— На свадьбу можете меня не ждать. Роль счастливой родственницы я играть не собираюсь, — усмехнулась Кира.
Слова прозвучали негромко, но так отчётливо, что за большим семейным столом будто кто-то выключил звук. Ещё секунду назад звенели ложки, шелестели салфетки, тётя Валентина Николаевна оживлённо рассказывала, как красиво будет смотреться общий снимок у арки из живых цветов, двоюродный брат Артём спорил с невестой о музыке, а отец жениха задумчиво кивал, хотя явно думал о чём-то своём.
Теперь все смотрели только на Киру.
Она сидела ровно, не отводя взгляда. На лице оставалась лёгкая усмешка, но пальцы крепко сжали край салфетки. Не от волнения. Скорее от желания не сказать лишнего. Лишнего за последние месяцы накопилось столько, что можно было испортить не только этот ужин, но и всю их вылизанную до блеска картинку дружной родни.
— Кир, ты сейчас серьёзно? — первым опомнился Илья.
Он сидел напротив, в новой светлой рубашке, с тем самым выражением лица, которое появлялось у него каждый раз, когда кто-то отказывался делать так, как удобно ему. Илья был младшим братом Киры. В детстве она заступалась за него во дворе, прикрывала перед родителями разбитые чашки, помогала с учёбой, водила к врачу, когда мать задерживалась на работе. А теперь он смотрел на неё так, будто она устроила каприз на ровном месте.
— Вполне серьёзно, — ответила Кира.
— Ну началось, — тихо сказала тётя Валентина Николаевна, но сказала так, чтобы услышали все. — Вот не могла ты хоть один вечер спокойно посидеть? У людей праздник впереди.
Кира медленно повернула к ней голову.
— У людей праздник, — повторила она. — А у меня, значит, репетиция роли?
— Какой ещё роли? — возмутилась тётя. — Ты сестра жениха. Тебе положено быть рядом, улыбаться, помогать. Это нормальные вещи.
— Мне последние месяцы многое было положено, — спокойно сказала Кира. — Только почему-то это вспоминали, когда нужна была я. А когда мне нужна была хоть какая-то поддержка, все сразу становились очень занятыми.
За столом снова стало тихо, только из кухни доносился тихий гул холодильника. Невеста Ильи, Алина, опустила глаза к тарелке. Она не была плохой девушкой, Кира это понимала. Но Алина слишком быстро освоилась в их родне и слишком охотно приняла правило, по которому неудобные чувства Киры можно было не замечать.
Всё началось не со свадьбы.
Если бы Киру спросили, когда именно она впервые почувствовала себя лишней, она бы назвала не этот ужин и даже не тот день, когда тётя Валентина Николаевна прислала ей список дел по подготовке торжества. Нет. Всё началось весной, когда мать Киры и Ильи попала в больницу.
Тогда все говорили правильные слова. Звонили, ахали, спрашивали, что сказали врачи. Валентина Николаевна присылала длинные сообщения с советами, какие справки нужно собрать, двоюродная сестра Оксана обещала подъехать в выходные, отец ворчал, что ненавидит больницы, но тоже обещал держаться. Илья в первые дни звонил по три раза в сутки.
А потом реальность стала не такой удобной, как сочувствие по телефону.
Нужно было ездить к матери, разговаривать с врачами, покупать лекарства, привозить чистые вещи, оформлять документы, убирать дома, готовить лёгкую еду, следить, чтобы отец не забывал поесть и не ходил по квартире с потерянным видом. И всё это постепенно оказалось на Кире.
Она работала мастером по реставрации мебели в небольшой мастерской. Работа требовала внимательности, силы рук и терпения. После смены она ехала в больницу, потом к родителям, потом домой. Иногда засыпала сидя в ванной комнате на закрытой крышке стиральной машины, потому что сил дойти до кровати уже не оставалось. Утром вставала, собирала волосы, смотрела на своё лицо в зеркало и заставляла себя не думать, что так долго не выдерживают даже самые упрямые.
Илья в тот период был занят.
Сначала у него были срочные дела на работе. Потом он помогал Алине выбирать банкетный зал. Потом у Алины заболела собака. Потом нужно было ехать знакомиться с фотографом. Потом выяснилось, что у них встреча с ведущим. Каждый раз причина звучала убедительно, особенно если не прислушиваться.
— Кир, ну ты же сильная, — говорил он в трубку. — Ты рядом с мамой спокойнее общаешься. Я приеду в субботу.
В субботу он приезжал на двадцать минут, приносил сок, спрашивал, что нового, фотографировал для себя список лекарств и уезжал, потому что Алина ждала его у торгового центра.
Кира не устраивала сцен. Она тогда ещё верила, что в семье бывают периоды, когда один тащит больше, а потом остальные обязательно подставят плечо. Просто сейчас так сложилось. Просто Илья растерялся. Просто отец не умел справляться с болезнями близких. Просто тётя далеко живёт. Просто у Оксаны дети. У каждого находилось своё «просто», и только у Киры не было ни одного.
Мать выписали через месяц. Она стала слабее, медленнее, чаще молчала. Кира перевезла к родителям часть своих вещей, чтобы ночевать у них несколько раз в неделю. Покупала продукты, разбирала медицинские бумаги, записывала мать на обследования, следила, чтобы отец не забывал оплатить коммунальные счета.
Именно тогда Валентина Николаевна впервые заговорила о свадьбе.
Она приехала к родителям Киры в воскресенье, когда мать впервые смогла выйти на кухню и посидеть со всеми за столом. Кира тогда нарезала овощи, отец раскладывал хлеб, Илья с Алиной принесли торт из кондитерской. Все старались выглядеть бодро. Даже мать улыбалась, хотя у неё заметно дрожала рука, когда она брала чашку.
— Вот теперь можно и о хорошем поговорить, — торжественно сказала Валентина Николаевна. — Илюша с Алиной дату выбрали. В августе свадьба.
Мать расплакалась сразу. Не громко, без театра, просто закрыла лицо ладонью и несколько раз кивнула. Кира подошла, осторожно обняла её за плечи. Илья сиял. Алина показывала фотографии ресторана в телефоне. Отец оживился, начал спрашивать про гостей.
Кира тогда тоже улыбалась. Искренне. Несмотря на усталость, несмотря на то что последние недели ходила как заведённая, она правда радовалась за брата. Ей хотелось верить, что в их доме снова появилось что-то светлое.
Но уже через несколько дней свадьба перестала быть радостной новостью и превратилась в очередной список обязанностей.
Сначала Алина попросила Киру посмотреть старый деревянный сундук, который они хотели поставить в зоне подарков. Кира разбиралась в дереве и могла быстро привести вещь в порядок.
— Там только крышку подтянуть, — сказала Алина. — И чуть освежить. Ты же умеешь.
Кира приехала после работы, увидела рассохшиеся петли, сколы, пятна от сырости и поняла, что «чуть освежить» здесь не получится. Она провела с сундуком три вечера. Отшлифовала поверхность, укрепила крепления, подобрала безопасное покрытие. Когда принесла готовую вещь, Алина хлопнула в ладоши и сказала, что это идеально для фотографий.
Спасибо прозвучало быстро, на ходу. Уже через минуту Валентина Николаевна спросила:
— Кирочка, а ты ещё можешь рамку для плана рассадки сделать? В твоём стиле, чтобы дорого смотрелось.
Потом появились таблички для столов, деревянная коробка для колец, подставка для фотографий, небольшие декоративные элементы. Кира сначала соглашалась, потому что это был брат. Потом соглашалась, потому что уже втянулась. Потом — потому что отказы почему-то воспринимались как предательство.
— Кир, ну ты же это любишь, — говорила Алина. — У тебя руки золотые. Нам у чужих заказывать как-то странно, когда своя мастерица есть.
Слово «своя» каждый раз цепляло Киру за живое. Своя — когда нужно сделать красиво. Своя — когда нужно привезти, отвезти, придумать, исправить. Но когда ей самой нужно было, чтобы кто-то побыл с матерью хотя бы один вечер, все сразу вспоминали о личных делах.
Однажды Кира попросила Илью приехать к родителям в пятницу. Ей нужно было доделать заказ, который она уже дважды переносила из-за больницы. Работа была важной: старый комод с резными фасадами, капризный материал, клиент ждал давно. Кира не любила подводить людей.
— Илья, побудь с мамой пару часов. Просто проследи, чтобы она не вставала без надобности. Папа поехал к врачу, я не успеваю разорваться.
— В пятницу не могу, — ответил брат. — Мы с Алиной едем смотреть костюм.
— Костюм можно посмотреть в субботу.
— Нельзя. Там запись.
— Какая запись в магазине одежды?
Илья раздражённо выдохнул.
— Кир, ну не начинай. Ты так говоришь, будто моя свадьба — ерунда.
Кира тогда стояла в мастерской, держа телефон плечом, а пальцами пыталась снять засохший слой лака с детали. Она несколько секунд молчала, потом очень спокойно сказала:
— Я говорю о маме.
— Я понял. Но ты же рядом. А мне тоже нужно жить.
Эта фраза надолго осталась в голове Киры. «Мне тоже нужно жить». Как будто у неё самой жизни не было. Как будто она была не человеком, а удобной прочной полкой, на которую можно положить всё тяжёлое и не проверять, выдержит ли.
За несколько недель до семейного ужина случилась история с платьем матери.
Мать Киры всё ещё восстанавливалась и переживала, что на свадьбе будет выглядеть плохо. Она похудела, стала сутулиться, стеснялась медленной походки. Кира предложила выбрать ей удобное красивое платье, спокойное, без лишней вычурности. Они поехали в магазин вдвоём. Мать долго рассматривала себя в зеркале, поправляла рукав, просила не торопить. Кира терпеливо ждала.
В итоге они нашли тёмно-синее платье с аккуратным кроем. Мать в нём сразу выпрямилась. Лицо стало мягче, глаза ожили.
— Я в нём похожа на себя прежнюю, — тихо сказала она.
Кира улыбнулась и сжала её руку.
Вечером фотографию платья отправили в семейный чат. Через десять минут Валентина Николаевна написала:
«Темновато для свадьбы. На фотографиях будет мрачно».
Следом Алина добавила:
«Может, что-то светлее? У нас концепция нежная».
Кира смотрела на экран и чувствовала, как у неё напряглись плечи. Мать, сидевшая рядом, тоже увидела сообщения. Она сразу убрала телефон экраном вниз.
— Может, правда другое надо? — спросила она.
— Не надо, — резко ответила Кира, но тут же смягчила голос. — Тебе в нём хорошо. Остальное неважно.
Но оказалось, что важно. Через день Илья позвонил и осторожно попросил:
— Кир, только не злись. А можно маму всё-таки уговорить на светлое? Алина переживает за общую картинку.
Кира положила на стол кисть, которой покрывала деревянную деталь, и закрыла банку с составом.
— Илья, мама после больницы впервые выбрала вещь, в которой ей не хочется прятаться. Ты правда сейчас просишь меня отнять у неё это из-за общей картинки?
— Ну ты опять всё драматизируешь.
— Нет. Я называю вещи своими именами.
— С тобой невозможно разговаривать, когда ты в таком настроении.
— Со мной невозможно разговаривать, когда от меня ждут, что я буду молчать.
После этого в семейном чате стало непривычно тихо. Никто не извинился. Тему платья просто перестали обсуждать. Но Кира заметила, как Алина на следующей встрече оценила мать взглядом и быстро отвела глаза.
Потом была история с украшением.
У их бабушки со стороны матери когда-то была серебряная брошь с маленькими гранатами. Ничего баснословно дорогого, но вещь красивая и семейная. Бабушка подарила её Кире на восемнадцатилетие, сказав, что та умеет беречь не только вещи, но и людей. Кира хранила брошь в маленькой деревянной шкатулке. Иногда надевала на праздники, но чаще просто доставала, протирала мягкой тканью и убирала обратно.
О броши вспомнила Валентина Николаевна.
— Кирочка, — сказала она однажды, когда они все собрались у родителей, — а дай Алине бабушкину брошь на свадьбу. Будет красиво. Что-то старинное, семейное, с историей.
Кира даже не сразу поняла, что тётя говорит всерьёз.
— Нет, — ответила она.
Валентина Николаевна моргнула.
— В смысле — нет?
— В прямом. Это моя вещь. Бабушка подарила её мне.
— Да никто у тебя её не забирает. На один день.
— Я сказала нет.
Алина покраснела и попыталась улыбнуться.
— Кир, я аккуратно. Правда. Мне просто понравилась идея.
— Я понимаю, — сказала Кира. — Но брошь я не дам.
Илья нахмурился.
— Это же семейная вещь.
— Именно поэтому я не хочу превращать её в свадебный аксессуар для красивой фотографии.
— Ты сейчас Алину обидела, — сказал брат.
Кира посмотрела на него внимательно. Он не спросил, почему эта вещь для неё важна. Не вспомнил, что бабушка сама передала брошь именно ей. Не подумал, что Кира за эти месяцы и так отдала слишком много времени, сил, заботы. Он увидел только неудобный отказ.
— А меня кто-нибудь боится обидеть? — спросила Кира.
В комнате стало неловко. Отец кашлянул, мать опустила взгляд. Валентина Николаевна быстро заговорила о другом, но с того дня Кира заметила перемену. Её стали приглашать в разговоры о свадьбе не как родную сестру, а как исполнителя, которого надо держать в рамках.
С ней советовались, когда нужно было что-то сделать руками. Но когда речь заходила о гостях, рассадке, семейных фотографиях, её мнение обходили стороной.
Однажды она случайно увидела распечатанный список снимков для фотографа.
Листок лежал на столике в прихожей у Ильи, между чеками и визитками. Двадцать два пункта, аккуратно, шрифтом с засечками. «Жених и невеста у арки». «Родители жениха». «Родители невесты». «Общий кадр с родственниками жениха». «Тётя Валентина с молодыми». «Оксана, дети, качели». «Сундук с подарками, крупно». «Артём с Настей у машины». Кира прочитала список дважды. Своего имени она не нашла нигде. Ни в общем кадре, ни отдельно, ни рядом с матерью.
Она положила листок ровно так, как он лежал, и ничего не сказала. А вечером, лёжа в темноте, открыла телефон и наткнулась на публикацию Алины. Тот самый сундук, отшлифованный, с подтянутыми петлями, в тёплом свете. Подпись: «Готовим уголок подарков. Всё делаем своими руками с моим будущим мужем, потому что хочется тепла, а не магазина». Под фотографией стояли сердечки и восемнадцать комментариев с восторгами. Кира долго смотрела на свои руки, на которых ещё держался запах восковой пропитки, и всё-таки не написала ни слова.
Теперь, за столом, Илья ждал ответа.
— Я жду, — сказал он. — Объясни хотя бы. Что мы тебе такого сделали?
— Список снимков, — сказала Кира.
Илья не понял. Зато поняла Алина: она сразу выпрямилась и посмотрела на Валентину Николаевну.
— Двадцать два кадра, — продолжала Кира спокойно. — Меня там нет.
— Господи, это черновик, — быстро сказала Валентина Николаевна. — Это я набросала для фотографа, чтобы он не путался. Там половину ещё поменяют.
— В черновике нашлось место Артёму с Настей у машины. И качелям.
— Кир, ну ты серьёзно из-за бумажки? — Илья откинулся на спинку стула. — Ты будешь на всех фотографиях, никто тебя не выкидывал.
— Меня не выкидывали. Меня просто не вспомнили. Это разные вещи, но результат один.
Отец потянулся за хлебом, хотя хлеб ему был не нужен. Мать сидела очень тихо, положив обе ладони на колени.
— Я, между прочим, специально тебя не ставила в дневные кадры, — сказала тётя, повышая голос. — Потому что ты вечно занята, потому что ты на мать, на работу, на всё, и я не хотела, чтобы тебя ещё и по площадке гоняли. Я о тебе думала.
— Спасибо, — сказала Кира. — Только меня не спросили.
— А тебя всё время надо спрашивать? — Валентина Николаевна всплеснула салфеткой. — Раньше ты сама всё делала и молчала.
— Вот именно.
Алина заговорила негромко, глядя в тарелку:
— Кира, про сундук. Я не хотела присвоить. Просто там комментарии, и все спрашивают, а я не буду же каждому объяснять...
— Что твой муж не строгал этот сундук и что руки не твои.
— Кир, ну хватит, — сказал Илья.
— Я закончила, — сказала Кира. — Я приду, если позовут как сестру. А как реквизит — не приду. Всё, что обещала, я доделаю. Таблички, коробку для колец, подставку. Отдам за неделю. И на этом всё.
— То есть на свадьбу ты не идёшь, — уточнил брат.
— Не иду.
Мать подняла голову.
— Кирочка, — сказала она, и голос у неё дрогнул. — Ну как это, без тебя.
Вот тут Кире стало хуже всего. Она встала, поцеловала мать в висок, сказала: «Мам, я тебе всё объясню потом», сняла куртку с крючка и вышла.
Отец догнал её на площадке, между вторым и третьим этажом, где горела одна лампочка из двух и стоял чей-то велосипед.
— Ты подожди, — сказал он, придерживая перила. — Он балбес, конечно. Но свадьба одна.
— Пап, у меня весна была одна. И лето одно.
Отец помолчал.
— Я тебе тогда не помог, — сказал он не то ей, не то велосипеду. — Я больниц боюсь до тошноты. С армии.
— Я знаю.
— Ты вернись за стол.
— Нет.
Он кивнул и не стал настаивать. Внизу хлопнула дверь подъезда, и Кира пошла к остановке. Пока ждала автобус, в телефоне высветилось сообщение от Валентины Николаевны: «Ты сегодня расстроила мать. Надеюсь, ты собой довольна». Кира не ответила.
Комод она сдала через десять дней. Клиент, немолодой мужчина с длинными паузами в речи, обошёл его кругом, потрогал резной фасад, потом достал платок и вытер лицо, потому что комод был из дома его матери. Он расплатился, добавил сверху и записал номер Киры в блокнот. А через две недели позвонила женщина по фамилии Гринько, архитектор-реставратор, которая когда-то делала обмеры в их мастерской.
— Кира Сергеевна, у нас объект под Тверью. Усадебный дом, приспособление под музей. Мебель из фондов, часть родная, часть свозная. Нужен человек на столярную реставрацию, с проживанием. Три недели, с пятого по двадцать пятое августа. Я вам уже звонила в мае, вы отказались.
Кира стояла у верстака и смотрела в окно, где рабочие разгружали плитку.
— Помню.
— Сейчас можете?
Она посчитала в голове очень быстро. Свадьба шестнадцатого августа.
— Могу.
После разговора она села на табурет и просидела минут пять, ничего не делая, — редкость для неё. Потом взяла блокнот и начала писать: аптека, обследование в поликлинике на двенадцатое перенести, счета оплатить вперёд, сиделка.
Тамару Ивановну нашли через знакомую массажистку. Пятьдесят с чем-то лет, работала в неврологии, говорила короткими фразами и не сюсюкала. Кира привела её знакомиться, сама сварила суп, чтобы за столом было чем заняться, и разложила на скатерти папку: список препаратов, дозировки, телефоны врачей, копии выписок, номер отца, свой, номер Ильи. Двадцать один день, пять дней в неделю по шесть часов, выходные — на родню. Деньги Кира отдала сразу за три недели, из тех, что получила за комод.
— Дороговато, — сказал отец.
— Это мои деньги, пап.
Мать во время разговора почти всё время смотрела на клеёнку.
— Мне неудобно, — сказала она, когда Тамара Ивановна ушла. — Чужая женщина будет мне суп разогревать. Я не лежачая.
— Ты не лежачая. Она будет рядом. Это разные вещи.
— Ты из-за свадьбы уезжаешь?
— Я из-за работы уезжаю. Такие объекты бывают раз в несколько лет.
Мать кивнула, и Кира поняла, что она не поверила.
Илья приехал в мастерскую в четверг, к концу смены, когда Кира заклеивала малярным скотчем латунные накладки. Он не сел, ходил между стеллажами, брал в руки стамески и кладил не туда.
— Ты понимаешь, как это выглядит?
— Как командировка.
— Как назло. У меня свадьба шестнадцатого, а сестра уезжает пятого и возвращается двадцать пятого. Мне что людям говорить?
— Что я на объекте.
— Тётя Валя говорит, что ты это специально подстроила.
— Тётя Валя мне работу не даёт и не отменяет.
Илья остановился.
— Ты хоть представляешь, сколько мы вложили? Зал, ведущий, декор, машины. Мы полтора года копили. Алина год не покупала себе ничего. И вот главный день, а моя сестра будет пилить чужие шкафы в Тверской области.
— Столы, — сказала Кира. — Там в основном столы и два буфета.
— Не смешно.
— А я не смешу. — Она сняла перчатку. — Илюш, я в мае просила тебя об одном вечере. Одном. Ты не смог из-за записи в магазине костюмов. Я тогда доделывала комод до трёх ночи. Я не про то, чтобы ты теперь мучился. Я про то, что август у меня будет мой.
— И мама пусть сидит с посторонней бабой.
— Мама пусть сидит с медсестрой, которой я заплатила. А ты, если хочешь, приезжай в субботу. Тебе не надо ничего делать, просто быть в квартире, пока папа в гараже.
— У меня в субботу свадьба.
— Одна суббота из трёх, — сказала Кира.
Он ушёл, не договорив, и на прощание сказал, что она стала злая. Кира домыла кисти, выключила свет и поехала домой пешком, потому что вечер был тёплый и потому что впервые за много месяцев ей никуда не надо было успевать.
Второго августа позвонила Тамара Ивановна.
— Кира, я не поняла, у нас отмена?
— Какая отмена?
— Мне ваша тётя звонила. Сказала, что вы передумали, что семья справится сама. Извинялась. Я на всякий случай уточняю, у меня график.
Кира выехала к родителям в тот же вечер. Валентина Николаевна как раз была там, разбирала на кухне пакет с домашними заготовками и рассказывала про машины для кортежа.
— Вы отменили сиделку, — сказала Кира с порога.
— Я не отменяла, я сняла вопрос, — сказала тётя, не поворачиваясь. — Твоя мать плакала мне в трубку, что её сдают. Вот и всё. Мы не нищие и не бессердечные, чтобы к живой матери нанимать надзирателя.
— Мам, это правда?
Мать стояла в дверях, держась за наличник.
— Я не плакала, — сказала она. — Я сказала, что мне неловко.
— Тебе неловко, и поэтому три недели ты будешь одна с восьми до шести.
— Не одна, — вмешалась Валентина Николаевна. — Отец есть. Оксана обещала заезжать. Я сама буду каждый день звонить.
— Звонить, — повторила Кира.
— А ты не язви. Ты уезжаешь, ты и не смей теперь распоряжаться.
Кира постояла, потом достала телефон, вышла на лестницу и перезвонила Тамаре Ивановне. Договорилась на три дня в неделю — вторник, четверг, суббота, по четыре часа. Деньги пересчитали. Вернувшись, она положила на стол листок с новым графиком, придавила солонкой и сказать ничего не успела: тётя фыркнула и вышла в комнату к телевизору.
Пятого августа в шесть утра Кира ехала на автобусе, положив голову на стекло, и смотрела, как за окном заканчивается город. В усадьбе её поселили во флигеле, в комнате с чугунной кроватью и электрическим чайником. Первые два дня ушли на разбор фондов: с мебели снимали упаковку, фотографировали, описывали утраты. Пахло старым лаком, мышами и мокрой штукатуркой. Бригадиром был мужик по имени Данила Тимофеевич, шестьдесят два года, немногословный, с руками как деревянные струги; он один раз посмотрел, как Кира подгоняет вставку под ореховый шпон, и после этого перестал проверять её работу.
Она вставала в семь, работала до шести, ела в столовой при монастырской трапезной, где кормили паломников и рабочих одинаково, а вечером шла к реке и сидела там до темноты. На третий день она проспала восемь часов подряд и проснулась с ощущением, что что-то забыла. Забыла она беспокоиться.
Телефон, впрочем, работал. Двенадцатого августа Валентина Николаевна написала в общий чат восемнадцать сообщений про рассадку. Мать звонила через день и рассказывала, что смотрела передачу про Байкал и что отец купил не тот творог. Тамара Ивановна отчитывалась коротко: «Давление 130 на 80. Гуляли до лавочки и обратно. Всё спокойно».
Четырнадцатого августа, в четверть девятого вечера, позвонил отец.
— Кира. Мать упала.
Кира встала с кровати так, что чайник качнулся.
— Где, как?
— В ванной. Я в гараже был, приехал — она на полу сидит, за руку держится. Скорая была, повезли в травму. Рука. Говорят, перелом.
— Кто с ней?
— Илья поехал. Я не могу, ты знаешь. Я ждать буду тут.
Кира села обратно. Ей стало холодно в горячей комнате.
— Пап, дай мне номер травмпункта. И пусть Илья мне позвонит из приёмного.
Илья позвонил в половине двенадцатого. Голос у него был плоский, уставший.
— Перелом лучевой, без смещения. Гипс наложили. Сказали, полтора месяца.
— Она где сейчас?
— Тут, на кушетке, ждём выписку. Кир, я тут с восьми. Тут пьяный дед орёт, и мужику руку зашивают через занавеску. Я не знал, что так бывает.
— Бывает.
Он помолчал.
— Ты приедешь?
— Нет.
— Как — нет?
— У меня объект, у меня подписан договор, у меня буфет в разборе. Я приеду двадцать пятого, как собиралась.
— Ты серьёзно.
— Я серьёзно. Илюш, слушай внимательно. В сумке в прихожей, на верхней полке, синяя папка. Там выписки. Утром надо взять талон к травматологу по месту, гипс проверить на третий день. И положи в ванной резиновый коврик, я про него говорила в июне.
— Я не помню, чтобы ты говорила.
— Я говорила.
Он выругался очень тихо, не в её адрес, и отключился.
Кира вышла во двор. Ночь была ясная, из трапезной пахло хлебом, где-то ухала птица. Она стояла и заставляла себя не заказывать билет. Мысленно она была уже на автовокзале, уже в такси, уже в приёмном отделении, где точно знала, к кому подойти и какие слова сказать, чтобы врач начал разговаривать. Она умела это лучше всех в своей семье, и именно поэтому осталась.
Шестнадцатого числа она с восьми утра сводила вставки на крышке ломберного стола. В два часа дня телефон зазвонил — Оксана, впервые за лето.
— Кир, ты где вообще? Тут такое. Тётя Валя рыдает, платье не то, у тёти Люси гипс, фотограф не знает, куда её ставить...
— У мамы гипс.
— Ну да, у мамы твоей. Кир, а зачем она в этом синем? Сказали же светлое. Она в синем и с рукой на этой косынке — как с похорон человек.
Кира положила стамеску.
— Оксана, ей руку сломало, а не платье.
— Я же не в претензию. Я говорю, как выглядит.
Вечером в чат пришли фотографии. Кира просмотрела все. Арка из живых цветов действительно получилась красивой. Сундук стоял в углу, заваленный конвертами. Илья в костюме, Алина в платье с длинными рукавами, все смеются. И общий кадр — двадцать с чем-то человек на ступенях, тётя Валентина в центре, Оксана с детьми впереди, а мать чуть сбоку, в тёмно-синем, с левой рукой в белом гипсе на косынке, и она единственная на снимке не улыбается ртом, а улыбается глазами, потому что кто-то, видимо, попросил её посмотреть в камеру.
Ночью пришло сообщение от Алины: «Спасибо тебе большое за таблички, гости фотографировали. Прости, если что». А следом, через двадцать минут, длинное — от Валентины Николаевны, где было и про эгоизм, и про то, что мать плакала в машине, и про то, что «твой брат тебя больше не позовёт никуда, и правильно».
Кира ответила одно: «Поздравь их от меня». И удивилась, что ей не хочется писать больше.
Двадцать пятого августа она вернулась. Гринько на прощание сказала, что осенью в мастерской при музее откроют штатную ставку и что она хотела бы видеть на ней Киру; жильё служебное, зарплата не московская, но с надбавкой за объект. Кира сказала, что подумает, и в автобусе всю дорогу считала, во что превращается эта арифметика.
Мать она нашла на кухне. Гипс, аккуратно обмотанный бинтом по краю, лежал на столе, как что-то отдельное от неё. Отец побрился и явно старался быть полезным: сразу поставил чайник, сразу отчитался, что творог теперь берёт правильный.
— Похудела, — сказала мать. — И загорела.
— Там река.
Они посидели. Отец ушёл в комнату к телевизору, сделав звук нарочно громким.
— Мам, как это было? — спросила Кира. — В ванной.
— Тапок соскользнул. Я за штангу схватилась, а она с крючка.
— Ты в тот день одна была?
— В четверг Тамара приходила, до двух. Я потом мыться пошла, вечером, чтоб её не смущать.
Кира прикрыла глаза.
— Ты бы при ней мылась.
— Кирочка, ну как. Я взрослая женщина.
Помолчали.
— Тебе Валя звонила каждый день?
— Первую неделю. Потом реже. Ей свадьба.
— А Оксана?
— Оксана один раз заехала, привезла блины. Дети покричали, побегали, весело было. — Мать переложила гипс поудобнее. — Илюша ко мне после больницы три дня подряд приходил. Сам, без Алины. Утром до работы. Потом они уехали в Сочи на неделю, вернулись, он опять заходил.
— Хорошо.
— Кира. — Мать сказала это так, что Кира открыла глаза. — Я тебе одну вещь скажу, ты только не сердись сразу. Я в мае знала, что он не приедет. Я вообще всегда знала, что он не приедет. А ты приедешь. И мне так спокойнее было думать. Я себе говорила: у Илюши характер слабый, ему тяжело, а Кира у нас крепкая, Кира вытянет. И вот я тебя этим и подпирала, всю весну.
Кира смотрела на клеёнку с мелкими вишнями, которую она сама тут постелила года четыре назад.
— Ты понимаешь, что ты только что сказала?
— Понимаю, — сказала мать. — Я поэтому и сказала. Я на той кушетке в травме лежала, а он рядом сидел и в телефон смотрел, и мне вдруг стало стыдно. Не за него. За то, что я тебя всю жизнь считала не человеком, а опорой.
— И что теперь?
— Не знаю. Я старая и больная, я ничего не переделаю. Но врать не буду.
Кира встала, налила себе воды и выпила стоя, потому что села бы — заплакала.
Илья пришёл через четыре дня, в мастерскую, как в прошлый раз. Только теперь сел на табурет и не хватал инструменты.
— Мы с Алиной решили съезжаться в её квартиру, — сказал он. — Там ремонт надо, сентябрь-октябрь весь уйдёт. И вот я подумал... Кир, я не прошу как раньше. Я прошу нормально. Ты не могла бы опять ночевать у них два-три раза в неделю? Пока я с ремонтом.
Кира вытерла руки тряпкой.
— Нет.
Он ждал продолжения, и она продолжила:
— Я в октябре уезжаю в Тверь. Мне дают ставку в музейной мастерской. С жильём.
Илья моргнул.
— Насовсем?
— На год минимум. Дальше посмотрю.
— То есть ты нас бросаешь.
— Я уезжаю работать. Тамару Ивановну я оставляю, три дня в неделю, за неё платить будем поровну — ты, я и папа с маминой пенсии. Я посчитала, я тебе пришлю. В четвёртый день недели приезжаешь ты. Не в гости на двадцать минут, а на вечер. Если не можешь в среду — меняешься со мной, я приезжаю на выходные два раза в месяц.
— А если я не соглашусь?
— Тогда ты не согласишься. И будешь возить её к травматологу сам, и в поликлинику сам, и с папой в гараже разбираться сам. Я не буду тебя ни уговаривать, ни стыдить. Я просто буду в Твери.
Он долго молчал, крутил в пальцах обрезок шпона.
— Тётя Валя скажет, что ты нас продала за ставку.
— Скажет.
— И мать будет плакать.
— Может быть.
— Кир. — Он поднял голову. — Я в тот вечер в травме сидел четыре часа и понял, что ты это всё делала одна. Я это понял, честно. Но у меня же теперь тоже семья.
— У тебя теперь семья, — согласилась Кира. — И у меня наконец жизнь. Хорошо, что мы это вслух сказали.
Он ушёл, а через два дня написал: «Я согласен на среды. Только не каждую, иногда четверг». Кира ответила: «Годится».
Первую среду он пропустил — написал в шесть вечера, что не успевает, что привезут ламинат. Кира не стала звонить, а поехала сама, потому что мать надо было везти снимать гипс. Вторую среду он приехал. В третью, тринадцатого сентября, он привёз мать к Кире — у Киры был день рождения, тридцать четыре года, и он решил, что так будет правильно, хотя они ни о чём не договаривались. Мать вошла осторожно, оглядела прихожую, спросила, не сквозит ли из окна. Илья поставил на пол пакет с апельсинами и сразу посмотрел на часы.
— Я вас оставлю, ладно? Мне к плиточнику.
— Нет, — сказала Кира. — Я в семь ухожу.
— Куда?
— В мастерской проводы. Мне через месяц уезжать, ребята стол собрали.
Илья открыл рот и закрыл. Мать сделала вид, что рассматривает фотографии на полке.
— И что мне делать?
— Что обычно делаю я, — сказала Кира. — Суп в кастрюле, таблетки в белой коробке, вечерние после еды. В десять вызовешь такси и отвезёшь её домой.
Она надела куртку, проверила в карманах ключи и телефон, поцеловала мать в макушку и вышла на лестницу, слыша, как за дверью брат неловко спрашивает, куда поставить апельсины.
