Когда я тайком отнесла его в лабораторию Екатеринбурга, врач лишь побледнел и тихо произнёс: «Если бы вы не принесли этот образец… было бы уже...
Всё началось в Екатеринбурге два месяца назад.
Мой муж Артём внезапно стал жить по странному расписанию.
Каждый вечер ровно в 19:14 он закрывал шторы, приносил мне одну и ту же тарелку густого тёмного супа и не сводил с меня глаз, пока я не съедала последнюю ложку…
На шестьдесят третий день я не смогла.
Ложка дошла до середины, и меня повело. Не тошнота даже, а какая-то серая муть, будто в голове выключили половину лампочек. Я отодвинула тарелку.
— Артём, я не буду.
— Лиз.
— Не буду. Меня от неё мутит третью неделю.
Он не закричал. Он сел напротив, аккуратно подвинул тарелку обратно и сказал ровным голосом, каким разговаривают с ребёнком в поликлинике:
— Осталось четыре ложки. Потом хоть чай, хоть что.
— Что там?
— Травы.
— Какие травы, Артём? Они чёрные.
— Сбор такой. Лиз, ну съешь ты уже, остынет — толку не будет.
Толку. Я запомнила это слово. Не «вкусно», не «полезно» — толку. Я доела четыре ложки, ушла в ванную, включила воду и просидела там минут двадцать, глядя, как он ходит по коридору мимо двери. Туда-сюда. Ждал, наверное, не вырвет ли.
Утром он ушёл в семь: у него смена, он мастер на участке, уходит рано и приходит к шести. Отвар он варил через день, в большом сером керамическом горшке с крышкой, который появился у нас в октябре вместе со всем остальным. Горшок стоял в холодильнике на нижней полке, и трогать его мне не разрешалось — «нельзя железной ложкой, только деревянной, я сам налью».
Я взяла деревянную. Налила полбанки из-под облепихового варенья, закрутила крышку, обмотала пакетом. Потом залезла в кладовку, где стояли его вещи с работы, и нашла жестяную коробку из-под печенья. В ней были плотные чёрные пакетики с надписью от руки: «Состав №7». Порошок внутри был угольного цвета, тяжёлый, с металлическим таким, сладковатым запахом. Я отсыпала ложку в другую банку и поставила коробку точно так, как она стояла — углом к стене.
В лаборатории по телефону мне сказали, что пищевые продукты на тяжёлые металлы делают три рабочих дня и стоит это шесть тысяч двести. Я сказала, что это детское питание, что боюсь подделки. Женщина на том конце даже не удивилась.
Три дня я ела его суп и запивала водой из-под крана, чтобы хоть чем-то разбавить.
Протокол пришёл на почту в четверг утром, прямо на работе. Я сижу в снабжении, у меня в тот день было двадцать шесть заявок и накладные за ноябрь, которые я, кстати, в ноябре умудрилась перепутать так, что начальница потом две недели вспоминала. Я открыла файл, посмотрела на таблицу и ничего не поняла. Цифры, единицы, «свинец», «мышьяк», рядом какие-то нормы, и напротив — числа совсем другого порядка.
Я записалась на платный приём в центр профпатологии, на пять вечера. Врач, Сергей Валентинович, сухой мужчина лет шестидесяти с очень чистыми руками, взял распечатку, посмотрел, потом поднял глаза на меня и снова опустил их в бумагу. Он читал её долго. Слишком долго для одной страницы.
— Это откуда?
— Из дома.
— Это едят?
— Я ем. Два месяца. Каждый вечер.
Он побледнел. Я всегда думала, что это оборот речи, что люди не бледнеют по-настоящему, но у него от лба до подбородка сошло всё живое.
— Улыбнитесь, — сказал он.
Я улыбнулась. Он взял лампу, посмотрел мне на дёсны, потом на ногти, потом попросил вытянуть руки вперёд.
— Голова болит? Запоры? Живот схватывает? Во рту привкус?
— Всё, — сказала я. — Я думала, это нервы. Мне в ноябре гемоглобин снижали, железо пила.
— Вот вам и железо. — Он отложил ручку. — Если бы вы не принесли этот образец, мы бы с вами встретились месяца через три. Только уже не здесь, а в неврологии, и разговаривали бы не о профилактике. Свинец не выводится сам, он ложится в кости и сидит там годами.
Я сидела и очень аккуратно дышала.
— Женщина, — сказал он ещё тише, — вы понимаете, что кто-то в вашей квартире кладёт это вам в тарелку и следит, чтобы вы доели?
Кровь на анализ у меня взяли тут же. А из клиники я поехала не домой. Я поехала в отдел на Крауля и написала заявление.
Дежурный писал медленно, переспрашивал отчество Артёма, дважды уточнил, состоим ли мы в браке и есть ли имущественные споры. Квартира была моя, бабушкина, однушка на Заводской, мы жили в ней шестой год. Я сказала: споров нет. Он посмотрел на меня, как на человека, который сам себе ещё не верит.
Домой я вернулась в девять. Артём стоял в коридоре в носках и куртке, будто собирался выходить.
— Ты где была? Телефон вне зоны.
— В поликлинике. Очередь.
— В какой поликлинике?
— В обычной. Голова болит.
Он смотрел на меня. Потом молча пошёл на кухню, и я услышала, как открывается холодильник и звякает крышка горшка.
— Я не буду.
— Лиза.
— Я поела на работе. Торт был, у Светки день рождения.
Он вышел с тарелкой в руках, и вот тогда мне стало по-настоящему страшно — не от тарелки, а от его лица. Оно было не злое. Оно было отчаянное.
— Ты ходила куда-то, — сказал он. — Ты кому-то показывала.
Я взяла куртку и ушла к сестре, в Пионерский, и всю дорогу в автобусе ждала звонка, а он не звонил. Ирина открыла дверь в халате, выслушала меня на кухне и первым делом сказала:
— Ты дура.
— Ир.
— Он тебя на руках носил, когда ты с гриппом лежала. Он тебе воду с лимоном по будильнику таскал. Какой яд, ты себя слышишь?
— Ир, там свинец. Там в бумаге написано — превышение в сотни раз.
— Значит, спроси у него, откуда бумага.
— А если он мне ответит? — сказала я. — Ты понимаешь, что я боюсь не отравы. Я боюсь, что он мне ответит.
Ночевала я у неё. Утром пятницы он был на смене, и я поехала домой одна.
Я перерыла кладовку до конца. Под жестяной коробкой лежала прозрачная папка. В ней — распечатка на двенадцать страниц, крупным шрифтом, с виньетками по краям: «Программа глубокого очищения. 12 недель. Персональный протокол». Дальше по пунктам: состав принимать в виде тёплого отвара, строго в 19:14 по местному времени, «в час убывающей печёночной активности»; окна и шторы закрыть, «состав теряет силу при уличном свете и сквозняке»; готовить только в керамике; ложка деревянная; «объекту программы содержание не раскрывать, чтобы не включалось сопротивление сознания».
Объекту программы.
Там же лежали чеки и кредитный договор. Двести сорок тысяч, на два года, оформлен девятнадцатого октября. Через четыре дня после того, как он продал свой «Солярис» и сказал, что машина всё равно ест деньги, а нам копить на ремонт.
Я разложила всё это на кухонном столе: пакетики, папку, договор, чеки, распечатку из лаборатории. Села и стала ждать.
Он пришёл в десять минут седьмого, увидел стол и остановился в дверях, не сняв ботинки.
— Ты лазила в кладовке.
— Артём, что это.
— Это не то, что ты думаешь.
— А что я думаю? — Я даже не кричала, у меня голос сел. — Ты мне два месяца варишь это в горшке и стоишь над душой, пока я не доем. Ты меня в бумаге называешь «объектом».
Он снял ботинки. Медленно, аккуратно поставил их к стене. Потом сел напротив меня — как в тот вечер, только теперь между нами лежали его бумажки.
— Помнишь, в сентябре тебе на УЗИ нашли узел? — сказал он.
Я молчала.
— Тебя записали на пункцию на четвёртое октября. Ты не пошла. Я тебе три раза говорил, ты сказала: «Артём, отстань, у половины страны такие узлы, я не собираюсь себя хоронить в тридцать четыре». Ты вообще перестала об этом разговаривать. Как отрезало. А я не перестал.
— И ты полез в интернет.
— Я полез. — Он потёр лицо ладонями. — Мне Илона Вадимовна нашлась, у неё канал, там люди пишут, у кого что ушло. Она сказала — узлы это металлы, это накопленное, это выводится за двенадцать недель, если делать точно. Батю моего в сорок девять положили с четвёртой стадией, и до этого он год ходил по врачам, и все ему говорили «наблюдаем». Наблюдали. Донаблюдались.
— И ты решил меня подлечить втихаря.
— Я решил, что ты будешь ржать, — сказал он громко, впервые за разговор. — Как ты всегда ржёшь! Я бы тебе сказал — ты бы неделю шутила про травки, а потом бы ничего не пила. Она предупредила: не говорить. Она сказала, у женщин сопротивление.
— Артём. — Я подвинула к нему протокол. — Прочитай.
Он прочитал. Взял телефон, набрал.
Она ответила сразу, у неё был мягкий, очень доброжелательный голос, и он поставил на громкую, зачем-то, — наверное, чтобы я услышала, как всё объяснится. Она сказала: «Артёмушка, вы молодец, что позвонили. Это криз выведения. Металлы, которые сидели в тканях, сейчас идут наружу, разумеется, лаборатория их видит, она же и меряет то, что выходит. Ни в коем случае не бросайте на девятой неделе, иначе всё вернётся, и уже глубже». И ещё она сказала, ласково: «Государственные лаборатории у нас, вы же понимаете, кем финансируются».
Он выключил громкую связь. Посидел.
— Она их меряет в порошке, — сказала я. — В сухом порошке из твоей коробки, который никуда из меня не выходил. Он у тебя в кладовке лежит.
Вот тут он замолчал по-настоящему. Долго. Потом встал, налил себе воды, выпил, поставил стакан и сказал:
— Я тоже его пью. Мне по мужской схеме, в капсулах, две дозы. Я с сентября.
В понедельник пришёл мой анализ. Свинец в крови в четыре с лишним раза выше верхней границы. Сергей Валентинович смотрел на цифры без всякого торжества, велел прекратить контакт с источником, сдать почки, кровь, ферритин, есть нормально, приходить раз в две недели и сказал ту фразу, которая меня добила: «Быстро отсюда ничего не уйдёт. Год будем смотреть. Может, два».
Артём сдал в тот же день, из упрямства. Через сутки ему позвонили из лаборатории и попросили перезвонить врачу. У него было почти вдвое больше моего.
Он читал результат в машине… то есть нет, машины же не было. Он читал его на остановке, стоя, при мне, и по лицу у него ходили какие-то мелкие судороги, будто он пытался сложить это с чем-то в голове и не мог. Потом сказал:
— У меня с ноября живот крутит. Я думал, гастрит.
А в среду ему позвонил участковый.
Я забыла. Я честно про это забыла — за неделю с анализами, врачами и его капсулами у меня из головы вылетело, что где-то в отделе на Крауля лежит бумага с моей подписью.
Он вошёл в комнату с телефоном в руке, и я по глазам поняла.
— Мне сейчас звонил Дмитрий Сергеевич. Из полиции. Приглашает дать объяснение. — Он говорил очень спокойно, и от этого спокойствия мне хотелось встать и выйти. — По заявлению. По твоему.
— Артём.
— Ты написала, что я тебя травлю.
— Я написала, что мне два месяца дают вещество, от которого у меня свинец в крови. Это правда.
— Ты написала, — повторил он, — что я тебя травлю. Ты пошла в милицию раньше, чем ко мне.
— Да! — Я всё-таки сорвалась. — Потому что я не знала! Потому что мне врач сказал: у вас дома человек следит, чтобы вы доели, и я сидела и вспоминала, что квартира моя, что ты кредит взял непонятно на что, что ты машину продал и соврал! Я неделю ложилась спать рядом с тобой и думала — за что.
Он ничего не стал отвечать на это. Он ушёл на кухню и вымыл всю посуду, которая там стояла, — три чашки и сковородку, — очень долго, минут двадцать.
В полицию он сходил. Я тоже сходила и написала объяснение, что оснований подозревать умысел нет. Через месяц пришёл отказ в возбуждении дела: состава преступления не установлено. Бумажку я не показала ему, положила в папку с квитанциями, а он всё равно её там нашёл, и это тоже, наверное, было хуже, чем если бы я отдала в руки.
С Илоной Вадимовной вышло, как выходит всегда. Он написал ей, что сдал кровь и хочет вернуть деньги за курс. Она ответила, что программа выполнялась с нарушениями, что он раскрыл содержание объекту и тем самым обесценил работу, и что возврат в её оферте не предусмотрен. Потом он написал ещё раз, уже без «вы». Потом его заблокировали, а канал остался, и там по-прежнему сто с чем-то тысяч подписчиков и раз в неделю выкладывают отзывы.
Он пошёл писать заявление о мошенничестве. Ему очень вежливый мальчик в отделе объяснил, что состав продавался как «травяной чай для бытового применения», что он его добровольно оплатил переводом на карту физлицу, что экспертизу надо будет делать за свой счёт и что перспективы, как бы это сказать, есть, но небольшие. Заявление у него приняли. Больше ничего оттуда не пришло.
Кредит остался. Он платит его сам, с двух подработок по выходным, и в декабре первый раз в жизни попросил у Ирины в долг восемь тысяч, а мне сказал только через неделю.
Мы не разъехались. Я думала об этом каждый вечер примерно до Нового года и до сих пор иногда думаю. Спим мы на одной кровати, разговариваем про счётчики, про его мать, про то, что надо менять смеситель. Готовит теперь он, всегда одно и то же — картошка, курица, макароны, всё максимально понятное, и он ставит тарелку и сразу уходит в комнату. Ни разу не сел напротив. Я один раз попросила: «Сядь, поешь со мной», — он сел на край табуретки, как гость.
Керамический горшок он вынес в мусорку вместе с коробкой и папкой, в один вечер, не спрашивая меня. Я видела в окно, как он идёт через двор с пакетом и как он этот пакет держит — на отлёте, за самый край, будто там что-то живое.
Двадцатого февраля мне наконец сделали ту пункцию, на которую я не пошла в октябре. Ничего страшного, минут пять, потом сиди с пластырем на шее. Артём взял отгул, приехал со мной и всё это время сидел в коридоре с моей курткой на коленях, и когда я вышла, он встал так резко, что куртка упала.
— Ну?
— Результат через неделю.
— Ага, — сказал он и подобрал куртку. — Подожду.
Мы вышли, и он придержал мне дверь, и на крыльце спросил, не холодно ли шее. Домой поехали на автобусе. Машину он продал ещё в октябре.
