Голос свекрови в трубке звучал бодро, с той специфической торжественностью, которую она обычно приберегала для юбилеев и чужих свадеб.
Я сидела на диване в гостиной, держа в одной руке бокал с красным сухим, а в другой — кусок пиццы. Максим лежал рядом, закинув ноги на журнальный столик, и как раз собирался включить сериал. Была пятница, восемь вечера. Наш восьмилетний сын Тёма ещё днём уехал к моей маме на все выходные. Мы впервые за месяц планировали просто лежать, есть вредную еду и ни с кем не разговаривать.
— Какая Зиночка? — Максим даже не сразу убрал ноги со стола, просто перевёл взгляд на мой телефон, который я держала на громкой связи. — Мам, ты о чём?
— Ой, ну Зинаида Петровна, моя троюродная сестра по отцу, вы её не помните, она в Мурманске жила! — затараторила Антонина Викторовна. — Они на море едут на машине. Я им сказала, что у вас огромный дом, места навалом, зачем им на трассе в клоповнике ночевать? Встречайте, они уставшие, с дороги. Покормите там, постелите. Всё, целую, мне некогда!
Связь оборвалась. Мы с мужем несколько секунд молча смотрели друг на друга. Тишину нарушил резкий, требовательный автомобильный гудок со стороны улицы. Затем ещё один.
— Она шутит? — медленно спросила я.
— По-моему, нет, — Максим сел, растерянно моргая. — Я сейчас выйду, скажу, что это какая-то ошибка. Мама вообще ничего не говорила.
Он накинул толстовку и пошёл в прихожую. Я отложила пиццу, аппетит мгновенно исчез. Подошла к окну. Около наших ворот стоял огромный, заляпанный грязью внедорожник. Возле него переминался с ноги на ногу плотный мужчина в спортивном костюме. Из пассажирской двери как раз выбиралась крупная женщина с пышной химической завивкой, громко отчитывая кого-то на заднем сиденье.
Это был наш дом. Мы строили его три года, влезли в приличную ипотеку, сами красили стены, сами собирали мебель, чтобы сэкономить. Антонина Викторовна не вложила сюда ни рубля, более того, на этапе котлована она активно отговаривала Максима от этой «авантюры», уверяя, что мы разведёмся на почве ремонта. Но когда мы переехали и благоустроили участок, свекровь внезапно начала называть его «нашей загородной усадьбой». Она любила привозить сюда своих подруг на чай, водить их по комнатам и с гордостью показывать, как «мы тут всё уютно обустроили». С этим я мирилась. Подруги приезжали на пару часов, пили чай на террасе и уезжали.
Но использовать наш дом как бесплатный мотель для незнакомых людей — это было что-то новое.
Я вышла на крыльцо как раз в тот момент, когда Максим открыл калитку.
— Ой, хозяева! — громогласно возвестила женщина с завивкой, решительно отодвигая мужа и вваливаясь на наш участок. В руках она тащила два объёмных пакета из супермаркета. — А мы уже заплутали! Навигатор всё на соседнюю улицу нас утащить норовил. Тонечка сказала, вы нас ждёте. Я — Зина, это мой Борис, а там в машине Никита, сын наш. Ник, вылезай, приехали!
Из машины нехотя вывалился долговязый подросток лет шестнадцати, не отрывая взгляда от смартфона.
— Здравствуйте, — Максим попытался перехватить инициативу, загородив собой дорожку. — Понимаете, тут вышла накладка. Мама нам ничего не сообщила о вашем приезде. Мы не готовы принимать гостей.
Зинаида остановилась. Её улыбка никуда не делась, но глаза стали колючими.
— Как это не сообщила? Мы с ней ещё в среду созванивались! Она сказала: езжайте прямо к Максику, у них гостевых спален полно, дом пустой, всё равно без дела стоит. Мы уже устали как собаки, тысячу километров отмахали. Вы нас что, на улицу выгоните?
Она мастерски включила интонацию обиженной родственницы. Борис позади неё тяжело вздохнул и демонстративно потёр поясницу.
Я посмотрела на Максима. Он не умел скандалить. Его с детства приучили, что родственникам надо помогать, что старшим нельзя дерзить, и что «маме виднее». Сейчас он явно чувствовал себя неловко перед этими уставшими людьми, которых его мать фактически обманула.
— Ладно, — сдался он, бросив на меня виноватый взгляд. — Заходите. На одну ночь что-нибудь придумаем.
Я мысленно сделала глубокий вдох. Устраивать сцену на улице перед соседями не хотелось. В конце концов, одна ночь. Утром они уедут, а с Антониной Викторовной у меня состоится очень серьёзный разговор.
Проблемы начались ещё в прихожей.
— А тапочек у вас гостевых нет? — Зинаида с сомнением посмотрела на наш чистый керамогранит, скидывая свои растоптанные кроссовки. — У меня ноги мёрзнут по плитке ходить. И сумки куда ставить? Боря, заноси чемоданы!
— У нас тёплый пол, — спокойно ответила я, наблюдая, как Борис затаскивает в наш коридор три огромных чемодана на колёсиках, дорожную сумку и пакет с какими-то банками. Казалось, они переезжают насовсем.
Никита прошёл в гостиную прямо в обуви.
— Разуйся, пожалуйста, — твёрдо сказала я.
Подросток закатил глаза, сбросил кеды прямо посреди ковра и плюхнулся на наш диван.
— Пароль от вай-фая какой? — спросил он, даже не поздоровавшись.
Зинаида тем временем по-хозяйски прошла на кухню. Окинула взглядом пустую плиту, коробку с недоеденной пиццей и наши бокалы с вином.
— А мы думали, вы нас с ужином ждёте, — в её голосе прозвучало неприкрытое разочарование. — Тоня говорила, невестка у неё хозяйственная, всегда стол ломится. У вас супчика горячего нет? У Бори язва, ему сухомятку нельзя.
— Мы вас не ждали, Зинаида, — я прислонилась к дверному косяку, скрестив руки на груди. — Супа нет. Есть пицца, если хотите. Могу чайник поставить.
— Пиццу? Боре? — она всплеснула руками. — Ну ладно, мы в дороге сосиски купили, сейчас я быстренько отварю. Кастрюльки у вас где?
Она открыла один ящик, второй, уверенно ориентируясь на моей кухне так, словно пришла сюда работать кухаркой.
Максим стоял в коридоре, растерянно наблюдая за этим нашествием. Я подошла к нему и тихо, чтобы гости не слышали, сказала:
— Позвони матери. Прямо сейчас. Узнай, что ещё она им пообещала.
Он кивнул и вышел на крыльцо. Я вернулась на кухню, где Зинаида уже выгружала из своих пакетов контейнеры с какой-то домашней едой, нарезала хлеб прямо на столешнице, проигнорировав лежащую рядом разделочную доску.
— Зинаида, доска справа, — я пододвинула к ней деревянную поверхность. — Пожалуйста, не режьте на камне.
Она хмыкнула, но хлеб переложила.
— Дом у вас, конечно, большой, но как-то пустовато, — начала она светскую беседу, закидывая сосиски в мою лучшую кастрюлю. — Мы-то думали, тут хоромы. Тоня рассказывала, у вас прямо дворец, на каждом этаже по санузлу.
— У нас один санузел на первом этаже и один на втором, — ответила я. — И дом мы строили для себя, а не для приёма делегаций.
На кухню вернулся Максим. Лицо у него было красное.
— Мама не берёт трубку, — тихо сказал он мне. — Написала в мессенджер, что она в театре, телефон отключён, просила не беспокоить.
Классика. Антонина Викторовна всегда так делала: создавала проблему и самоустранялась, оставляя нас разгребать последствия.
Когда сосиски сварились, гости уселись за наш стол. Мы с Максимом отказались составить им компанию, сославшись на то, что уже поужинали. Я налила себе чай и села на барный стул, наблюдая за ними. Борис ел шумно, причмокивая. Никита не отрывался от телефона, роняя крошки на пол.
— Так, а где мы спать будем? — вытирая рот салфеткой, спросила Зинаида. — Нам бы кровати нормальные, спины после машины отваливаются. Тоня сказала, у вас комната на втором этаже пустует, там диван хороший.
Речь шла о кабинете Максима. Там действительно стоял раскладной диван. Но гостей было трое, а полноценных гостевых спальных мест — только два.
— На втором этаже кабинет, там может лечь один человек, максимум двое, если диван разложить, — сказала я. — Но вас трое.
— А вторая комната чья? Детская? — Зинаида посмотрела наверх. — Так Тоня сказала, внук у бабушки. Мы там Никиту положим, на детской кровати, он парень неприхотливый.
У меня внутри всё заледенело. Тёма терпеть не мог, когда трогали его вещи, а его кровать была его крепостью.
— Детская заперта, — ровным тоном произнесла я. — Туда никто не пойдёт. Это личное пространство нашего сына.
Зинаида перестала жевать. Борис поднял на меня взгляд.
— В смысле заперта? — возмутилась гостья. — А ребёнку где спать? Вы предлагаете парню на полу валяться?
— В гостиной есть большой угловой диван. Он не раскладывается, но на нём вполне можно спать, он широкий. Постельное бельё я выдам. Кто-то ложится в кабинете, кто-то в гостиной. Других вариантов нет.
Зинаида посмотрела на Максима, ища поддержки.
— Максим, ну что за порядки у вас? Родственники приехали, а вы ребёнка на проходном диване укладываете.
Максим прочистил горло. Я знала этот его жест — он сейчас попытается сгладить углы.
— Зинаида Петровна, у нас правда нет других вариантов, — неожиданно твёрдо сказал он. — Аня права, детская — это комната сына, мы туда гостей не пускаем.
Я мысленно поаплодировала мужу. Зинаида недовольно поджала губы, но спорить не стала.
Выдача белья, распределение мест и очередь в ванную заняли ещё полтора часа. Борис занял санузел на втором этаже минут на сорок. Никита устроился в гостиной и до часу ночи смотрел какие-то видео без наушников, пока я не вышла и не попросила убавить звук.
Засыпали мы в напряжении.
— Утром они уедут, — прошептал Максим, обнимая меня. — Обещаю, я сам их провожу, а потом поеду к матери. Это переходит все границы.
— Надеюсь, — ответила я, хотя интуиция подсказывала мне, что так просто мы от них не отделаемся.
Утром меня разбудил запах жареного сала. Часы показывали половину девятого. Суббота. Мой единственный законный день, когда я могла спать до десяти.
Я накинула халат и вышла из спальни.
Картина на кухне была достойна картины маслом.
Зинаида в моём фартуке с лимонами стояла у плиты и переворачивала сало вилкой прямо в керамической сковороде. Половина содержимого холодильника была выставлена на стол: сыр, творог, оба контейнера с котлетами, которые я приготовила Тёме на неделю, початая банка малинового варенья. Кофе в жестянке не осталось — на столешнице стояли три кружки с бурой жижей. Борис сидел в трусах и майке, полотенце на плече, и читал что-то в телефоне. Через открытую дверь на террасу я увидела нашу сушилку, а на перилах — развешанные футболки и мужские носки.
— Проснулась хозяюшка! — обрадовалась Зинаида. — А я уже и постирушку прокрутила, машинка у вас хорошая, тихая. Садись, яичницу будешь? Я на всех делала.
— Спасибо, я не завтракаю, — сказала я. — Зинаида, во сколько вы планируете выезжать?
Она сняла сковороду с огня и посмотрела на меня с искренним недоумением.
— Куда выезжать? Нам заезд в санаторий двенадцатого. Сегодня девятое. Что мы, четыре дня по трассе будем кататься? Тоня сказала, живите, сколько надо, дом большой. Боря ещё в клинику хотел записаться, у него язва, а у вас тут гастроэнтеролог хороший, я в интернете смотрела.
— Пять дней, — уточнила я.
— Ну какие пять, четыре с половиной, — она махнула вилкой. — В среду с утра уедем, вы и не заметите.
Максим появился в дверях кухни босиком, с помятым лицом. Я коротко пересказала ему услышанное. Он потёр глаза.
— Зинаида Петровна, так не получится. Мы договорились на одну ночь.
— Мы ни на что не договаривались, — она уже разливала чай. — Мы с Тоней договаривались. Вот с Тоней и разговаривайте, я вам не нанималась семейные вопросы решать. Мне что, Боре сказать, чтобы он с язвой в машине спал?
Борис поднял голову и посмотрел на нас так, будто мы предложили ему спать под мостом.
Максим ушёл в спальню звонить матери. Я слышала через дверь только «мам, ну как ты могла» и потом долгую тишину, в которой говорила она. Он вернулся и сказал, что мама сейчас приедет и всё уладит.
Она приехала в начале двенадцатого, на такси, с тортом в коробке и с таким лицом, будто у нас тут праздник. Своим ключом открыла калитку, своим ключом — входную дверь. Ключ мы ей дали два года назад, когда уезжали в отпуск и она поливала цветы.
— Зинуля! — раскинула руки Антонина Викторовна. — Ну как вы, отдохнули? Максик, поставь чайник, я торт привезла, «Пражский», Зина такой любит.
Дальше сорок минут были воспоминания про какую-то тётю Розу, про Мурманск, про цены на бензин. Я сидела на барном стуле и ждала. Когда Зинаида с Борисом вышли покурить на террасу, я сказала:
— Антонина Викторовна, вы понимаете, что вы поселили в наш дом на пять дней людей, которых мы видим второй раз в жизни?
— Ой, ну не начинай, — она отмахнулась. — Что вам, тесно? Дом стоит пустой, комнаты закрытые. Люди в кои-то веки собрались, обиделись бы на всю жизнь. Я, между прочим, тебя выгораживала: Зина спрашивает, чего невестка стол не накрыла, а я говорю — она устала, она работает.
— Я не просила меня выгораживать.
— Аня, я мать. Максим мой сын, дом семейный, и я не собираюсь перед родней краснеть из-за твоих порядков.
Я не стала отвечать. Пошла наверх в душ и по пути заметила, что дверь детской открыта.
На Тёминой кровати лежала спортивная сумка Никиты и его джинсы. На полу, у стены, где месяц назад Максим с сыном закончили лего-космодром — Тёма собирал его весь июль, по вечерам, и никому не давал даже переставить, — валялась разобранная площадка. Башня была свёрнута набок, детали рассыпались до самого плинтуса. Никита сидел на подоконнике в Тёминых наушниках и смотрел что-то в телефоне.
— Кто открыл комнату? — спросила я.
Он вынул один наушник.
— Бабка ваша. Сказала, я тут буду. А эту фигню я не ломал, она сама, я сумку поставил, оно упало.
Я спустилась вниз. Ключ от детской лежал у меня в ящике комода, под скатертями, и Антонина Викторовна знала об этом, потому что в июне сама убирала туда бельё после стирки.
— Вы открыли детскую, — сказала я.
Свекровь резала торт.
— Открыла. Ребёнок не должен спать в проходной комнате, как в общежитии. Что я, вредительство сделала? Тёма приедет — я сама всё пропылесошу.
— Максим, — позвала я.
Он вышел из коридора. Я показала ему наверх. Он поднялся, и я слышала, как он разговаривает с Никитой, и голос у него был тонкий, будто он сам виноват. Потом он спустился, посмотрел на мать и сказал:
— Мам, ты зачем.
— Затем, что вы из ребёнка идиота делаете! — вдруг громко сказала она. — Комнату он запирает! Как в музее!
Я вышла в коридор, взяла первый чемодан и покатила его к двери. Открыла, выставила на крыльцо. Вернулась за вторым.
— Ты что делаешь? — Зинаида появилась с террасы, ещё с сигаретой в руке. — Ты что делаешь, я спрашиваю?
— Вы сегодня уезжаете, — сказала я. — Сейчас.
— Боря! Боря, иди сюда, нас выгоняют! Больного человека на трассу!
Борис пришёл и встал в проёме, широкий, красный.
— Ты, девочка, полегче, — сказал он. — Я вам не бомж.
— Вы никто из нас, — сказала я. — Никита, спускайся, вещи собери. Наушники оставь на столе.
Я взяла третий чемодан. Он был тяжёлый, зацепился колесом за порог, и в этот момент Максим молча взял его у меня из руки и вынес сам. Поставил рядом с остальными и остался стоять на крыльце.
Дальше было шумно. Зинаида кричала, что она мне это припомнит, что она всю родню оповестит, какая нам цена; Борис говорил, что за такое обращение он бы дома с людьми разговаривал по-другому; Никита сунул наушники не на стол, а всё-таки в карман, и я вытащила их у него из кармана сама. Антонина Викторовна металась между ними и нами и повторяла: «Максик, ну скажи ей», а Максим стоял на крыльце и молчал, и это молчание было первым, что он сделал для меня за все годы.
Они уехали втроём — Зинаида, Борис и Никита в своём внедорожнике, свекровь на переднем сиденье, потому что позвала их к себе. У неё двушка в Заречном и раскладное кресло.
Максим сел на ступеньку крыльца и долго ничего не говорил. Я вынесла ему воды.
— Она мне сказала: ты не мужик, — сказал он.
— Она много чего говорит.
— Ань, я знаю.
Днём я вызвала мастера по замкам. Он приехал в четыре, поменял цилиндр во входной двери и в калитке, оставил три ключа. Максим стоял рядом и смотрел, как тот работает.
— Это моя мать, — сказал он потом, уже в кухне.
— Да. И она открывает мою входную дверь, когда захочет, и комнату моего сына, когда захочет. Максим, я не хочу скандала. Я хочу, чтобы у неё не было ключа. Хочешь — отдай ей свой, только тогда я уеду с Тёмой к маме, пока вы тут разбираетесь.
Он повертел новый ключ в пальцах.
— Не надо к маме. Я ей объясню.
Тёму мы забрали в воскресенье вечером. Космодром мы собирали втроём часа два, деталей не хватало, и Тёма всё спрашивал, кто у нас был и зачем этот кто-то трогал его вещи. Максим сказал: родственники, случайно. Тёма посмотрел на него и сказал: «Больше не надо родственников».
Две недели свекровь не звонила. Максим звонил ей сам, она брала трубку и говорила ровным чужим голосом: «Всё нормально, я занята». В семейном чате, куда меня когда-то добавили и откуда я не выходила из вежливости, появилось голосовое от Зинаиды на четыре минуты. Я послушала. Половина была про нас: «дом как гостиница, а внутри пусто и холодно», «невестка выставила чемоданы на крыльцо, я такого за пятьдесят лет не видала». Вторая половина, неожиданно, была про Антонину Викторовну: три дня они у неё жили, она их кормила супом, а на четвёртый попросила освободить квартиру, потому что «Боря курит в подъезде и у неё голова». Кто-то из тёток написал «ужас какой», кто-то — «а мы всегда всех принимали». Я не ответила ничего.
В субботу, шестнадцатого, я уехала в «Ленту» за продуктами, а Тёма остался кататься на велосипеде перед домом — у нас тихая улица, дети всегда крутятся у ворот Кузнецовых, там батут. Вернулась через полтора часа. Велосипед лежал у забора, ребёнка не было. Я обошла двор, заглянула к Кузнецовым — их сын сказал, что «Тёму бабушка забрала, на машине». Максим был в гараже с наушниками, ничего не слышал.
Сорок минут я не могла до неё дозвониться. Просто гудки. Я стояла на улице с телефоном, и меня трясло так, что я не попадала пальцем по экрану, и уже начала считать, что говорить, если придётся звонить в полицию, и есть ли у меня фотография, где он в этой футболке. Потом она взяла трубку и сказала, что они в парке, что мороженое, что «ребёнок сам захотел, я же бабушка, я имею право».
— Вы не позвонили.
— А ты мне ключ поменяла и не позвонила.
Мы забрали его в семь. По дороге домой Тёма сидел на заднем сиденье и молчал, а потом спросил, правда ли, что мама выгнала бабушку из дома и теперь бабушке к нам нельзя.
— Неправда, — сказал Максим. — Бабушке можно. Бабушке нельзя увозить тебя, не сказав нам. И тебе нельзя уезжать ни с кем, даже с ней, пока мы не знаем. Понял?
— А если она сама скажет, что вы знаете?
Максим посмотрел на меня в зеркало.
— Тогда ты мне звонишь, — сказал он. — С её телефона. При ней.
В воскресенье он уехал к матери и вернулся в полночь. Сел на кухне, не разуваясь, и рассказал. Она плакала, показывала ему упаковку конкора, говорила, что её опозорили перед всей роднёй, что Зина теперь рассказывает про неё гадости, что она хотела как лучше и что она в этой семье уже никто. Он сказал ей: ключа не будет, приезжаешь по звонку, Тёму никуда не берёшь без нас. Она сказала: значит, я больше не приеду вообще. Он сказал: приезжай, только по звонку.
— И что она?
— Сказала, чтобы я передал тебе, что она тебя не проклинает. — Он усмехнулся как-то криво. — Это, видимо, был мир.
В пятницу Тёма опять уехал к моей маме — они давно собирались на дачу за сливами. Мы остались вдвоём в доме, и было странно тихо, как будто из комнат вынесли мебель. Я заказала пиццу, ту же самую, с четырьмя сырами, и открыла вино, которое так и стояло недопитое три недели. Мы посмотрели полторы серии, и я поймала себя на том, что не понимаю, кто там кому кто.
Мы не касались друг друга с той субботы. Не поссорились, просто каждый вечер находилось что-то: посуда, счёт за газ, Тёмин рюкзак к школе.
Максим забрал у меня из руки бокал, поставил на столик и сказал:
— Иди сюда.
— Я в майке с котлетами на груди.
— Мне нормально.
Он поцеловал меня неловко, в угол губ, и я сначала сидела прямо, как в гостях. Потом положила ладонь ему на шею — пульс частил — и это меня сдвинуло. Мы обнялись на диване; я сказала: «Не здесь», он спросил: «Почему», я ответила: «Потому что на нём спал Никита». Он кивнул, и мы просто ушли в спальню, закрыв дверь. Дальше без подробностей: злость за три недели, чужой чемодан в коридоре, и то, что он не отвернулся, когда я держала его лицо в ладонях.
Потом мы лежали на ковре, и по мне ходил сквозняк от террасы. Он сказал:
— Мне четырнадцать было. Приехали дядя Валера с женой, на месяц. Мать отдала им мою комнату. Я месяц спал в коридоре на матрасе, и она мне сказала: терпи, ты мужик.
— Ты никогда не рассказывал.
— А что рассказывать. — Он смотрел в потолок. — Я всё это время думал, что это нормально, а я просто ленивый и жадный, поэтому мне плохо. Аня, я в тот день на крыльце стоял и не мог понять, почему у меня руки трясутся.
— Ты чемодан вынес.
— Я двадцать лет его не мог вынести.
Я легла ему на плечо. Пицца остыла, и мы её всё равно съели, прямо на ковре, и пили тёплое вино из одного бокала, потому что второй остался у дивана.
Двадцать восьмого августа в чате появилось сообщение от Зинаиды, адресованное всем сразу: «Дорогие мои, возвращаемся с моря, отдохнули замечательно, везём всем гостинцы. Будем в Ростове тридцатого, у Максика заночуем и дальше домой». И смайлик с солнцем.
Я прочитала и положила телефон экраном вниз. Максим прочитал у себя, стоя у мойки, и я видела по его лицу, что он ищет способ, при котором никто не будет кричать. Такого способа не было.
— Я позвоню, — сказал он.
— Хочешь, я.
— Нет.
Он вышел на террасу с телефоном, и я слышала половину. Он говорил вежливо и повторялся: «Зинаида Петровна, нет. Нет, у нас не получится. Нет, дело не в кроватях. Потому что мы вас не приглашали ни в тот раз, ни сейчас. Да, я в курсе, что вы возите гостинцы. На трассе есть гостиницы нормальные, я вам скину ссылку, если надо». Потом он долго молчал, и лицо у него делалось всё темнее, и в конце он сказал: «Хорошо, пусть я такой. До свидания» — и нажал отбой.
Через двадцать минут позвонила Антонина Викторовна. Мне, не ему.
— Аня, — сказала она деловым голосом. — Одну ночь. Я тебя прошу. Они уже в дороге, они всем сказали, что заедут. Я перед сестрой опозорена, ты понимаешь, что это такое — в моём возрасте? Пусть одну ночь, я приеду и сама постелю, сама уберу, я даже готовить у вас буду. И всё, я больше слова тебе не скажу никогда, ни про дом, ни про Тёму. Хочешь, я к вам вообще ходить не буду.
— Не надо не ходить, — сказала я. — Приезжайте, когда хотите, только звоните заранее. А они не заедут.
— Из-за наушников этих, да? Из-за конструктора?
— Из-за детской.
Она помолчала.
— Значит, у тебя дверь, а у меня сестра, — сказала она. — Ну и живите со своей дверью.
Она отключилась. Максим забрал у меня телефон, посмотрел на экран, потом сел за стол и минут пять писал что-то в чате, стирал и писал заново. Потом отправил. Я прочитала со своего: «Всем привет. Наш дом принадлежит мне и Ане. Ночевать, жить и заезжать по дороге можно только тогда, когда договорились с нами лично, а не с мамой. Мама этот вопрос за нас больше не решает. Тридцатого мы никого не примем. Тёте Зине хорошей дороги».
Первые минут десять в чате не было ничего. Потом Зинаида прислала голосовое, и я не стала его открывать. Потом тётя Люда из Батайска написала: «Максим, молодец, что прямо сказал», и Зинаида вышла из чата, и через час её добавили обратно, и она снова вышла.
Тридцатого никто к нам не приехал. Тёма в тот день с утра сидел на полу в своей комнате и разбирал коробку с деталями по цветам — Максим всё-таки заказал недостающие, они пришли в маленьком пакете, и в наборе оказались лишние синие пластины, из которых сын решил делать не то, что было на картинке, а вертолётную площадку. Максим сел рядом с ним, на пол, спиной к кровати, и они начали спорить, где ставить мачту.
