – Она смотрела мне прямо в лицо, и это было хуже всего. – Ты лежала на сохранении, он приехал к нам за дрелью и остался чай пить. Стас был на объекте. И он два часа сидел и рассказывал, какой он несчастный. Я слушала. Я его пожалела. Понимаешь? Пожалела.
– Ты полгода жалела?
– Я его люблю, – сказала она.
Мандарины лежали на тумбочке, и я почему-то только на них и смотрела.
– Ты знаешь, что самое смешное? – Даша усмехнулась, и голос у нее дернулся. – Ты всю жизнь первая. Первая замуж, первая с ребенком, первая, первая. Мама тебе холодильник помогала брать, а мне сказала «вы молодые, сами». И вот один раз, один раз в жизни, мне досталось что-то раньше тебя. Мерзко досталось. Я знаю, что мерзко.
– Тебе не досталось, – сказала я. – Тебе одолжили.
Она дернулась, как от пощечины.
И тут я сделала то, за что потом расплачивалась все лето. Я устала, я не спала три ночи, у меня ныла спина от Тимоши, и мне до одури захотелось, чтобы ей стало так же.
– Стас все знает, – сказала я. – С февраля. Читал твою переписку с планшета.
Она побелела.
– Что?
– Он собирался вывезти тебя в Калугу. Уже школу для Милы искал. Дурак, да?
Даша схватила куртку, не попала в рукав, попала со второго раза и вылетела так, что дверь ударилась о косяк. Мандарины остались на тумбочке.
Мама вышла из комнаты.
– Зачем ты?
– Не знаю.
– Юна.
– Не знаю, мам!
Тимоша заорал. Я укачивала его в коридоре и понимала, что натворила, — и все равно внутри было горячо и почти хорошо. Стыдно, но хорошо.
Дальше все посыпалось за одну ночь.
Стас, когда она приехала домой с криком, ничего не стал объяснять. Он собрал Милины вещи в две спортивные сумки, посадил дочь в машину и уехал в Калугу — в одиннадцать вечера, по трассе, не дожидаясь никакого июня. Я знаю это потому, что в час ночи он мне написал одну строчку: «Спасибо, Юн. Очень вовремя».
Даша поехала к Андрею.
Что он ей сказал, я узнала позже и от него самого. Он сказал: «Мне сейчас не до этого, я семью спасаю».
Она вернулась к маме под утро. И осталась.
Мама позвонила мне в десять и долго говорила про погоду, про то, что Тимоше нужен воздух, про соседку с четвертого. А потом сказала:
– Дочь, она же тут теперь. Куда я ее дену.
Я поняла.
– Мам, ты меня выгоняешь?
– Я вас обеих не могу, – сказала она и заплакала во второй раз за неделю.
Так я вернулась в квартиру к Андрею. Другого варианта не было: у меня на карте лежало четырнадцать тысяч и детские, а за комнату в Люберцах просили двадцать пять плюс залог.
Мы прожили под одной крышей два с половиной месяца.
Он спал на кухне, на раскладном кресле, и каждое утро складывал плед аккуратным квадратом. Он покупал продукты. Он научился менять подгузник — за три месяца до этого не умел, а тут научился. Он таскал коляску с пятого этажа, потому что лифт у нас маленький. Иногда он вставал ночью на Тимошин плач раньше меня, и я лежала и слушала, как он ходит с сыном по коридору и бубнит ему что-то про футбол.
Это было хуже скандала. Со скандалом я бы справилась.
Днем я работала. Позвонила Ларисе Марковне, у которой шила до декрета, и она дала мне надомную работу: шторы, подгибы, школьная форма — начинался сезон выпускных, и в ателье не справлялись. Машинку я поставила в комнате у окна и строчила, пока Тимоша спал, а он спал урывками. Первые деньги — одиннадцать тысяч за две недели. Я их не потратила ни на что, просто перекладывала конверт с места на место.
Заявление на развод я отнесла в мае. Андрей не спорил.
А в конце мая он подошел ко мне на кухне, когда я грела бутылочку, и сказал:
– Юн. Давай попробуем заново.
– Нет.
– Ты даже не подумала.
– Я думала два месяца.
– Я же живу с тобой в одном доме и не лезу. Я же сына мою, я же на работу в семь ухожу, чтобы тебе не мешать. – Он говорил все быстрее. – Ну что тебе еще надо? Я извинился. Я сто раз извинился. Она сама лезла, я тебе говорю, она…
Я выключила плиту.
Вот это «она сама лезла» и решило все окончательно — не тот поцелуй, не «мне нет дела до нее», а то, что он теперь спихивал на мою сестру то, чего сам себе не мог простить. Он и меня когда-нибудь так же спихнет кому-нибудь.
– Я в июле съеду, – сказала я.
Стас приехал в конце июня. Он был в Москве по документам и позвонил в дверь без предупреждения, с пакетом Милиных детских вещей: там были ползунки, погремушка-жираф и почти новая коляска-трость, разобранная и перевязанная скотчем.
Он похудел и постригся очень коротко.
– Ты извини за то сообщение, – сказал он с порога. – Я тогда злой был.
– Ты имел право.
– Да ничего я не имел. – Он прошел, сел, взял Тимошу на руки привычно, одной рукой. – Мила спрашивает про тебя. Про маму не спрашивает, а про тебя спрашивает. Странно устроены дети.
Даша ездила к ним два раза. Он ее пускал, забирал в свою комнату, оставлял с дочерью на выходные. Разводиться он не подавал.
– Ждешь? – спросила я.
– Не жду. Просто не тороплюсь. – Он покачал Тимошу. – Юн. Я вот зачем приехал. У матери дом, две комнаты пустые. Ателье в поселке нет, а население есть, все ездят в город подшивать. Ты бы за полгода клиентуру собрала.
Я молчала.
– Мила тебя любит. Тимошке воздух. Мне помощь. – Он смотрел в окно, а не на меня. – Я тебе не про то, о чем ты подумала. Ну то есть… не сразу про то.
– Стас.
– Я знаю, как это выглядит.
– Через год ты будешь смотреть на меня и видеть ее, – сказала я. – А я на Милу — и видеть его. Мы с тобой из одного колодца пить будем.
Он поставил Тимошу себе на колени и долго молчал.
– Ну да, – сказал наконец. – Я, в общем, так и думал, что ты откажешь.
– Тогда зачем спросил?
– Чтоб потом не жалеть, что не спросил.
Он допил чай, собрал пакеты, у двери обернулся:
– Коляску возьми, она хорошая. И жирафа возьми, он поет.
Комнату я нашла в Некрасовке, через две остановки от бывшего дома, — двадцать три тысячи, у женщины по имени Оксана, которая сдавала половину своей двушки и сама растила девочку-третьеклассницу. Оксана посмотрела на меня, на Тимошу, на швейную машинку в чехле и сказала: «Машинку ставь в комнате, я после десяти не сплю, мне не мешает».
Переезжать было не на чем. Грузовое такси — пять тысяч, грузчики отдельно. Я стояла над коробками, считала, пересчитывала — и позвонила Андрею на работу.
– Отвезешь? У тебя же универсал.
– Отвезу, – сказал он сразу.
Мы носили вещи вдвоем, в субботу, с восьми утра, чтоб не жарко. Кроватка, коробка с посудой, два пакета одежды, сумка с крупами, которую он молча сунул в багажник, хотя крупы были общие. Машинку он нес сам, прижав к животу, и на площадке третьего этажа сказал: «Тяжелая, зараза».
У подъезда Оксаны, когда все выгрузили, он вытер лоб и спросил:
– Ты Даше не звонила?
– Нет.
– Она мне пишет.
– Не рассказывай мне.
Он кивнул. Постоял. Достал из кармана сложенные вдвое деньги, положил на край коляски, придавил Тимошиной шапкой, чтоб не сдуло.
– Это за июль. Я в приложении подключу, чтоб само уходило.
– Хорошо.
– Я в среду приеду, погуляем с ним?
– Приезжай.
Он уехал. Я подняла последние пакеты и весь оставшийся день расставляла вещи.
Кроватку я собрала неправильно — перепутала боковины, — пришлось разбирать и собирать заново, и я успела до вечера, потому что Тимоша спал на диване, обложенный подушками.
Вечером позвонила мама. Сказала, что в августе Милу привезут к ней на неделю, Стас договорился, и что она очень бы хотела, чтобы я приехала. И что Даша уйдет в те дни к подруге, если я скажу.
Я сказала, что подумаю. Мама начала было про то, что мы все-таки семья, но потом сама себя перебила и стала спрашивать, не дует ли в комнате.
Стола в комнате не было, только тумбочка и подоконник. Я поставила машинку на подоконник, разложила чужие шторы — три пары, срок до вторника, — и села строчить, придвинув кроватку так, чтобы можно было качнуть ее ногой.
Ночью Тимоша заворочался. Я качнула, не останавливая машинку, и он затих.
